Звезда экранов

Маша вернулась домой под ночь в совершенно овощном состоянии. Все уже спали, и никто не мог увидеть её покрытое клеймом тело. Эти стигмы от плети будут исчезать с её кожи ещё долго. Всё тело болезненно пылало, так ещё и кипяток, без перерыва льющийся из её глаз, плавил кожу на щеках и оставлял под красными – под цвет следов ударов – глазами чёрные размазанные пятна. Осторожно, боясь привлечь кого-нибудь огнём красных стигм, она прошла в ванную. Её отражение заставило её ужаснуться. На кого она стала похожа? Истерзанная шея с ключицами, опухшее лицо, красные глаза, тушь под ними, растрёпанные волосы, следы от зубов, от удушья, очертания кнута на некогда бархатном теле. В добавок: затёкшие руки, боль при ходьбе, страх перед грядущей секундой, ненависть к людям, которые режут её своими случайными взглядами, к съёмочной группе, – от режиссёра и второго актёра до бумщиков с осветителями – к девушке на ресепшене и, конечно же, к себе. К себе, к своей невнимательности, к своей глупости, к яркой мечте, которая ослепила её, из-за чего был подписан этот чёртов договор. Маша чувствовала, что будет сторониться экранов, сторониться туристов с фотоаппаратами и пар конфетно-букетного периода, которые фотографируются возле фонтана в парке. Вид человека с телефоном создавал ощущение, что её сфотографируют, отправят по всем чатам с подписью: «смотрите, это та самая шлюха». Прохожие будто специально смеются над ней. Они рвут её на части, решив спросить, как дойти до ближайшей станции метро или через сколько приезжает автобус по пятьдесят первому маршруту. Словно они подходят, чтобы посмотреть в эти полные ненависти ко всему глаза, ставшие такими из-за собственной невнимательности. Маша зачерпнула в ладони воду и смывала с себя слёзы и тушь. Глаза неприятно щипало, а вода из-под крана могла смыть многое, но только не позор и жгущую рассаду клейма. Она чувствовала себя всё бездушней и бездушнее. Она заполнялась пустотой. От каждого из членов семьи она хотела уйти, чтобы не смотреть в наполненные надеждами на первенца глаза отца и сестёр, считающих старшую авторитетом, но никогда ей в этом не признаются. Ей не хотелось даже идти в свою комнату, к той сестре, что утишала её полночи. Но Маша грелась верой в то, что младшая не спит, а переживает, ждёт её и тогда снова можно будет высказать ей свою новую боль. Маша впервые в жизни хотела, чтобы её отчитали. Но не отец, а порой так сильно раздрающая соседка по комнате. Пусть та будет нервничать, оскорблять, вырывать волосы, но зато передаст этим переживания за Машу и любовь к ней, в которой младшая почти никому не сознавалась. В комнате из всех звуков было только тихое сопение на чёрной кровати. Осознание того, что младшая не ждала её, так калечило побитую Машу, что хотелось вернуться на улицу и пусть там делают, что хотят. Пусть изнасилуют, заберут всё, что у неё есть, а затем безжалостно убьют. Это для неё сейчас было куда лучше, чем жить до конца своих дней и видеть презрение на лицах прохожих и чувствовать, как оно рвётся из её разрывающейся сильными ударами сердца груди. Маша снова чуть не стала лить слёзы, видя, как спокойно спит её сестра. Сейчас ей даже выговориться некому, отчего стало ещё больнее. Она рухнула на кровать прямо в колючем свитере и джинсах, чтобы за то время, что она спит, никто не увидел её болезненные следы. Но уснуть Маша явно была уже не в силах, ведь вспомнила, как с её приходом домой, пришёл понедельник, а значит, и сегодняшний поход в школу, коридоры которой кишат сексуально озабоченными парнями.

***

Третий раз подряд сон Маши словно состоял из едва прикрытых глаз. Тонкая вялая рука протёрла сухое бледное лицо, а ватные ноги, едва слушаясь, повели её в ванную. Некогда её любимая комната, в которой она могла находиться длительное время, раздражая этим всех членов семьи, но уверяя их, что красота требует жертв, сейчас была для неё местом слёз, панических атак и болезненных воспоминаний. От этой белой двери, на которой висит плакат её любимого Лазарева, её уже страшно тошнило. - Доброе утро, Маш, - сказал выходящий из гостиной Сергей Алексеевич, - ты иди в ванную, я за тобой очередь займу, - он остановился возле ванной, пропуская дочь вперёд. Маша стояла в ступоре и пустым взглядом смотрела на детский велосипед Пуговки, хранящийся в центре прихожей. Голова вращалась в перигее шеи, а комната наполнилась бликами. Её накрыли воспоминания о детстве, когда не было никаких обязательств перед режиссёром, не было сто раз проклятого ей Сергея, который доводит её до моральной и физической боли, а была только маленькая девочка Маша, которая нравится всем мальчикам в группе детского сада, три её младшие сестры, которым было пять лет, три года и год соответственно, а любимая мама не бросила их семью и душа в душу жила с отцом четырёх сестёр. Теперь даже имя отца напоминает ей о съёмках в этих проклятых фильмах. Его тоже звали Сергей и, хоть они совершенно не были похожи, в круг людей, попадающих под ненависть Маши, уже стал потихоньку вклиниваться отец. - Маша! – Чуть повысив голос, сказал перед лицом дочери Сергей Алексеевич и пощёлкал под её ухом пальцами. Маша резко моргнула, ударила себя по щекам, чем зарядила отца дозой непонимания и даже опасения. - Что говоришь? – Сухо спросила она. - Я говорю: «доброе утро». А потом сказал, что уступаю тебе очередь в ванную. И теперь вижу, что я не ошибаюсь, что первой тебя пропускаю. Маша, что случилось? Маша стояла и смотрела в одну точку на стене. - Доброе… Доброе…, - отстранённо проговорила она и пошла в сторону ванной. Только стоило ей увидеть эти стены и эту раковину, в которую стекала её кровь и слёзы, как она услышала ультразвук в ушах, плывущее потемнение в глазах и слабость во всём теле. - И-иди ты первый, - сказала Маша и как могла попыталась убежать в комнату, надеясь морально подготовить себя к походу в ванную и последующему после неё походу в школу.

***

Шестьдесят девятая школа приближалась к ненавидящей свою жизнь Маше. Ей казалось, что это её последний день в школе, ведь директриса, узнав о съёмках, не захочет держать у себя порочащую её честь перед РОНО девушку. Перед походом в школу Маша, перекрестившись и взяв силы в кулак, вышла в интернет. При виде новых бутлегерских копий фильма «сочная девушка захотела массажа» она почувствовала, как по телу скользят сотни маленьких лезвий бритвы. А стоило поставить фильтр «сначала новые», как она чуть не потеряла сознание и не умерла, в очередной раз чуть не захлебнувшись слезами. Пока она спала, фильм «муж любит, когда жена моет посуду» успел опубликоваться и разойтись кучей пиратских копий с названиями от «он трахает молодую жену на столе», заканчивая «сучка любит, когда её ебут на кухне». При виде этого у неё было желание никуда не идти. Сказать, что заболела или вовсе пойти на радикальные меры и не идти уже никуда и никогда, кроме как собственной панихиды. Но у неё, несмотря на такую тяжкую ношу, были причины жить: это её семья, которую она не перестанет любить даже в том случае, если те съедят её укоризненным взглядом. А также эту любовь поддерживало тёплое течение крови по телу при виде соседки по комнате, с которой они из-за навалившихся проблем стали близки, как никогда. Стоило только Маше пройти сквозь двери школы, как она почувствовала, что топот бегающих по коридору детских ног растопчет её моментально, если поддаться воспоминаниям о съёмках. Проблема была в том, что эти мысли никуда не уходили, а только сильнее въедались в каждую часть её тела. На всякий случай, Маша шла, держась стены. На неё бросали взгляды все учителя и знакомые парни. Она была уверена, что это связано со свободным плаванием по интернету уже двух фильмов, а не потому, что сегодня она пришла в школу в необычном для себя одеянии: на ней была не короткая блузка чуть прикрывающая пупок, не мини-юбка, чуть прикрывающая половину ляжек, не туфли на каблуках, а невзрачный свитер и джинсы, прикрывающие отпечатки плети, пятерни и засосов, а также обычные летние кроссовки, поскольку всё тело ломило и на каблуки встать было больно. Маша дошла до своего класса и села не на своё привычное место, а в самый дальний угол, надеясь, что останется незаметной для одноклассников и учителей до выпускного, который будет через месяц. Она впервые пыталась сконцентрироваться на уроке, но было настолько кюхельбекерно и тошно, что всё возвращалось к трём съёмочным дням, ночным беседам с соседкой по комнате и мыслях о том, что сегодня у неё будет новый партнёр.