Звезда экранов

Со всеми этими съёмками, с бесконечной паранойей того, что все окружающие презирают её, с болезненными следами засосов и ударов плети Маша забыла о фантастической природной красоте, присущей всем сёстрам Васнецовым. Она всегда знала об этой семейной красоте, но, некогда считавши себя самой красивой из них, уже перестала видеть в себе прекрасы лица, ног, фигуры, улыбки, голоса, смеха и всего остального. Если когда-то она параноидально мониторила своё тело, следя за каждым миллиграммом на весах, боясь вида секущегося волоса, опасаясь каждого движения пальцев, способными сломать ноготь и стараясь подбирать одежду, соответствующую той, что красуется на страницах Космополитена, то сейчас она совершенно невзрачна, с полным отсутствием макияжа и маникюра, а старая антрацитовая одежда сливается с её жухлой душой. Но, несмотря на свой внешний вид, Маша сделала невозможное – подняла рейтинги гниющего канала в несколько раз. Один из обычных обывателей дивана перед телевизором, пролистывая каналы, наткнулся на тот, над которым всегда насмехался под маленькую пол-литра урожая, и, увидев вместо интертеймента с придурковатым парнем миловидную девушку со сладким голосом (пусть несколько дрожащим от волнения, пережитого ранее ужаса и захватывающей её ненависти ко всему на свете (включая семью и даже соседку по комнате)), которая даже без макияжа смогла освежить давно засохший член, видевший только стокилограммовую облезшую быдловатую жену, остался смотреть на природную красоту девушки и порекомендовал своим собутыльникам насладиться взглядом с экрана от Марии Васнецовой. Очень быстро сарафанное радио увеличило аудиторию канала. Помимо трёх сотрудников радио, их жён и одного случайного зрителя, случайно натыкавшегося на канал и тут же выключавшего его, за Машей следило уже больше шестидесяти человек – друзья случайного зрителя, желающие поднять убитую сигаретами потенцию, их жёны, желающие позавидовать будоражащей Машиной красоте и их дети-спермотоксикозники. Таких цифр записывающий её сотрудник ожидать не мог. Аудитория выросла в девять раз и медленно продолжала набирать обороты. Медленно… До того момента, пока не произошёл резкий прорыв до двухсот человек, которые также стали порождать новых зрителей. - Новости кино на данный момент подходят к концу, - глядя на стоящий перед объективом суфлёр, спустя полчаса эфира подытожила наконец-то сумевшая ощутить себя счастливой Маша, - а сейчас мы расскажем о мире моды. Выбором недели стала новая французская коллекция. Платья выполнены в гот-тичес-ском с-стил-ле… Маше стало сложно говорить. От слова «готический» все мысли были посвящены только младшей сестре и её колющим словам. Сама Маша не хотела верить в то, что сама согласилась с соседкой по комнате. Не хотела верить, что её слова правильные и нужно жить дальше, как обычные сёстры, будто не было того секса. Того классного, безумного приятного, сладкого секса, который так хотелось бы повторить. Говорить Маша временно была не в силах, да и камеры стали улавливать утопающие в слезах глаза и щёки. А количество зрителей только увеличивалось и увеличивалось. Оно достигло уже четырёхсот. И вроде как её должен был без слов подбодрить единственный присутствующий в офисе работник, может, должен был завершить эфир, поговорить с Машей, а потом, когда она придёт в себя, снова запустить трансляцию. Но цифры увеличивались и увеличивались. Они уже достигали пятисот. Голова кружилась от мнимой популярности и осознания того, что директор канала вот-вот приедет и премирует его. Маша уже начала откровенно рыдать перед камерой, умоляя взглядом остановить запись, но, чем больше слёз, тем больше число зрителей и тем меньше шансов на остановку прямого эфира. От осознания позора на экранах сотен телевизоров Маша рыдала навзрыд, что стало раздражать работников в офисах за стенкой. Её страдания закончил только ворвавшийся в кабинет директор канала. - Ты чем думал, блять? – Крикнул он принявшему Машу сотруднику, вырубая эфир. - Что такое? – Испуганно зажавшись спросил его временный заместитель, - у нас же рейтинги… - На хуй идут твои рейтинги! Мы не оправимся от такого никогда! Ты взял на роль ведущей шлюху. Маша от таких слов сжала ладони в кулак, протыкая кожу, а сердце чудовищно больно било грудь с каждым ударом. - В-в-в с-смысле…? - Ты думаешь, откуда у нас такие рейтинги? Да потому что её кто-то из зрителей узнал как актрису из порно, - он посмотрел на находящуюся на грани потери сознания Машу, - ты! Выметайся на хуй отсюда, шлюха! Маша, трясясь, приподнялась со стула, но получила пощёчину от директора канала, отчего снова упала на стул, а он схватил её за шею и приподнял, сильно сдавливая кадык. - Если канал обанкротится, ты, дрянь, мне каждую копейку вернёшь. Поняла?! Маша, отведя глаза, кивнула и была снова брошена в стул на колёсиках, который от столкновения с ней откатился назад, из-за чего Маша ударилась головой об пол. Стараясь не подавать виду, она без эмоционально встала, захватила сумочку с алкоголем и вышла на улицу, с уже в который раз полными слёз глазами.

***

Маша медленно вышагивала по тротуару, рассматривая надорванные кроссовки, идущие по серой плитке, на которую периодически попадали капли слёз. Была такая дьявольская боль, что даже выпитый залпом литр скотча не сможет заглушить её. Но Маше было слишком плохо под гнётом мыслей о ночном разговоре с сестрой, которая говорила таким раздражающим нетипичным для себя нежным голосом, параллельно аккуратно вытаскивая осколки из ладони, о позоре на экранах сотен телевизоров и о том, что её уже стали узнавать по съёмкам в порно. На улице уже было два часа дня. Скорее всего, Женя и Галина Сергеевна уже вернулись домой, а вместе с ними и… она. Маше же совершенно не хотелось появляться дома. Желательно вообще никогда. Нужно срочно найти себе квартиру и хотя бы месяца два пожить в изоляции, постепенно умирая от голода, одиночества и от того, что внутренние демоны обгладывают её с ног до головы. Она заметила, как в хрущёвке недалеко от студии телеканала открылась подъездная дверь. Её придерживал грузчик, ожидая, когда его напарник занесёт в подъезд мебель. На улице было невыносимо жарко и тошно от омерзительно сладкого запаха зацветшей вчера в городе сирени, который так не подходил её убитому состоянию. Она, боясь, что в этом районе после провального телеэфира её будут узнавать местные жители, тыкать пальцем и смеяться в лицо не только за смехотворную передачу, но и за съёмки в порно, опустила глаза вниз до упора и прошла в подъезд, боясь вздымания груди габаритного грузчика. Она спустилась вниз по лестнице к подвалу. Старую дверь удерживала только тонкая проволока. Затаившись и дождавшись, когда грузчики поднимутся наверх, Маша попыталась развязать проволочный узел. Но ладони у неё были изодраны, из-за чего физическая боль вышла на соревнования с моральной, однако сокрушительно проиграла ей, стоило Маше снова вспомнить слова сестры. «Давай, будто ничего не было» «Давай, будто ничего не было» «Давай, будто ничего не было» «Давай, будто ничего не было» «Давай, будто ничего не было» В Маше появилась дикая злоба на соседку по комнате. Она и раньше была. Но сейчас она стала просто вопиющей. «Давай, будто ничего не было» «Давай, будто ничего не было» «Давай, будто ничего не было» «Давай, будто ничего не было» «Давай, будто ничего не было» Маша порвала на две части металлическую нить, вошла внутрь и опустилась по двери на сырой холодный пол, не давая ей открыться своим испорченным телом. Она уткнулась лицом в колени и наконец смогла тихо проплакать, не боясь глаз улиц.

***

Маша потеряла счёт времени. Она не знала, сколько она тихо рыдает в этом подвале. Но по тому, как сорван её голос, как сильно болит голова, каким неприятным наощупь стало некогда самое красивое лицо школы, как атрофировались окончания седалища на холодном полу, Маша понимала, что рыдает неприлично долго. А боль никак не хочет уплывать по течи слёз. Маша решила выпить. Это был важный шаг в её жизни. Раньше она лишь изредка выпивала на важных семейных застольях один бокальчик шампанского, а теперь с ней литр шотландского виски и литр дешёвого пойла, от одного вида которого тянет наружу всё съеденное ранее. Маша дрожащей от холода и страха рукой достала из сумочки скотч. Это было нечто неизведанное. Целых сорок градусов, что в несколько раз больше, чем в игристом напитке, который она выпивала по два бокала в год. Выпивала не только с мамой и папой, но и с почти такой же взрослой… ей. В голове Маши, как фильм, стал крутиться обрывок сегодняшней ночи. «Давай, будто ничего не было» «Давай, будто ничего не было» «Давай, будто ничего не было» «Давай, будто ничего не было» «Давай, будто ничего не было» Маша готова была сжать бутылку так сильно, чтобы новые осколки остались в её руке, но она лишь с трудом открыла её, раздирая о крышку вчерашние раны на ладони. Она прильнула губами к горлу и сделала первый глоток. Крепкий алкоголь жёг её не подготовленный рот, а глотать Маша боялась из-за проступившего рвотного рефлекса. Но голову снова заполнили более тошнотворные мысли о съёмках в порно, о позорнейшем провале на телевидении, о том, что её узнают как дешёвую шлюху и… «Давай, будто ничего не было» «Давай, будто ничего не было» «Давай, будто ничего не было» «Давай, будто ничего не было» «Давай, будто ничего не было» Маша сглотнула, чувствуя, как горит её горло. Она так дёрнулась, что её тело чуть не вывернулось наизнанку от такого жгучего ощущения. Но это не избавило Машу от потока мыслей о сестре и прочих съёмках, а также о своей ничтожной жизни, которую она жаждала скорее завершить, чтобы не видеть взгляда ни одного человека. Она сделала ещё глоток, после которого почувствовала, как всё вокруг начинает плыть. Образы в голове становились всё более сумасшедшими, а желание не видеть никого и никогда увеличивалось. Но вместе с ним и хмель памяти о лучшем в её жизни сексе стал давить на неё. «Давай, будто ничего не было» «Давай, будто ничего не было» «Давай, будто ничего не было» «Давай, будто ничего не было» «Давай, будто ничего не было» Маша сделала третий глоток и совершенно затерялась. Тело стало так гореть, что было до невозможности жарко даже в этом холодном гараже. Она и не заметила, как быстро опустошила половину бутылки.

***

Маша даже не придала значения тому, что на улице уже ночь. Бутылку, которую наполовину с виски делила пустота, она отложила в сумку и, практически не стоя на ногах, пошла домой. Хотя бы как-то ей повезло за последние пару дней. Дом был недалеко – в паре кварталов от этого места. Но дойти до него было фантастически сложно. По пути её колени много раз посчитали площадь асфальта, а сама она с трудом поднималась и шла дальше. Точнее, шли только её ноги, а сама Маша не контролировала вообще ничего. Наконец её до ужаса пьяные глаза увидели верхние этажи родного дома. Ноги ускорились, но упали посреди детской площадки. Маша была уже не в силах подняться. Могла лишь пролежать на остывшей земле всю ночь, а наутро начать помирать от похмелья. И лучше, она считала, помирать, помирать, да и умереть наконец, чтобы больше не слышать в голове болезненные слова младшей, произнесённые мерзким нежным голосом, которым та никогда не говорила. Но её покоящиеся на земле плечи обхватили крепкие руки и поставили на ноги. Перед ней стояло двое парней и вместо того, чтобы поблагодарить их и пойти домой дальше, Маша была готова попросить изнасиловать её и убить. А лучше сначала убить. Только вот на лице одного из них она заметила болезненные царапины от ногтей. - Слышь, - обратился один из них к своему собрату, - это же та сучка, за которую какая-то больная мне лицо изодрала. Помнишь? В чёрном вся была. - Помню, помню, - он схватил Машу за горло и стал душить её, - ты ответишь за это, шлюха. Он вынул из кармана нож и сказал своему дружку: - Займись ей, а я посторожу, чтобы вторая сучка не лезла, а ты, - он приставил нож к горлу Маши, - никому не расскажешь. Поняла?! Небывало пьяная Маша кивнула, принимая свою судьбу то ли от алкоголя, то ли от полного безразличия к жизни. Один из них держал нож наготове, а второй положил Машу на живот на деревянную скамейку и спустил по ляжкам с неё джинсы. Когда ему открылось достаточно пространства он вошёл в неё и стала грубо двигать вперёд-назад. Другой, не убирая нож далеко, наблюдал за этим. У до ужаса пьяной Маши не было сил на стоны и эмоции. Только слёзы находили силы на новую течь. Когда ночную улицу заполнил звучный шлепок по упругой заднице Маши, ранее неудачно покушающийся на неё парень кончил внутрь. - Быстро ты, - сказал наблюдающий за ним, протягивая ему нож, чтобы самому насладиться Машей. Они поменялись местами и влагалище Маши занял другой, начав грубыми толчками вдалбливать её в скамейку. - Почему ты не стонешь, сука? – Удушая Машу, спросил он. Темп ускорился и пьяный парень кончил в пьяную девушку быстрее, чем первый пьяный парень. - А ты ещё быстрее, - насмехаясь, сказал стоящий рядом, держа в руках нож, которым они планировали убить младшую сестру Машу. - Пошли отсюда, - он напоследок отхлестал Машу пару раз, поправил штаны и ушёл. Маша свалилась на землю. Она думала, что в её жизни уже точно ничего не станет хуже, но только что всё стало ещё хуже. Рыдая пьяными слезами, она снова потянулась за бутылкой скотча. С каждым глотком ей всё больше и больше хотелось разбить её об голову, но когда литровая бутылка опустела, Маша лишь откинула её в сторону. Она поняла, что точно будет переезжать как можно дальше. Желательно за город. Желательно в другой федеральный округ. Желательно в лес. Желательно на тот свет. Лишь бы не видеть хоть кого-то, кто может хотя бы посмотреть на неё. Особенно не видеть тот блядский отель, блядского Андрея Брячиславовича, блядского Сергея и блядскую младшую сестру, блядские слова которой лишили Машу вообще хоть какой-то радости. Но в неимоверно пьяной голове что-то щёлкнуло и Маша, поборов литр крепкого алкоголя пошла увидеть сестру в последний раз.