Грань Верности

Он любил его не за глаза, не за руки,

не за улыбку, а за всю ту бесконечность,

которую он открывал перед

ним одним своим присутствием

*** Тишина некогда холодной, почти стерильной комнаты теперь была наполнена совсем иными звуками. Воздух, ещё недавно пропитанный запахом бинтами и тревоги, теперь вибрировал от едва уловимых, интимных вздохов, что срывались с приоткрытых губ и тонули в сплетении разгорячённых тел. Эти тихие, прерывистые выдохи были единственными нотами в симфонии ночи — негромкими, но такими красноречивыми, такими полными той самой томной нежности, что заполнила собой каждый уголок спальни. Холодный ночной ветерок, бесцеремонно врывавшийся через распахнутую дверь балкона и ещё недавно заставлявший Джона поёживаться, теперь словно потерял свою власть. Он касался разгорячённой, влажной кожи, но его ледяное дыхание тонуло в жаре, исходившем от двух сплетённых тел, растворялось в атмосфере абсолютного, уютного тепла, которое они создали вдвоём. Никто из них не замечал этого холода — их внутренний огонь пылал так ярко, что способен был согреть целую вселенную. Казалось, будто само время, этот неумолимый бегун, наконец, остановило свой бег. Оно замерло, затаило дыхание, наблюдая за этим хрупким, сладким и таким нежным мгновением, которое двое вырвали у судьбы посреди хаоса потерь и боли. Лололошка, словно сомнамбула, пойманная в сети самого сладкого сна, не упускал ни единой секунды дарованного ему шанса. Его губы, горячие и влажные, нежно, но настойчиво исследовали каждый сантиметр шеи господина, скользя по пульсирующей жилке, касаясь чувствительной ямочки за ухом, зарываясь в мягкие волосы на затылке. Он не просто целовал — он смаковал. Медленно, со знанием дела, как дегустатор самого изысканного вина, желая растянуть это мгновение в бесконечность, выпить его до дна, не проронив ни капли. Он хотел для Джона не просто удовольствия — это было бы слишком банально. Он хотел подарить ему *эйфорию*. То состояние, когда тело перестаёт принадлежать реальности, когда каждое прикосновение отзывается взрывом в нервных окончаниях, а сознание тонет в тёплом, пульсирующем омуте блаженства. Лололошка желал погрузить господина в этот океан чувственности настолько глубоко, чтобы тот забыл, где заканчивается его кожа и начинаются губы Лололошки. Чтобы каждая клеточка тела Джона, каждый нерв, каждый мускул научился отзываться только на него, жаждать только его прикосновений. И для этого убийца использовал не только нежность. Его зубы, острые и опасные, слегка смыкались на нежной коже шеи, чуть оттягивая её, дразня, причиняя ту тонкую, едва уловимую грань боли, что только разжигает страсть. Он оставлял за собой следы — яркие, алые засосы, которые под его искусными губами расцветали на бледной коже, как маки на снегу. Он знал, что к утру они превратятся в тёмные, насыщенные синяки, которые будут гореть под тканью рубашки.. Это было визуальным, неоспоримым доказательством для всего мира, для любого, кто посмеет взглянуть на Джона с вожделением. Метки были клеймом собственника, выжженным на самой видной части тела господина. Знаком, кричащим без слов: «Этот человек занят. Они должны были сходить долго, очень долго, превращаясь из багровых в синие, из синих в желтоватые, оставаясь заметными, напоминая и Джону, и всем окружающим, что убийца окончательно и бесповоротно заявил права на своего господина. Джон, погружённый в омут наслаждения, изо всех сил пытался сохранить остатки контроля над собой. Его ладонь, дрожащая, прижалась к собственным губам, пытаясь заглушить те постыдные, как ему казалось, звуки, что рвались из самой глубины его естества. Каждый стон, каждый сдавленный вздох казался ему слишком откровенным, унизительным, слишком... *человечным*. Он кусал губы, сжимал зубы, но сквозь пальцы всё равно прорывались эти пошлые, сладкие, такие непривычные для его собственных ушей звуки. Лололошка, однако, мгновенно уловил эту попытку самоконтроля, и она вызвала в нём тихое, но отчётливое недовольство. Нет, так не пойдёт. Он хотел слышать своего бога, так чтобы эти стоны, вздохи, эти полувсхлипы принадлежали только ему, наполняли комнату, терзали его слух, подтверждая, что именно он, вызывает в этом небожителе такие животные, человеческие эмоции. Он хотел слышать Джона неприкрытым, без масок, контроля, и этой дурацкой гордости, которая заставляла его прятать самое прекрасное, что у него было — его подлинность. Наклонившись к самому уху господина так, что его губы почти касались нежной раковины, Лололошка выдохнул — томно, глубоко, интимно, заставляя каждое слово вибрировать и проникать прямо в мозг: — Господин... прошу вас... не прячьте свой голос. Умоляю, он для меня — лучшая музыка. Я так... — его шёпот стал ещё тише, ещё проникновеннее, — ...так люблю его. Горячее дыхание обожгло чувствительную кожу, и по спине Джона, от шеи до самого копчика, пробежала волна мурашек, заставившая его выгнуться. С огромной, почти физически ощутимой неохотой, словно расставаясь с последним оплотом приличий, Джон всё же позволил своей руке медленно сползти с губ. Ладонь упала на подушку, обнажая раскрасневшееся лицо, прикушенную губу и тот беззащитный, полный томления взгляд, который Лололошка жаждал увидеть больше всего на свете. Убийца не упустил ни секунды. Он тут же, с хищной грацией, воспользовался этим мгновением капитуляции. Его губы нашли мочку уха господина — маленькую, нежную, идеальную мишень. Мужчина мягко, но ощутимо прикусил её, смыкая зубы ровно настолько, чтобы послать по телу Джона электрический разряд, заставляющий забыть, как дышать. А затем, не давая опомниться, его язык — горячий, властный, настойчивый — тут же принялся зализывать это место, успокаивая, дразня, доводя до исступления контрастом между острой вспышкой боли и бархатистым, влажным теплом. Джон не сдержался. Тихий, сдавленный стон вырвался из самой глубины его груди, прозвучав в тишине комнаты особенно откровенно и сладко. Этот звук, такой желанный, такой настоящий, заставил Лололошку замереть на мгновение. Его губы дрогнули в улыбке прямо у самого уха господина. Но эта улыбка... В ней не было ничего от той нежности, что он демонстрировал минуту назад. Это была жуткая, леденящая душу гримаса, исказившая черты убийцы, в этом изгибе губ, в блеске голубых глаз, читалось не просто обожание, не просто любовь. Там, за красивой маской, бушевало самое настоящее безумие. Безумие существа, для которого объект его страсти был не просто человеком, а божеством, игрушкой, добычей, смыслом и наваждением одновременно. В оскале была тьма, способная поглотить вселенную, и эта тьма сейчас, в сладкой истоме, смыкалась вокруг Джона, опутывая его неразрывными цепями безумной любви голубой луны. Но почему-то именно сейчас, когда Лололошка, сам того не осознавая, поддавшись пьянящему моменту абсолютной близости, позволил своей самой страшной, самой тёмной стороне выползти наружу — этой жуткой, безумной улыбке одержимости, — Джон не спешил отталкивать его. Не отдёрнулся, не потребовал прекратить, не включил защитный сарказм. Вместо этого он смотрел прямо в эти голубые глаза, горящие безумным огнём, и видел там не только угрозу, но и ту бездонную, всепоглощающую преданность, которую ничем другим нельзя было объяснить. В каком-то странном, почти мистическом порыве, ученый принял убийцу таким, какой он есть. Со всей его тьмой, со всем этим пугающим безумием, с этой нечеловеческой, граничащей с помешательством любовью. Потому что где-то в глубине души, , Джон помнил как сам, совсем недавно, стоял на грани. Как его собственные закидоны и странности — ледяная отстранённость, неумение проявлять чувства, погружение в себя до потери связи с реальностью — могли оттолкнуть кого угодно. Как он сам, по сути, был таким же сложным, потенциально опасным для окружающих. И Лололошка не отвернулся, не сбежал, не потребовал, чтобы Джон стал "нормальным". Он просто был рядом. Осознание этого пришло сейчас, в этот интимный, почти сакральный момент, и стало ответом. Джон решил: если уж его принимают со всей его сложной, противоречивой натурой, если его тьма не пугает этого человека, а наоборот, притягивает, то и он не имеет права отворачиваться.Доверится этому странному, опасному, безумно преданному существу, которое сейчас сжимало его в объятиях с улыбкой, способной заморозить кровь, но в глазах которого плескалась такая бездна нежности, что перекрывала весь ужас. Вместо того чтобы отстраниться, Джон чуть крепче прижался к Лололошке, впуская его тьму в своё пространство, как когда-то Лололошка это сделал сам убийца. Наконец, не оставив на шее Джона ни единого живого, нетронутого места, Лололошка оторвался от этой сладкой территории. Каждый сантиметр нежной кожи теперь был испещрён его следами — алыми засосами, мелкими отметинами от зубов, тёмными пятнами, которые к утру обещали расцвести синевой. Но это было лишь начало. Лололошка знал, что самое главное, место впереди. Его взгляд, тяжёлый и голодный, скользнул ниже, туда, где начиналась грудь Джона к Ключица. Этот изящный изгиб, хрупкая косточка, выступающая под бледной кожей, была его самым любимым, сладким уголком на теле господина. Местом, которое сводило его с ума одной только мыслью о нём. Убийца не спешил, сначала — прелюдия, достойная божества. Его пальцы, тёплые и чуть шершавые от мозолей, едва касаясь, скользнули по выступающей линии ключицы. Он медленно, с почти благоговейной нежностью, обвёл её контур, ощущая под подушечками каждый миллиметр этой кости. Вверх, по изгибу к плечу, затем обратно, к ямочке у основания шеи. Это прикосновение, лёгкое, дразнящее, было подобно первому глотку воды для умирающего от жажды. И когда убийца, не прерывая этого гипнотического движения, начал спускаться пальцами ниже, к груди, очерчивая дорожку по центру, Джон невольно вздрогнул. По его телу, от ключиц до самого низа живота, пробежала волна мурашек — предвестников того, что должно было случиться. Затем Лололошка, наконец, позволил себе то, к чему так долго готовился. Его губы, горячие и жадные, припали к ключице господина. Сначала это были невесомые, дразнящие поцелуи — едва уловимые касания, от которых по коже бежали волны мурашек, а дыхание перехватывало. Он словно пробовал её на вкус, смакуя каждый миллиметр, каждую впадинку, каждый выступ этой совершенной кости. Но нежности быстро оказалось недостаточно. Его зубы, острые и опасные, включились в игру. Лололошка слегка покусывал выступающий край ключицы, то затихая, то усиливая нажим, доводя Джона до исступления этой игрой на грани боли и наслаждения. Его язык скользил по нежному углублению между ключицами — той самой ложбинке, что сводила его с ума, — пробуя солоноватый привкус разгорячённой кожи, а затем, без предупреждения, зубы смыкались чуть сильнее, вырывая из груди господина тихий, сдавленный вздох. Джон вздрагивал каждый раз — не столько от боли, сколько от неожиданности, от этого контраста между ласкающим языком и требовательными, укусами. И вот, в очередной раз припав к этому сладкому месту, Лололошка увлёкся. Его страсть, голод, безумное желание обладать на мгновение перехлестнули через край. Он укусил сильнее, чем следовало. Зубы сомкнулись с излишней силой, и тонкая, нежная кожа Джона не выдержала напора этого хищника. Лололошка почувствовал это сразу — солоноватый, металлический привкус, пробившийся сквозь сладость кожи. Он отстранился, чтобы увидеть результат своей неосторожности. На ключице, где только что был его рот, проступили крошечные, рубиновые капельки крови. Они блестели в свете, как драгоценные камни, упавшие на бледную кожу. Картина была до боли прекрасной — и до боли пугающей. — Ай! Совсем озверел, что ли? — возмущённый возглас Джона прозвучал неожиданно громко в тишине комнаты, разрывая сладкую истому. Он, не задумываясь, шлёпнул Лололошку ладонью по макушке — не сильно, скорее символически, но с явным осуждением во взгляде. Его янтарные глаза смотрели на слугу с неподдельным упрёком, брови сошлись на переносице. Лололошка, вместо того чтобы испугаться или оправдываться виновато, посмотрел на господина своими огромными голубыми глазами, в которых сейчас не было ни капли той жуткой одержимости, что минуту назад. Там плескалось самое настоящее, почти детское выражение — смесь раскаяния, обожания и хитрой, тёплой искорки. Вылитый щенок, которого застали за поеданием хозяйских тапок, но который знает, что его всё равно простят, потому что он очень-очень старался быть хорошим. — Прошу прощения, господин, — произнёс он, и его голос звучал на удивление искренне, без тени привычной серьёзности. — Я просто… не сумел сдержаться. С этими словами он склонился обратно к ключице. Но на этот раз не для того, чтобы кусать. Его язык — мягкий, влажный, заботливый — бережно коснулся ранки. Убийца медленно, тщательно облизал выступившую кровь, с нежностью, от которой у Джона перехватило дыхание, проводя языком по краям укуса, словно пытаясь залечить нанесённую рану. — Вы слишком вкусный, — добавил он, поднимая глаза на господина и глядя на него всё тем же невинным, щенячьим взглядом, в котором, впрочем, опытный наблюдатель мог бы разглядеть тени самой бездонной, пугающей любви. Джон, глядя на это странное создание, которое только что смотрело на него с выражением побитого, но бесконечно преданного щенка, а секунду назад вгрызалось в его ключицу с голодом дикого зверя, понял одну простую истину. С этим огромным псом, в голове которого сейчас, осталась лишь одна-единственная мысль — о том, как бы ещё сильнее привязать к себе своего бога, — разговаривать бесполезно. Аргументы разума, логика, даже самые изящные словесные конструкции разбивались о стену его первобытного, сконцентрированного на одной цели желания. Джон лишь тяжело, вздохнул, закатывая глаза к потолку. — Слушай меня внимательно, — произнёс учёный, и его голос приобрёл строгие, нотки, хотя в глубине янтарных глаз предательски поблёскивал азартный огонёк. Он знал, на какие рычаги нужно давить. — Ещё раз прокусишь меня до крови, хотя бы одну чёртову капельку... и никакого секса, вообще. Будешь спать в коридоре, как нашкодившая собака. Эффект превзошёл все ожидания. Лололошка, только что выглядевший воплощением опасной грации, аж поперхнулся воздухом. Его глаза, и без того огромные, расширились до невозможных размеров, вобрав в себя весь ужас, который может испытать существо, поставившее на карту всё. Он замер, переваривая услышанное, и в его голове, словно пожарная сирена. — Господин... — выдохнул он, и его голос дрогнул с такой неподдельной искренностью, что Джон едва сдержал улыбку. В голубых глазах Лололошки, устремлённых на Джона, горела такая фанатичная решимость, что сомневаться не приходилось. Убийца просто не имел права позволить всему закончиться именно так — на этой глупой, досадной ошибке. Он долго шёл к этому моменту. Слишком много манипуляций, много тонкой, филигранной работы было вложено в то, чтобы сейчас, в эту ночь, оказаться здесь, в объятиях своего бога, и заниматься с ним любовью. Джон лишь тихо рассмеялся — тем особым, тёплым смехом, который был слышен только здесь, в этой комнате, и предназначался лишь одному-единственному существу во вселенной. Наблюдать за этой метаморфозой было поистине завораживающе. Всего минуту назад перед ним стоял опасный хищник, одержимый дикой страстью. А теперь этот же самый человек смотрел на него глазами, полными детского ужаса и фанатичной решимости, готовый клясться всеми лишь бы не лишиться главной награды. Большой, страшный пёс в одно мгновение превратился в нашкодившего, но бесконечно преданного щенка, и эта трансформация была настолько удивительной, настолько трогательной в своей абсурдности, что Джон просто не мог сдержать улыбки. Лололошка, заметив эту улыбку на лице господина почувствовал, как в груди разливается облегчение, смешанное с нежностью. Его собственные губы тоже дрогнули, расплываясь в ответной, чуть виноватой, но счастливой улыбке. И, приняв для себя твёрдое решение больше не рисковать, не искушать судьбу, он плавно, почти незаметно сместил своё внимание. С ключицы, его губы и язык скользнули ниже, туда, где начиналась грудь Джона. Убийца припал губами к центру груди, вдыхая тёплый, пряный запах разгорячённого тела господина, и начал страстное исследование, полный решимости. Сначала Лололошка действовал с почтительной осторожностью, словно боясь спугнуть хрупкую магию момента. Его пальцы, сейчас превратились в инструмент самого изысканного наслаждения. Они едва касались сосков Джона — сначала подушечками, описывая вокруг них медленные, гипнотические, заставляя нежную, чувствительную кожу покрываться мурашками, а из груди господина вырываться первые, томные вздохи. Лололошка ловил эти звуки жадно, но тут же заглушал их своими поцелуями — короткими, обжигающими, которые он рассыпал по груди, по ключицам, по шее, не давая Джону опомниться, не давая стеснению снова взять верх. Затем, когда он почувствовал, что тело господина достаточно разогрето, каждый мускул под его ласками тает и поддаётся, Лололошка перешёл к следующей фазе. Его пальцы слегка сжались, аккуратно, но уверенно сминая напряжённые бугорки сосков. Он мял их двумя пальцами — большим и указательным, — чувствуя, как они твердеют под его прикосновениями. А затем, не переставая сжимать, Лололошка чуть оттягивал их вверх, заставляя кожу груди натягиваться, создавая то сладкое, томительное напряжение, от которого перехватывало дыхание. И в этом положении, когда Джон уже был на грани, Лололошка начинал медленно, нежно, но настойчиво прокручивать их между пальцами — плавные, гипнотические вращения, от которых мысли в голове господина путались, ноги начинали подкашиваться, а низ живота стягивало тугой, сладкой пружиной желания. Это была пытка. Самая сладкая, желанная пытка в мире. Лололошка, глядя на затуманенный взгляд своего бога, на его раскрасневшееся лицо, то, как Джон кусает губы, пытаясь сдержать рвущиеся наружу стоны, чувствовал себя творцом, создающим шедевр из чистого наслаждения. После того как соски Джона, окончательно превратились в твёрдые, набухшие бусинки, чувствительные до дрожи, убийца, наконец, позволил себе то, к чему так долго готовился. Он медленно склонился и прильнул губами к левому соску — самому чувствительному, как он уже успел заметить по особой дрожи господина. Это было не просто прикосновение. Сначала его язык — горячий, влажный, настойчивый — медленно, со вкусом обвёл напряжённую вершинку, дразня, распаляя, заставляя Джона инстинктивно выгибаться навстречу этому жару. Он смаковал каждый миллиметр, вбирая в себя солоноватый привкус разгорячённой кожи и тот особый, пьянящий аромат возбуждения, что исходил от господина. Затем, не давая опомниться, в игру вступили зубы. Лололошка осторожно, прикусил сосок, чуть оттягивая его вверх, создавая то самое сладкое, томительное напряжение, от которого у Джона перехватывало дыхание. Он держал его так несколько бесконечных секунд, чувствуя, как тело господина выгибается дугой, как его пальцы впиваются в простыни, как из груди рвутся сдавленные, отчаянные звуки. И снова — посасывание. Горячий, влажный рот вбирал в себя набухшую плоть, ритмично, настойчиво, заставляя волны удовольствия расходиться по всему телу Джона, от груди до самого паха. От этих мокрых, обжигающих манипуляций Джон раскраснелся так, что его бледная кожа приобрела нежный, розоватый оттенок, особенно на щеках и груди. Он кое-как, из последних сил, сдерживал стоны, кусая губы, но они всё равно прорывались наружу — тихие, хриплые, полные той самой эйфории, которую Лололошка так жаждал услышать. Его собственный член, и без того напряжённый, дёрнулся, когда он краем глаза заметил, что член Джона тоже давно встал — твёрдый, пульсирующий, прижавшийся к низу живота, явно требуя внимания. Это зрелище, явная, неопровержимая реакция тела господина на ласки, подстегнула Лололошку ещё сильнее. Он оторвался от левого соска, удовлетворённо отмечая, как тот блестит от слюны, стал ещё больше и чувствительнее. И сразу же, не давая Джону передышки, переместился на правый. Его язык, зубы, губы повторили ту же самую, сводящую с ума программу: облизывание, покусывание, оттягивание, посасывание. Всё то же самое, с той же нежностью, настойчивостью, с желанием довести господина до исступления. Джон, зажатый между простынями и телом своего любовника, окончательно потерял счёт времени и пространству, отдавшись во власть этих сладких, всепоглощающих ощущений. Конечно, со стороны могло показаться, что Лололошка преследует лишь одну, простую и очевидную цель — довести господина до разрядки, заставить его кончить от этой сладкой, томительной игры с сосками. Но тот, кто так думал, глубоко ошибался. Для убийцы, чья любовь давно перешагнула границы здравого смысла и превратилась в одержимость, подобный примитивный финал был бы слишком мелким, недостойным его бога. Нет. Его цель была куда более грандиозной, более пугающей и прекрасной одновременно. Лололошка хотел довести Джона до такого состояния, запредельного, всепоглощающего экстаза, в котором гениальный, аналитический ум великого учёного окончательно растворится. В котором пресловутый мозг JDH, способный просчитывать судьбы государств и раскладывать на атомы сложнейшие формулы, погрузится в густой, сладкий, непроницаемый туман. Туман, где нет места логике, расчётам, сомнениям и воспоминаниям. Где есть только одно — чистое, первобытное ощущение наслаждения, накрывающее с головой. Он хотел, чтобы в этом тумане, заполненной лишь эйфорией, осталось место только для него. Чтобы мысли Джона, обычно занятые тысячью вещей одновременно, сузились до единственной точки — его прикосновений, запаха, голоса. Чтобы в тот момент, когда экстаз достигнет пика, господин забыл, кто он такой, забыл о своей сестре, своей боли, о грандиозных планах, и помнил лишь одно имя. Чтобы в самом центре этого сладкого безумия пульсировала лишь одна мысль, - принадлежать ему, своему убийце, своей голубой луне. Закончив с сосками и позволив себе несколько долгих, сладострастных секунд полюбоваться результатом своей работы, Лололошка удовлетворённо выдохнул. Грудь господина представляла собой завораживающее зрелище: соски, обработанные его губами и языком, набухли, став ярко-алыми, почти бордовыми бусинами на бледной коже. Они были такими чувствительными, что даже лёгкое дуновение ветерка, проникавшее с балкона, заставляло Джона вздрагивать. Но это было лишь начало пути. Лололошка, не отрывая губ от разгорячённого тела, начал медленное, неумолимое путешествие вниз. Его поцелуи — влажные, жадные, полные обожания — покрывали каждый миллиметр кожи господина, который попадался на пути. Вот они коснулись впадинки между рёбрами, заставляя Джона судорожно вдохнуть. Вот прошлись по напряжённым мышцам живота, чувствуя, как они подрагивают в предвкушении. Лизнули чувствительную кожу чуть выше пупка, вырывая очередной сдавленный стон. Каждый сантиметр тела Джона получал свою порцию ласки, свою долю этого бесконечного, всепоглощающего обожания, превращаясь в карту, испещрённую следами губ убийцы. И вот, наконец, он достиг цели. Самого сокровенного, самого вожделенного места, паха Джона. Лололошка замер на мгновение, вдыхая пряный, пьянящий аромат возбуждения, исходивший отсюда. Его взгляд, тяжёлый и голодный, скользнул по напряжённому члену господина, который пульсировал в такт бешено колотящемуся сердцу. Но Лололошка не спешил брать в рот то, чего так жаждал. Нет, он хотел растянуть удовольствие, чтобы каждый момент этой близости врезался в память Джона калёным железом. Телохранитель опустился чуть ниже и припал губами к нежной коже у самого основания члена. Там, где пульсировала тонкая, чувствительная жилка, кожа была особенно тонкой и беззащитной. Он начал оставлять засосы — один за другим, яркие, сочные, полные собственнической нежности. Лололошка всасывал кожу, втягивал её в горячий рот, помечая эту интимную территорию, как свою законную добычу. Каждый новый след, расцветавший на бледной коже алым цветком, был для него подтверждением того, что это тело принадлежат только ему. Лололошка, не отрывая губ от разгорячённой кожи низа живота господина, медленно и осторожно развёл его ноги в стороны. Движения были плавными, почти гипнотическими — он действовал с той особой, интимной нежностью, боясь повредить, но желая обладать полностью. Колени Джона послушно разошлись, открывая доступ к самому сокровенному, и Лололошка, пользуясь этим молчаливым разрешением, ещё глубже вжался губами в горячую, пульсирующую кожу паха. Его поцелуи здесь были особенными — не просто лаской, а настоящим ритуалом поклонения. Он всасывал нежную, тонкую кожу, оставляя после себя влажные, жадные, алые следы. Каждый засос был маленьким произведением искусства — ярким, сочным, таким прекрасным в своей первобытной откровенности, что от них невозможно было оторвать взгляда. И ещё, несколько пока низ живота Джона не превратился в полотно, испещрённое этими алыми свидетельствами одержимости. Это было яркое, неопровержимое, кричащее доказательство того, что Джон принадлежит ему. Каждый, кто когда-либо увидит эти следы поймёт без слов: этот человек занят. Джон был его богом. Но в этот момент, с этими алыми метками на теле, он был ещё и его собственностью. И это противоречие, сплетение божественного и принадлежащего, сводило Лололошку с ума слаще любого наркотика. Медленно, с той особой, томительной грацией, от которой у Джона перехватывало дыхание ещё до того, как происходило само действие, Лололошка опустился ниже. Его лицо оказалось на одном уровне с пахом господина, и он замер на мгновение, любуясь открывшимся зрелищем. Член Джона, гордый и напряжённый, слегка подрагивал в такт бешено колотящемуся сердцу — живое, пульсирующее доказательство того, как сильно тело господина отзывалось на его ласки. Тонкая кожица была натянута, головка, уже влажная от выступившей смазки, матово поблёскивала в свете, приглашая, маня, обещая неземное блаженство. Лололошка не стал томить ни себя, ни Джона. Он склонился и аккуратно, почти благоговейно, коснулся губами самого кончика — этого сокровенного, сокровища. Поцелуй был лёгким, невесомым, но от него по телу Джона прошла такая мощная волна дрожи, что он не сдержал стона — низкого, хриплого, полного невыразимого наслаждения. Звук прорвался сквозь стиснутые зубы и повис в тишине комнаты, сладкой музыкой отдаваясь в ушах Лололошки. Убийца поднял взгляд на господина и позволил себе улыбнуться — той самой яркой, торжествующей улыбкой, в которой читалось и обожание, и гордость, и тёмное, собственническое удовлетворение. Не разрывая зрительного контакта, он медленно провёл рукой по всему стволу члена Джона — от самого основания до пульсирующей головки. Ладонь, чуть шершавая, скользнула по бархатистой коже, усиливая возбуждение, подстёгивая его, заставляя низ живота Джона стягиваться тугой, сладкой пружиной. Джон выгнулся, а из груди вырвался очередной, ещё более глубокий стон, в котором смешались мольба и требование продолжать. И Лололошка продолжил. Убийца взял член своего господина в рот — медленно, осторожно, но с такой жадностью, с такой ненасытной страстью, будто это была самая сладкая, самая драгоценная вещь во вселенной. Его губы сомкнулись вокруг головки, язык скользнул по уздечке, вбирая солоноватый, терпкий вкус возбуждения, и Лололошка на мгновение зажмурился от переполнявшего его блаженства. С тихим, влажным причмокиванием, которое в тишине комнаты прозвучало особенно интимно и сладко, Лололошка начал своё священнодействие. Он сосал член господина нежно, бережно, словно это было величайшее сокровище во вселенной, драгоценность, которую нельзя повредить, но можно и нужно вкушать с бесконечным благоговением. Каждое его движение было исполнено трепетной заботы — и в то же время в нём чувствовалась ненасытная, животная жадность существа, дорвавшегося до самого желанного лакомства. Лололошка то медленно, смакуя каждый миллиметр, проводил губами по всей длине, от самого основания до пульсирующей головки, заставляя Джона выгибаться и судорожно хватать ртом воздух. То, наоборот, погружал член глубоко в свой рот, беря его до самого основания, чувствуя, как горячая плоть упирается в глотку, как пульсирует в такт бешено колотящемуся сердцу господина. В такие моменты он замирал на несколько секунд, просто наслаждаясь ощущением полноты, власти и близости, а затем начинал медленно, томительно выходить, дразня, распаляя, сводя с ума. Одна ладонь, как и прежде, покоилась на бедре Джона, не давая ему дёргаться слишком сильно, удерживая в сладком плену. А другая... другая творила собственное волшебство чуть ниже. Пальцы Лололошки, умелые и нежные, играли с яйцами господина — гладили нежную, сморщенную кожицу, слегка сжимали, перекатывали в ладони, массировали с той особой, сводящей с ума медлительностью, от которой низ живота Джона стягивало ещё туже, а стоны становились всё громче и откровеннее. Пальцы Джона, ещё недавно судорожно вцеплявшиеся в простыни, теперь погрузились в мягкие, тёмно-коричневые пряди волос Лололошки, ощущая под ладонями их шелковистую прохладу и жар разгорячённой кожи головы под ними. И вместо того чтобы оттолкнуть, отстранить, как того требовал бы остаток гордости, Джон делал наоборот. Его пальцы сжимались, притягивая, прижимая голову убийцы ещё ближе, глубже, с тихим, отчаянным стоном требуя продолжения этой сладкой пытки. Мозг великого учёного, его гордость и главное оружие, окончательно капитулировал. Он больше не просчитывал, не анализировал, не искал логических объяснений. Он просто... утонул. Растворился в том океане удовольствия, который Лололошка создавал для него с невероятным, пугающим мастерством. Казалось, убийца делал не просто минет — это было нечто запредельное, выходящее за рамки обычного секса. Каждое движение его губ, проход языка, ласка рук были выверены с хирургической точностью, но при этом наполнены такой животной, первобытной страстью, что у Джона перехватывало дыхание. Воздух с хрипом вырывался из лёгких, грудь вздымалась, а ноги, начинали мелко подрабатывать, выдавая ту степень наслаждения, которую невозможно было контролировать. — Ло... ах... я... я... скоро... — голос Джона сорвался на хриплый, прерывистый шёпот, слова с трудом пробивались сквозь пелену всепоглощающего наслаждения. Он не мог нормально сформулировать мысль, язык заплетался, а мозг, окончательно утонувший в сладком тумане, отказывался складывать буквы в осмысленные фразы. Но Лололошке не нужны были слова. Он понял всё по дрожи напряжённого тела, по участившемуся дыханию, по тому, как пальцы Джона судорожно сжались в его волосах. В последний момент, чувствуя приближение разрядки, Лололошка сделал то, о чём мечтал все эти минуты — он взял член господина глубже, насколько это было возможно, прижимаясь губами вплотную к его паху, ощущая горячую пульсацию самой плоти. И Джон, наконец, позволил себе отпустить контроль. Волна оргазма накрыла его с головой, мощная, сокрушительная, не оставляющая места ни для чего другого. Ученый излился прямо в рот своего слуги, чувствуя, как горячие струи бьют в глотку Лололошки, как тот жадно глотает, принимая в себя самое сокровенное наслаждения. Тело Джона выгнулось дугой, а затем бессильно рухнуло на подушку. Он тяжело, прерывисто дышал, грудь вздымалась, пытаясь наверстать кислород, сгоревший в топке этой невероятной разрядки. Глаза были закрыты, на щеках горел яркий румянец, а по телу всё ещё пробегали мелкие, сладкие послеоргазменные судороги. Лололошка, наконец, отпустил член господина, медленно, с явным сожалением выпуская его из плена своих губ. Убийца облизнулся, тщательно, смакуя, проводя языком по губам, убеждаясь, что проглотил всё до последней капли, не уронив ни драгоценного мгновения. Его взгляд, тяжёлый, полный обожания и торжества, устремился на раскрасневшееся, смущённое лицо Джона. — Спасибо за угощение, — произнёс он томно, с той особенной, бархатистой хрипотцой, от которой у Джона, даже в состоянии полного истощения, по коже снова побежали мурашки. Вот только всё это — сладкий, сокрушительный оргазм, от которого у Джона до сих пор подрагивали колени и путались мысли, — было лишь началом. Лёгкой аперитивной закуской перед главным пиршеством. Лололошка и не думал останавливаться, одной разрядкой здесь точно не обойдётся — он собирался довести своего господина до таких вершин, о которых тот даже не подозревал, до тех запредельных, невозможных пиков наслаждения, после которых возврат к реальности становится настоящей пыткой. Джон только-только начал приходить в себя, тяжело дыша и пытаясь сфокусировать взгляд как Лололошка пришёл в движение. Резко, но контролируемо, он подхватил ноги господина под колени — одной рукой левую, другой правую — и одним плавным, сильным движением закинул их себе на плечи. Ноги Джона оказались высоко задранными, колени почти касались его собственных ушей, открывая убийце идеальный, беспрепятственный доступ к самому сокровенному. От резкой смены положения, из груди Джона вырвался удивлённый, сдавленный звук — нечто среднее между ахом и всхлипом. Он даже не успел возмутиться, не успел спросить, что происходит. А Лололошка, удобно устроившись в этой новой, позе, уже склонился ниже, оказавшись лицом к лицу с манящим, пульсирующим входом в тело господина. Его дыхание, горячее и прерывистое, коснулось самого чувствительного места, заставляя Джона вздрагивать в предвкушении. — Что ты заду... — голос Джона прервался на полуслове, так и не успев оформиться в полноценный вопрос. Потому что в ту же секунду Лололошка, не тратя времени, склонился и его язык — горячий, властный, настойчивый — скользнул по самому сокровенному месту, облизывая чувствительный вход в тело господина с той особенной, интимной жадностью, от которой у Джона напрочь отключилась способность соображать. Шок — вот единственное слово, способное описать то, что испытал великий учёный в этот момент. Его глаза широко распахнулись, рот приоткрылся в беззвучном возгласе, а тело выгнулось дугой, реагируя на неожиданное, острое, ни с чем не сравнимое ощущение. Лололошка, заметив эту реакцию — шок, замешательство, это немое, но такое красноречивое принятие, — позволил себе удовлетворённую улыбку, которую, впрочем, Джон не мог видеть. Лололошка продолжил, медленно, но неумолимо настойчиво, его язык начал проникать внутрь, исследуя горячее, тесное пространство, дразня, распаляя, подготавливая тело господина к тому, что должно было последовать. Каждое движение было выверенным, целенаправленным, сводящим с ума. Он то погружался глубоко, чувствуя, как внутренние мышцы сжимаются вокруг языка, то выходил почти полностью, чтобы снова скользнуть внутрь, создавая ритм. Джон не знал, что сказать. Его мозг, только начинавший восстанавливать контроль после первого шока, снова дал сбой, наткнувшись на стену абсолютно противоречивых ощущений. С одной стороны, то, что делал Лололошка, казалось ему чем-то запредельно грязным, почти неприличным — то, о чём не говорят вслух, то, что в приличном обществе вызывает лишь брезгливое недоумение. С другой стороны... это было так странно, ново, невероятно интимно, что Джон не мог отрицать — ему это нравилось. Нравилось, когда горячий, влажный язык убийцы проникал чуть глубже, исследуя, дразня, раздвигая тесные мышцы. Лололошка, чувствуя, как тело господина отзывается на его ласки, как внутренние мышцы начинают расслабляться, впуская его, стремился к большему. Он хотел отел достать до самого сокровенного, до той точки, которая заставит Джона кричать от наслаждения. Но, увы, язык — не резиновый. Его длины не хватало, чтобы достичь желаемой глубины, чтобы подарить господину то, что он задумал. Не раздумывая ни секунды, Лололошка добавил к языку пальцы. Сначала один — указательный, смоченный слюной и смазкой, скользнул внутрь, осторожно раздвигая мышцы, расширяя проход. Затем, почувствовав, как Джон принимает его, как его стоны становятся громче, добавил второй. И теперь его язык работал в унисон с пальцами, проникая то вместе с ними, то поочерёдно, создавая ту самую сложную, сводящую с ума симфонию ощущений, от которой у Джона перехватило дыхание. Лололошка продолжал своё священнодействие, не жалея ни времени, ни усилий. Его язык и губы не отрывались от самого сокровенного места господина до тех пор, пока он не почувствовал, что мышцы наконец расслабились, и два пальца стали входить внутрь с лёгкостью, без малейшего сопротивления. Только тогда убийца, удовлетворённо выдохнув, отстранился, чтобы перейти к следующему этапу. Лололошка осторожно снял ноги Джона со своих плеч, давая господину мгновение передышки, и потянулся к тюбику со смазкой, лежавшему рядом на кровати. Щедро, не экономя, он выдавил прохладную, скользкую жидкость себе на пальцы, обильно смазывая каждый. Чем больше смазки — тем приятнее Джону, тем легче и слаще будет проникновение. И Лололошка не жалел. Его пальцы снова скользнули внутрь — теперь уже легче, быстрее, увереннее. Два пальца ловко и умело играли внутри, раздвигая мышцы, подготавливая, растягивая. Джон, не в силах больше смотреть на происходящее, уткнулся лицом в подушку, пытаясь заглушить рвущиеся наружу стоны. Это, конечно, не укрылось от внимательного взгляда Лололошки, и ему это совсем не нравилось — он хотел слышать своего бога, чтобы каждый звук наслаждения принадлежал ему. Но сейчас решил не акцентировать на этом внимание, полностью сосредоточившись на главной задаче — подготовить тело господина к тому, что должно было произойти. Пальцы работали ритмично, настойчиво, с каждой минутой проникая всё глубже и увереннее. И вот настал момент, когда Лололошка почувствовал — можно добавлять третий. Третий палец вошёл внутрь, поначалу туго, но под напором смазки и умелых движений проскользнул глубже, заставляя Джона приглушённо застонать в подушку. Теперь внутри было три пальца, и Лололошка мог проникнуть гораздо глубже, чем раньше. И тогда он начал самое сладкое — нежные, едва уловимые поглаживания простаты. Он касался её кончиками пальцев, дразня, распаляя, но не нажимая по-настоящему. Проводил по ней подушечками, чувствуя, как тело Джона вздрагивает, как его дыхание учащается, как внутренние мышцы сжимаются вокруг его пальцев в предвкушении большего. Это была пытка — самая сладкая, с томительная, призванная довести господина до грани безумия, прежде чем, Лололошка, наконец, подарит ему освобождение. Как только четвёртый палец с лёгкостью, почти не встречая сопротивления, скользнул внутрь разгорячённого, щедро смазанного тела господина, Лололошка почувствовал, что момент настал. Мышцы Джона, расслабленные и податливые после столь тщательной подготовки, приняли его полностью, позволяя проникнуть на недосягаемую ранее глубину. И тогда, не давая господину опомниться, не предупреждая, он резко и точно нажал подушечками пальцев на простату. Эффект превзошёл все ожидания. Волна ослепительного, сокрушительного удовольствия накрыла Джона с головой, вырывая его тело из состояния томительного ожидания в самую сердцевину экстаза. От неожиданности этого мощного, целенаправленного воздействия Джон выгнулся дугой, его спина оторвалась от кровати, а рот приоткрылся в беззвучном крике, готовом выплеснуть наружу весь тот ураган ощущений, что бушевал внутри. Но звук не успел сорваться с губ. В ту же секунду Лололошка, словно предвидя эту реакцию, стремительно наклонился и его губы — жадные, властные, горячие — впились в рот господина. Он поглотил этот стон, этот крик наслаждения, не дав ему прозвучать в полную силу, забрав его себе, сделав частью их общего, интимного действа. Его язык ворвался в рот Джона, сплетаясь с его языком в страстном, глубоком поцелуе, который заглушал всё — и звуки, и мысли, и остатки стыда. Джон, застигнутый врасплох двойной атакой — пальцами, творящими волшебство глубоко внутри, и губами, крадущими его голос, — окончательно потерялся. Он таял, растворялся, отдавался, не в силах больше ни о чём думать, кроме как о всепоглощающем присутствии Лололошки, заполнившем каждую клетку его существа. С мокрым, откровенным чавкающим звуком, который в тишине комнаты прозвучал особенно громко, Лололошка медленно извлёк свои пальцы из подготовленного, разгорячённого тела господина. Этот звук, влажный хлюпающий всхлип, эхом отдался в ушах обоих, напоминая о том, насколько глубоко, тесно они только что были соединены. Лололошка замер, не в силах отвести взгляд от открывшегося зрелища. Дырочка Джона, слегка припухшая, влажная от обилия смазки и предшествующих ласк, была чуть приоткрыта — идеальное, манящее отверстие, готовое принять его. И боже, он мог бы любоваться этим зрелищем целую вечность. Каждый миллиметр этой нежной, розовой плоти, всё ещё подрагивающей в такт дыханию господина, вызывал в нём прилив первобытной, собственнической гордости. Собрав волю в кулак, Лололошка отвёл взгляд чтобы потянуться к тюбику со смазкой. Не жалея, не экономя, он начал обильно поливать прохладной, скользкой жидкостью свой член, который уже долгое время стоял колом, напряжённый до предела. От возбуждения плоть не просто ныла — она начинала побаливать, требуя разрядки, того самого проникновения, ради которого всё и затевалось. Но Лололошка, стиснув зубы, приказал себе терпеть. Потому что для него это физическое напряжение, боль в паху были вторичны. Главным, и единственно важным было довести господина до экстаза. Не просто до оргазма — до того самого запредельного, всепоглощающего состояния, в котором время останавливается, а душа покидает тело. И он знал, что добиться этого можно не только грубым проникновением, а сложной симфонией ласк, нежности и томительного ожидания. Полностью подготовившись, обильно смазав свой ноющий, напряжённый до предела член, Лололошка занял удобную позицию между разведённых ног господина. Его тело, подрагивающее от едва сдерживаемого желания, нависло над Джоном, создавая интимный, тесный кокон из жара и близости. Он приставил пульсирующую головку своего члена к влажному, приоткрытому входу в тело господина — к тому самому месту, которое он так тщательно подготавливал. — Господин... я вхожу, — прошептал Лололошка нежно, почти с мольбой в голосе, касаясь губами уха Джона. Эти слова были призваны успокоить, дать господину мгновение, чтобы расслабиться, подготовиться морально, не напрягаться. Но, конечно же, это не помогло — ни Джону, ни ему самому. Воздух между ними вибрировал от напряжения, предвкушения того самого момента, к которому они оба так долго шли. Лололошка начал медленно входить. Сантиметр за сантиметром он погружался в мягкое, обжигающе горячее отверстие господина, чувствуя, как внутренние мышцы сжимаются вокруг него, принимая, впуская, даря невероятное, ни с чем не сравнимое ощущение единения. Убийца чувствовал, как его хвалёное хладнокровие, выкованное годами тренировок и смертельных миссий, начинает трещать по швам. Крыша ехала стремительно, неумолимо. Инстинкты — дикие, животные, первобытные — рвались наружу, крича: «Возьми его! Сильнее!» Собрав остатки воли в кулак, Лололошка сдерживал себя изо всех сил. Тяжело, сдавленно рыча, он продолжал медленное, мучительное проникновение. Чтобы хоть как-то отвлечься, чтобы не потерять контроль, он впился губами в шею Джона, покрывая её жадными, собственническими поцелуями, покусывая нежную кожу, втягивая её в рот, оставляя новые алые метки поверх старых. Его дыхание, тяжёлое и рваное, обжигало кожу господина, а тело двигалось с той мучительной медлительностью, которая была нужна, чтобы продлить этот миг, чтобы Джон успел привыкнуть, чтобы наслаждение было полным, а не грубым и быстрым. Джон, чувствуя, как невероятный, пугающий размер члена его слуги медленно, сантиметр за сантиметром, заполняет его изнутри, буквально захлёбывался в собственных ощущениях. Его рот приоткрылся в беззвучном крике, но вместо крика из горла вырывались лишь сдавленные, хриплые стоны, которые он даже не пытался больше сдерживать. Он пытался выровнять дыхание, сделать хоть один глубокий вдох, но всё было бесполезно — каждый новый миллиметр проникновения выбивал воздух из лёгких, заменяя его чистым, обжигающим наслаждением. Тихий шёпот Лололошки, его успокаивающие слова, нежные комплименты, которые тот нашёптывал ему на ухо, — всё это пролетало мимо сознания Джона, не достигая цели. Нет, ему вовсе не было больно. Лололошка подготовил его идеально — щедрая смазка, тщательная растяжка пальцами, долгие минуты нежных ласк сделали своё дело. Да и это был не первый раз для Джона, его тело знало, чего ожидать. Но именно поэтому всё было так остро. Пальцы Джона, ещё недавно вцеплявшиеся в простыни, теперь нашли новое убежище. Они впились в широкую, мускулистую спину Лололошки, царапая её, оставляя на разгорячённой коже длинные, алые следы. Это был не гнев и не попытка оттолкнуть — это была инстинктивная, животная реакция на переполнявшие его чувства. Он цеплялся за Лололошку, как за единственный якорь в этом океане блаженства, царапал его спину в такт движениям, оставляя на ней свои собственные метки . С каждым новым толчком, с каждым погружением в горячее, тесное, сжимающее его тело господина, Лололошка чувствовал, как его контроль, рассудок — всё это летит в тартарары. Ощущение того, как внутренние мышцы Джона ритмично сжимаются вокруг его члена, встречая каждый входящий сантиметр этой пульсирующей, влажной хваткой, срывало крышу окончательно и бесповоротно. Чтобы хоть как-то удержать себя в руках, не сорваться в дикий, животный темп прямо сейчас, Лололошка нашёл единственное доступное спасение — губы господина. Он впился в рот Джона жадным, требовательным, почти агрессивным поцелуем. Его язык ворвался внутрь, сплетаясь с языком Джона в бешеном, мокром танце, поглощая все те стоны, что рвались наружу, все попытки выровнять сбившееся дыхание, беспомощные, сладкие звуки, которые издавал его бог. Поцелуи были долгими, глубокими, влажными — такими, что воздуха начинало катастрофически не хватать уже через несколько секунд. Лёгкие горели, требуя кислорода, но Лололошка не отпускал, заставляя Джона тонуть вместе с ним в этом сладком удушье. Кислородное голодание добавляло ощущениям остроты, смешиваясь с теми невероятными ощущениями внизу, создавая тот самый коктейль из блаженства и лёгкого безумия, который был нужен, чтобы забыть обо всём на свете. И в довершение всего, не разрывая поцелуя, не давая Джону и миллиметра передышки, Лололошка начал наращивать темп. Его толчки становились быстрее, глубже, настойчивее. Он вбивался в тело господина с возрастающей силой, полностью вжимая его в мягкий матрас кровати, лишая возможности даже пошевелиться. Джон был полностью в его власти — распластанный, задыхающийся, стонущий ему в рот, царапающий спину, и Лололошка пил эту власть, подчинение, эту абсолютную, безоговорочную близость, как самое драгоценное вино, ускоряясь, стремясь к тому пику, что уже маячил на горизонте, пульсируя в каждой клетке его тела. — Ло... ах... по... медленней... — слова вырывались из груди Джона с огромным трудом, разбиваясь на слоги, тонули в стонах и прерывистом дыхании. Он пытался произнести их, сам не замечая, как от переполнявшего его удовольствия глаза начинают закатываться, а тело выгибается навстречу каждому толчку, предательски противореча собственной просьбе. Его пальцы, царапающие спину Лололошки, то сжимались сильнее, то разжимались, выдавая ту борьбу, что происходила внутри между желанием замедлить этот бешеный темп и жаждой продолжать, чувствовать ещё, глубже, быстрее. Лололошка услышал эти слова. Они пробились сквозь пелену его собственного безумия, сквозь рёв адреналина в крови. Он услышал своего господина, и на долю секунды в его затуманенном страстью мозгу мелькнула мысль подчиниться, сбавить темп, исполнить эту просьбу, как он исполнял любую другую. Но... не смог... Физически не смог заставить своё тело остановиться. Его страсть, копившаяся так долго, питавшаяся отчаянием, страхом, любовью и одержимостью, вырвалась наружу и больше не подчинялась приказам. Каждый толчок, движение были сильнее его воли. Он вбивался в тело господина с неистовой, почти животной силой, чувствуя, как горячая плоть сжимается вокруг него, как стоны Джона становятся громче, как его тело выгибается навстречу — и это лишь подстёгивало, разжигало, уничтожало последние остатки контроля. — Простите... господин... не могу... — выдохнул он в перерыве между поцелуями, и в его голосе звучала неподдельная мука — мука существа, разрываемого между желанием подчиниться воле своего бога и невозможностью обуздать собственную, вырвавшуюся на волю природу. Его толчки не замедлялись. Наоборот, они становились всё более отчаянными, всё более глубокими, приближая их обоих к тому неизбежному финалу, который уже пульсировал где-то на горизонте, заставляя забыть обо всём на свете. Джон находился на самом пике — том обрывистом, головокружительном краю, за которым начинается падение в бездну ослепительного финала. Каждый нерв, клетка его тела вибрировали в предвкушении, низ живота стянуло тугой, невыносимо сладкой пружиной, и он уже готов был сорваться, позволить этой волне накрыть его с головой, как вдруг... Горячий шёпот Лололошки коснулся его уха, обжигая, проникая в самое сознание: — Ещё слишком рано, господин. Не сейчас... И прежде чем Джон успел осознать смысл этих слов, прежде чем возмущение успело сформироваться в его затуманенном страстью мозгу, Лололошка действовал. Его рука, тёплая и уверенная, скользнула вниз и нежно, но непреклонно обхватила пульсирующий член господина. Пальцы сомкнулись вокруг головки, сжимая её ровно настолько, чтобы перекрыть выход, заблокировать тот самый момент освобождения. Большой палец прижался к самому кончику, затыкая его, не позволяя и капле наслаждения пролиться наружу. Глаза Джона широко распахнулись, в них плеснулся шок, неверие, почти паника. Он дёрнулся, пытаясь вырваться из этого захвата, пытаясь возмутиться, закричать, потребовать объяснений. Но Лололошка не дал ему и секунды на это. В тот же миг, не ослабляя хватки на члене, он с новой, жестокой силой начал вбиваться в тело господина, нанося точные, безжалостные удары прямо по простате. И тело Джона, преданное, измученное бесконечной погоней за разрядкой, откликнулось. Но не так, как ожидал он сам. Волны нового, невозможного, запредельного возбуждения накрыли его, не принося освобождения, а лишь накручивая пружину наслаждения всё туже и туже. Каждый удар по простате, лишённый возможности финала, вызывал в его теле судорожные, конвульсивные спазмы. Оргазм накрыл его — сухой, мучительный, невероятно острый, лишённый финального выплеска, но от этого ещё более интенсивный. Его тело выгнулось в беззвучном крике, мышцы свело сладкой судорогой, а из груди вырвался лишь хриплый, сдавленный всхлип. — Ло... Ло... отпусти... — это был не просто стон, не просто выдох, а самая настоящая, отчаянная мольба, вырвавшаяся из самой глубины истомлённого тела. Джон больше не мог терпеть. Та пытка, что устроил ему Лололошка, этот сухой, мучительный оргазм без финала, эта бесконечная погоня за разрядкой, которая никак не наступала, — всё это сломало последние барьеры. Его сознание полностью погрузилось в тот самый туман, о котором мечтал убийца — густой, сладкий, непроницаемый, где не осталось места ни для мыслей, ни для стыда, ни для гордости. Только этот бесконечный, сводящий с ума ритм. Перед глазами Джона, затуманенными слезами и наслаждением, был только он... Его голубая луна. То, чего так страстно, добивался Лололошка все эти долгие минуты — полное, безоговорочное подчинение сознания господина, — наконец случилось. Джон принадлежал ему полностью, без остатка, в этой точке наивысшего экстаза. Лололошка, услышав эту мольбу, почувствовав, как тело господина под ним сдаётся окончательно, как каждая клетка вибрирует в предвкушении финала, понял — момент настал. Он ускорился ещё сильнее, вколачиваясь в податливое, разгорячённое тело с неистовой, почти звериной страстью. Ещё несколько толчков — резких, глубоких, сокрушительных — и его пальцы, сжимавшие член Джона, наконец разжались, отпуская головку, снимая эту мучительную блокаду. И мир взорвался. Они кончили одновременно — Джон, с долгим, протяжным, почти бесконечным стоном, в котором смешались облегчение и блаженство, и Лололошка, с глухим, сдавленным рычанием, изливаясь глубоко внутрь тела господина горячими, пульсирующими толчками. Тело Джона выгнулось в последний раз и бессильно рухнуло на кровать, полностью обессиленное. Его всё ещё била мелкая, сладкая дрожь послеоргазменных импульсов, ноги подрагивали, а дыхание вырывалось короткими, хриплыми всхлипами. А Лололошка не спешил выходить, разрывать эту последнюю, самую интимную связь. Он остался внутри, чувствуя, как мышцы господина всё ещё сжимаются вокруг него в медленном, затухающем ритме, как их дыхание постепенно выравнивается, становясь единым. Лололошка нависал над Джоном, тяжело дыша, и смотрел на его расслабленное, блаженное лицо, чувствуя, как в груди разливается то самое, ни с чем не сравнимое чувство — удовлетворение и безграничная, тёмная любовь. Как только Джон, наконец, немного отдышался после этого сокрушительного, оргазма, и кое-как, с огромным трудом, перевёл затуманенный, тяжёлый взгляд на Лололошку, его сердце пропустило удар. То, что он увидел, заставило холодок пробежать по спине, несмотря на жар разгорячённого тела. Его верный слуга улыбался, но это была не та нежная, преданная улыбка, которую Лололошка иногда позволял себе в минуты особой близости. Это была улыбка хищника — сытого, но не насытившегося. Улыбка зверя, который только раззадорился, только попробовал кровь и теперь жаждет большего. В ней читалась та самая тёмная, пугающая одержимость, бездна голода, которую ничто не могло утолить. И Джон, чьё тело уже не чувствовало конечностей, мышцы превратились в вату, а сознание едва теплилось, понял с ужасающей ясностью, что сейчас будет. — Лололошка... нет... — прошипел он хриплым, сорванным от бесконечных стонов голосом, вкладывая в это короткое слово всю свою мольбу, всю свою немощную попытку остановить надвигающуюся лавину. Но он знал — это бесполезно. — Ещё один раунд, господин, — нежно, почти ласково произнёс Лололошка, и этот контраст между его убийственной улыбкой и мягким, воркующим тоном был особенно жутким. Он чмокнул Джона в висок — короткий, почти нежный поцелуй, который должен был смягчить, успокоить, но на деле лишь подчеркнул неизбежность того, что последует. И не успел Джон даже вздохнуть, подготовиться морально, как Лололошка, всё ещё оставаясь внутри него, начал двигаться снова. Медленно, но с той же неумолимой силой, с глубоким, проникающим ритмом, от которого сознание Джона снова начало погружаться в туман. Его тело, только-только начавшее возвращаться в реальность, снова было захвачено, подчинено, использовано. Нельзя было точно сказать, сколько времени прошло с начала их безумного марафона. Часы давно потеряли всякий смысл, растворившись в бесконечной череде толчков, стонов, сменявших друг друга оргазмов и тех коротких, томительных передышек, когда Лололошка давал господину перевести дух — лишь для того, чтобы снова наброситься на него с новой, неутолимой страстью. Время текло иначе, подчиняясь только ритму их соединённых тел, бешеному биению двух сердец, слившихся в едином порыве. Джон уже давно потерял счёт тому, сколько раз его тело выгибалось в конвульсиях наслаждения. Он больше не мог не то что стонать — голос сорвался окончательно, превратившись в едва слышный хрип. Он не мог даже кончать — его измученный организм, выжатый до последней капли, лишь слабо вздрагивал в ответ на особо сильные толчки, но семени больше не было, только сухие, мучительные спазмы пустоты. Он лежал, полностью обмякший, обессиленный, почти без сознания, чувствуя лишь, как Лололошка в очередной, не поддающийся счёту раз, изливается глубоко внутрь него горячими, пульсирующими волнами. Но на этот раз, слава всем богам, которых Джон уже не помнил, ненасытный убийца наконец остановился. Лололошка медленно, с явным сожалением, вышел из тела господина, и это движение, лишённое привычной резкости, показалось Джону последним, финальным аккордом бесконечной симфонии. Лололошка опустился рядом на кровать и осторожно, с бесконечной нежностью, притянул к себе уже спавшего Джона. Тело господина, послушное даже во сне, прильнуло к нему, находя в этом тёплом, живом объятии единственно возможное успокоение. Убийца прижался губами к макушке своего возлюбленного, вдыхая знакомый запах его волос, смешанный с запахом их общей страсти. — Мы всегда будем вместе, — шептал он тихо, почти беззвучно, в перерывах между нежными, бережными поцелуями. — Только вы и я... Никто и никогда не разлучит нас. А за огромным панорамным окном, незаметно подкрался рассвет. Первые утренние лучи — робкие, золотисто-розовые — начали пробиваться сквозь стекло, освещая комнату мягким, тёплым светом. Они скользили по скомканным простыням, по разбросанной одежде, по двум обнажённым телам, сплетённым в объятии, и в этом свете было что-то невероятно мирное, успокаивающее, словно сама природа благословляла этот союз, давая им право на покой после долгой, безумной ночи. ***Продолжение следует***