В его глазах мерцают звёзды

***

Звонок, прозвеневший спустя пару минут после поцелуя Кадзухи, словно вырвал Скарамуччу из оцепенения. Смесь стыда и смущения толкнула его бежать куда подальше. Ноги сами несли его куда-то, и, не успев опомниться, он оказался на крыше. Знакомый вид открылся перед ним, однако… сейчас всё выглядело немного по-другому.  Деревья зеленели яркой молодой листвой, воздух был наполнен свежими нотками. Весь остальной мир словно отошел на задний план, уступая место этой захватывающей дух красоте. Предвестнику захотелось сфотографировать этот пейзаж, но он тут же отбросил эту мысль. Через объектив камеры телефона невозможно передать всю прелесть момента, всю гамму чувств. Лучше он один будет приходить сюда каждый день и любоваться этим видом вживую. А быть может и не один… а с Кадзухой? Мысль о нём вновь пронзила сознание, заставив Скарамуччу покраснеть. Он облокотился на перила, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Ну вот и как ему теперь жить с этим всем? — Блять, Каэдэхара… — тихо выдохнул брюнет, опуская голову.  — Да? — раздался за спиной знакомый голос. Скар вздрогнул, буквально подпрыгнув на месте, и, отшатнувшись от перил, неловко упал на пол. — Извини, я так сильно тебя напугал? — Кадзуха рассмеялся, подходя к Райдену и протягивая ему руку. Голубоглазый, помедлив мгновение, принял её. — Знатно так, — пробормотал он, чувствуя, как вновь заливается краской. — Прости, Дзуши, — прошептал ронин, ероша иссиня-черные волосы собеседника. Тот замер, чувствуя, как от этого простого жеста по телу разливается приятное тепло.  «Вновь "Дзуши"» — думал Скар, отвлекаясь от захватывающего вида, открывающегося с крыши. — Да ничего, — смущенно ответил предвестник, снова облокачиваясь на перила и жестом приглашая алоглазого подойти ближе. — Слушай, Кадзуха… А может, ещё раз прогуляем уроки? — предложение прозвучало неуверенно, будто он и сам не верил в то, что говорит. Тем не менее… Кадзуха усмехнулся. — И какой же из меня тогда староста? — Занятый важными делами. Личного характера, — поддразнил Скарамучча, тут же отводя взгляд. Фраза прозвучала неоднозначно, и он тут же пожалел о своей неосторожности. Вдруг Кадзухе станет неприятно? Но, вопреки опасениям, вместо ожидаемого недовольства он услышал тихий смех. — Ну да, в этом ты прав. — Кстати, о личном… — начал Кадзуха, поглядывая на Скарамуччу с хитринкой в глазах. — У тебя есть какое-то представление о своем идеале? Райден покраснел. А что, если его идеал — это Кадзуха? Он отчаянно пытался отмахнуться от этой мысли, убеждая себя, что это лишь дружеский интерес. Нет-нет, не больше.

 Хотя…

— Ну… ты имеешь в виду внешность или характер? — спросил он и опустил голову, уставившись на свои кеды. — И то, и другое, — ответил Кадзуха. В голосе проскользнуло нетерпение. — Тогда… мне нравятся заботливые и внимательные… — начал Скарамучча, стараясь говорить как можно более отстраненно, — а что касается внешности… ну… чуть выше меня ростом, моего возраста, со светлыми волосами средней длины… и… выразительными глазами, — закончил он, невольно представляя себе  Каэдэхару.  И почему этот… человек так его волновал? Нет, «волновал» — слишком слабое слово. Интриговал? Тоже не то. Захватывал? Нет… Звучит странно. Всё не то. Скарамучча не мог подобрать подходящее определение, но рядом с Кадзухой ему действительно было… легче. Легче дышать, легче думать, легче просто существовать. Кадзуха был… прекрасен. Чуткий, харизматичный, внимательный и нежный — всё это заставляло сердце Скарамуччи биться чаще.  Но не только внутренним миром Кадзуха привлекал его внимание. Его внешность тоже была особенной. Нежные руки в дополнение с длинными тонкими пальцами; мягкие тёплые губы; шелковистые волосы, небрежно собранные в низкий хвост; два больших алых глаза, похожих на два драгоценных камня. Скарамучча не мог отвести от них взгляда. Необычный переход от алого к оранжевому, темно-бордовый зрачок и бесконечная нежность во взгляде — всё это манило его, как мотылька на пламя. 

Не это ли люди называют приторным «влюбленность»?

Скарамучча, конечно, видел его проявления у других, но никогда не испытывал сам. До Кадзухи. Теперь он понимал, что значит любить. И не так, как маму, а… иначе. Это такое…  приятное, пьянящее чувство, заставляющее забыть обо всех проблемах и отдаться лишь мыслям о нём.  Ранее он считал себя куклой, созданной для исполнения чужой воли. Так, во всяком случае, твердили ему бывшие одноклассники, и он верил им. Но мама всегда говорила иначе, и теперь он осознавал, что она была права. Он не кукла. По крайней мере, внутренне точно. Он способен чувствовать. И это новое незнакомое чувство, заполняющее его целиком, было прекрасно, как и его избранник. Но ведь прошло и не так много времени с их первой встречи. Эта мысль порой заставляла Скарамуччу нервничать, но сердцу не прикажешь. Оно само откликалось на присутствие Кадзухи, само рисовало нежные, а иногда и довольно смелые фантазии, которые успокаивали и тело, и душу. Скарамучча часто ловил себя на том, что представляет Кадзуху в самых обыденных ситуациях. Ничего грандиозного, просто небольшие зарисовки из жизни: интересно, а тело у Кадзухи такое же худощавое, как и его запястья? Каковы на вкус его губы? Сладкие ли они? Как он выбирает одежду по утрам? Так же тщательно, как и сам Скарамучча? Умеет ли Кадзуха готовить, или тоже боится подойти к плите? Обхватив Кадзуху руками, Скарамучча уткнулся ему носом куда-то в область ключицы – до плеча он не доставал – и начал нежно поглаживать его по спине. Он был несказанно рад, что наконец разобрался в своих чувствах. Ему так надоело мучиться на уроках, пытаясь понять, что с ним происходит, и украдкой поглядывать на Кадзуху, теряясь в собственных грёзах. Теперь всё стало неожиданно ясным, как и взгляд любимых глаз. — Что-то ты сегодня сам не свой, — заметил Кадзуха, мягко обнимая Скарамуччу в ответ. Он и не подозревал, насколько сильно изменился внутренний мир его друга. В этот момент для Скарамуччи мир просто напросто перевернулся. Признание про себя собственной влюбленности, осознание настоящих чувств – всё это было подобно взрыву, разрушающему прежние иллюзии, которые сам себе построил, подкрепляемые словами окружающих. — Да… пустяки, — ответил Скарамучча, скрывая нахлынувшие эмоции за натянутой улыбкой. — Просто хорошее настроение. — Он отстранился, но взгляд вновь притянула пара алых глаз. В них хотелось утонуть, раствориться без остатка.  Кадзуха лишь хмыкнул на эту странность и ответил лёгкой улыбкой. Скарамучча казался ему милым, немного загадочным и необычным парнем с причудами, которые не отталкивали, а, наоборот, привлекали. До встречи со Скарамуччей Кадзуха не испытывал к кому-либо ничего, кроме равнодушия или лёгкого, поверхностного интереса. Райден же разбил этот барьер, заинтересовав его по-настоящему. В этом хрупком, но одновременно колючем парне было что-то неуловимо притягательное, что-то, что заставляло Кадзуху обращать на него внимание снова и снова и то… что, пожалуй, тоже помогало дышать полной грудью и чувствовать себя рядом лучше.

***

Вновь выдернув из тетради лист, Скарамучча в сердцах скомкал его и отправил в мусорную корзину. Какой смысл сочинять песню без слов? Нужно что-то с глубоким смыслом, со словами, пропитанными… любовью. Прежние наброски, конечно, останутся в памяти, но сейчас ему хотелось чего-то совершенно иного. Он хотел посвятить песню Кадзухе, своему внезапному счастью, ворвавшемуся в его жизнь с переходом в новую школу. Даже если чувства Скарамуччи не найдут отклика в сердце Кадзухи, он всё равно напишет эту песню. Жизнь одна, и нужно использовать каждый шанс. Решив начать с припева, где, как правило, сосредоточена основная суть песни, Скарамучча задумался о теме. И этой темой, конечно же, от и до стал Кадзуха. — Счастье… — прошептал он, мечтательно вздыхая. Быстро набросав несколько строк, он остался доволен результатом. К его удивлению, пропеть то, что он написал, оказалось совсем не сложно. Переписав текст начисто и добавив сверху аккорды, Скарамучча сосредоточился на чувствах, а не на технике исполнения. Потому он выбрал простые аккорды без барре. Над фразой «Счастье моё» появились три аккорда: Em, C, G. Остальную часть строки дополнили аккорды D и Em. Проиграв мелодию и попробовав пропеть слова, Скарамучча остался доволен. Получилось неплохо, даже очень. Когда он начал петь, по коже пробежали мурашки. Это было завораживающе – петь о том, кого любишь.  Во второй строке припева фраза «Счастье моё» сопровождалась уже двумя аккордами: C и G, а остальная часть строки теми же D и Em. Простота аккордов не умаляла глубины чувств, которые Скарамучча вкладывал в свою песню.

***

Кисть мягко скользила по холсту, перенося на него всё буйство красок. Размытые кроны деревьев, бледно-голубое небо с пушистыми облаками, озерко, которое далось ему с особым трудом, и школьная крыша, на которой сидели пока еще не раскрашенные фигуры. Кадзуха улыбнулся. Картина получалась символичной: яркий, красочный мир вокруг и они, двое подростков, еще не познавших всех тонкостей жизни, не расцветших до конца. Окунув кисть в серо-синюю краску, блондин сделал несколько мазков, очерчивая контур волос нарисованного предвестника. Небрежность прически, так знакомую Кадзухе, удалось передать легко, несколькими неаккуратными штрихами. А вот с остальным образом пришлось повозиться. Ронин невольно поежился, плотнее кутаясь в свой любимый оранжево-алый платок. Взяв более тонкую кисть, он продолжил раскрашивать. Голубоватым оттенком он обозначил рубашку, расстегнутую на две верхние пуговицы, и более темным – шорты, в которых Скарамучча щеголял по школе в особо теплые весенние дни. Затем добавил цвета чокеру, который, казалось, стал неотъемлемой частью образа голубоглазого. И, наконец, нарисовал глаза – глубокие и ясные. Кожу Кадзуха оставил белой, лишь добавив теней и легкого румянца. У Скарамуччи всегда были слегка розоватые щеки и область под глазами, похожая на румяна. Кадзуха так и не понял, была ли это особенность кожи Райдена или же следы макияжа, но выглядело необычно и вполне стильно. Затем он перешел к своему изображению. Смешав бежевый цвет, он одним тоном раскрасил кожу и волосы, постепенно добавляя тени и блики. Рубашка осталась белой, но с добавлением голубоватых теней. В последнюю очередь Кадзуха раскрасил свои алые глаза и выбившуюся красную прядь волос из общей светлой массы. Картина была готова. Но… что-то не так. Каэдэхара чувствовал, что ей чего-то не хватает. Чего именно – он пока не понимал. Но это что-то должно присутствовать обязательно.