Кино на радио Весны (18+)

96

      Москва пылит прахом прошлогодних листьев и ржавым противогололёдным песком улиц, на которых давно нет снега. Весна смотрит теплом в лицо. Толкает мне навстречу радостных прохожих. Пахнет раздувающимися липовыми почками.       Я ничем не пахну.       На моём рукаве, как, впрочем, и в наушниках нового волкмана, Группа крови, а в душе отчего-то горько. Анестезия отошла, ещё когда разрез стягивали последними швами. Повязку накладывали уже поверх боли. Врачи закрыли её бинтами и пластырями, я прикрыл вязкой свитера и кожей куртки, но всё равно ощущаю открытую рану, словно весь свет пялится, брезгует, но тыкает в неё пальцем.       «Пожелай мне удачи в бою», — шуточно просил я ранним утром собственное отражение. Сейчас желаю сам себе не остаться в этой жухлой прошлогодней траве между доро́гой и тротуаром.       Она как я. Немножечко мертва сейчас, но, наверное, верит, что однажды снова станет зелёной. Живой.       Меня мутит после метро. Наушники не помогли, и гулкий ор поездов пробрался иглами прямо к мозгу. Нужно было вызвать такси, но попросить медсестёр в поликлинике не догадался. Ловить не хочу — боюсь вывалиться на проезжую часть и совсем исчезнуть. Ждать в будке уличного телефона утомлюсь и, наверное, умру. А ещё в карманах нет денег, только жетоны. Потому бреду до дома так, на морально-волевых вместо ног.       Шум в ушах аккомпанементом. Внезапная очередь в бакалею многоглазым червём-наблюдателем. Закушенный язык — болезненной опорой под слабые ступни. А Он в голове служит напоминанием, зачем всё это. Зачем иду. Зачем вообще ходил всегда. В школу. В универ. В игровые автоматы и в клуб Крыс. Теперь же — на работу и с неё, домой.       Домой?       Наш двор внезапно наплывает на меня сам. Не может быть, чтобы я прошёл весь этот путь и нигде не завалился. Должен был упасть. Обязан был. Готов был. Но почему-то не свалился. Наверное, альфья стойкость остаточно сказалась. Я благодарен ей. Но я изнемог до отказа всех систем.       Меня ловит обшарпанная лавка у подъезда. С десяток минут я сижу и дышу. На сухую глотаю выданный медсестрой Кетанов, притаившийся в кармане. Жду, когда станет небольно моргать. Готовлюсь к рывку на третий, оглядывая попеременно все этажи подъезда.       Теперь всё видится иначе. Возможно, сказывается моя израненность, а, быть может, — полуденный свет, которого из-за работы в бюро я не видел на этих стенах уже очень и очень давно. Здание кажется мне почти дырявым, словно кто-то нажал на кирпичи пальцами и вдавил некоторые поглубже. Размышления над ними слегка отвлекают от желания бессильно плакать, и я отчаянно думаю, то ли это кладка неровно испарилась под ветром за несколько лет, то ли это дом безвозвратно просел.       А может, просел я?       За спиной кричат, и я дёргаюсь от неожиданности. Плечо отдаёт болью. Душа — воспоминаниями.       «Ань, выходи!» — басовито повторяют у другого подъезда.       И мне ясно видится прошлое и Он. Мой Феликс. Стоящий под окном и декламирующий требования: выйти погулять, вынести мяч, поторопиться в клуб.       Я видел тысячу его лиц и образов, улыбался каждому из них. Феликс бармен из зарубежных фильмов, разливающий в мои бокалы радость, но сейчас я представляю его как в тот жаркий день восемьдесят девятого, когда понял, что люблю. Он курил Космос, трепал пятернёй свежевыжженный перекисью маллет и то заправлял, то выправлял из штанов чёрно-белую тельняшку. Его магнитола «Весна» стояла на этой же облупившейся лавке и показывала улице КИНО по радио. А я смотрел на него с высоты этажей, ещё подпевал радостно из полной воздуха груди, но уже чувствовал, как хочется бессильно упасть опалённым.       Персональной звездой по имени Солнце.