Кино на радио Весны (18+)

      — Хван, выходи! — долетает из форточки слишком громкое. Мама спит после смены, и мне приходится подбежать к двухслойному окну и осадить недовольным криком:       — Чего орёшь на всю улицу?       Тремя этажами ниже Феликс. В руке отцовский магнитофон. На голове химическая мочалка. На плечах чёрная кожа. На лице хитрая улыбка, убеждающая улыбаться в ответ.       Тысяча девятьсот девяностый март только-только наступил на нас.       — Сейчас спущусь, — ворчу я для профилактики.       — Бутылку захвати, — наставляет Феликс, словно мне нужны напоминания.       А они не нужны были никогда. Я запоминаю всё, с ним связанное, лучше фактов о самом себе. Помню домашний телефон. Все значки олимпийских мишек на стене его коридора. Вкладыши от Турбо, приклеенные к створке секретера. Названия книг на полке над кроватью. Дни рождения родителей и любимой бабушки. Оценки в последней ведомости. Количество сигарет в пачке. Рисунок на каждой футболке. Места их покупки…       Кроме количества веснушек на лице, я всё о нём знаю. Но с веснушками всегда была сложность. Они то появлялись, то исчезали. А ещё я никогда не знал, как считать те, что разрастались и слипались краями. Их было две, или они уже считались за одну? Думая о них, я иногда представлял себя. Потому что выходило похоже. Я вроде бы был одинокой точкой. А затем внезапно находил себя слипшимся с кем-то.       Кем-то, кто снова нетерпеливо окликает криком в окно.       Я накидываю толстую джинсу, утопаю в ботинках, почти забываю то, что должен был не забыть. Бью своей неуклюжестью поручень, игнорирую полный почтовый ящик. Хлопаю коричневым деревом двери. Семь шагов по асфальту — и вхожу в родной, но не сильно подходящий альфе запах облепихи. Демонстрирую Феликсу прозрачную тару из-под Пепси.       Мы кратко единимся свободными кулаками. Через секунду идём в ногу. Не договариваясь, без слов зная куда.       Феликс любит грушевую газировку из автомата. В ларьках давно уже предлагают выбор поинтереснее, но мой друг предпочитает прогуляться за дюшесом до ржавой машины в конце нашей улицы. Автомат лишь чудом уцелел — другие такие же давным-давно демонтировали или просто отключили за ненадобностью, но этот — последний выживший на районе — работает. А ещё — в нём сломана кнопка добавки сиропа. Потому Ликс, поставив магнитофон на носки ботинок и забросив монету на ле́ске, жмёт трижды, получает порцию сладости в кружку на цепочке и тянет ко мне руку.       — Скальпель, — говорит он серьёзно и, секундами позже, с протянутой мной бутылью проводит операцию переливания.       Я всё ещё тихо жалею, что он не поступил. Его пальцы могли спасать. Он и сам хотел поступать на врача, но отец-фарцовщик отговорил. Точнее Ликс сам отговорился, год назад, когда получил первые грины, а на обменные деньги выкупил новенькую косуху. И пусть я убеждал его поступить хоть куда-нибудь, чтоб получить корочку, он прервал мои увещевания, достав косуху и для меня. «Пошёл бы в хирурги, смог бы позволить себе такое только лет через пять», — сказал он и продолжил сияюще лыбиться. Тогда я промолчал, но не потому, что он заткнул мою совесть подарком, а потому что он выглядел слишком уж счастливым оттого, что мог позволить себе радовать близких.       Теперь довольное шипящее «а-а-а» из его горла означает, что он напился. Половина оставшейся в бутылке жидкости переезжает в мои руки. После автомата с газировкой мы обычно направляемся в Крысиный двор. Сегодня — идём мимо, в магазин электротехники. Набить мои карманы батарейками — насытить его Весну энергией.       После успешной сделки я улыбаюсь ещё раз — сегодня, наконец, будет музыка. Сегодня будет КИНО. И не случайный трек на волне Юности, как раньше. А самые любимые наши песни с разных альбомов.       Феликс волшебник. Он достал кассету. Потому можно шагать к компании вприпрыжку, хотя сейчас мне не сильно хочется литься в гвалт толпы.       — Не хочу к Крысе, — внезапно вторит моим мыслям Феликс. — Его новенькие девчонки наверняка будут весь вечер про свои омежьи штуки болтать. Ни послушать ничего толком. Ни поговорить о делах.       — Только из-за этого не хочешь? — уточняю я на всякий случай.       Чужой тон отдаёт обидой. Чувствую, что что-то не так. Феликс качается на пятках на краю асфальтовой дыры, впитывает щеками скупое московско-весеннее солнце и выдаёт неожиданное:       — Ян ломщиком оказался. Хоть на чирик надул, а всё равно обидно.       — Конечно, обидно. Свой же был. Да и на червонец много чего можно купить так-то, — соглашаюсь и следом предлагаю: — Тогда ну их всех к чёрту, поехали в ГУМ за мороженым?       — Не хочу, — мнётся Феликс, пресытившийся сладким. — Пошли лучше до автоматов, а потом на набережной посидим?       — У меня только полрубля.       — У меня есть.       — Ликс, опять тратишься.       — Тебе-то что, убудет? Пока дают — бери.       Он поднимает бровь, ведёт плечом, а я хотел бы взять всё, что он предлагал мне и продолжает предлагать, но что-то внутри меня не даёт. Может, альфа собственный недоволен, что в нашей паре товарищей я совсем не добытчик и собрату уступаю по умолчанию. Может, просто совесть устала подсчитывать, сколько рублей друг на меня потратил и ещё собирается.       — Эй. Что с запахом?       Феликс морщится. А я вдруг понимаю, что думаю телом. Вокруг клубится взвесь недовольства, и мой можжевельник иглами колет чужой нос.       — Ничего, — пожимаю плечами. — Пойдём в автоматы. А музыку уже сейчас включи. Зря, что ли, батарейки брали?       Феликс ещё какое-то время буравит мои скулы взглядом, но скоро вздыхает.       — Сделка, — заключает он.       И мы маемся, заправляя магнитолу на весу.       Скоро одна Весна раздаёт прохожим Пачку сигарет, другая — прощально поливает нас солнечным светом, прежде чем скрыть тепло за пылевыми облаками. Слегка показушничая, проходимся с музыкой до метро. У мусорного бака перед станцией доцеловываем бутыль газировки до дна и прощаемся с ней. А затем мы с Феликсом начинаем петлять по улочкам к подвалу, где он неизменно проигрывает мне на Магистрали, но выигрывает в Торпедной атаке.