Кино на радио Весны (18+)

      Утро было обнадёживающим. По крайней мере по первости Джин не выглядел болезненно или обессиленно. Привычно чмокнув меня в нос после первого звонка будильника, он поднялся с постели в обычное время, ушёл на кухню и стал сдержанно греметь чайником, хлопать холодильником, скрипеть кнопкой тостера.       Спустя минут десять он вернулся в спальню и позвал меня завтракать, как было многие дни до этого. А потом, затормозив в коридоре, закашлял так хрипло, словно был безнадёжно простужен.       Мой зыбкий «ещëпятьминутный» сон — двухчасовой на деле, потому что из-за его поступка я всю ночь не смыкал глаз от переживаний — сняло как рукой. Я подорвался с постели, подошёл ближе, обнял дрожащее от кашля тело и вновь удивился.       Как может мой любимый больше не пахнуть собой? Как может его хвойный запах перестать душить меня? И почему теперь что-то другое, болезненное и горькое, душит самого Хёнджина?       — Давай вызовем врача? — предлагаю я, зная, что Джин вряд ли согласится.       — Не надо, — он подтверждает мои мысли. — Я попозже схожу в аптеку за сиропом, и станет легче. А ты иди. Пока тосты горячие.       — Ты тоже горячий, — замечаю я. — Тут сиропом не отделаешься. Нужны антибиотики, или что там в случае температуры пьют?       Я не знаю, потому что сам болею нечасто. Даже в детстве на осмотрах педиатры любили шутить, что я облепихово-витаминный, потому меня не берут вирусы. Тогда я обижался на них за странное сравнение. Теперь благодарен своей природе. Ещё бы от моего запаха Хёнджин никогда не болел, было бы совсем замечательно. Только Джин всё-таки заболевает.       Несмотря на это, за завтраком мы сидим вместе. Он, хоть и донельзя горячий, отогревается на моих коленях. Я одной рукой держу его талию, другой — подталкиваю ближе чашку чая и пытаюсь впихнуть в него свой завтрак.       — Ликс, я не хочу! — протестует Джин, по-детски отворачивая голову, но не расцепляя обруча из своих рук вокруг меня. — Я вообще-то для тебя готовил, а ты мне же мои труды скармливаешь, получается?       — Ты болеешь, и тебе нужны силы, — отвечаю я строго. — И что за детский сад? Если собственная стряпня тебя не устраивает, то я сейчас сам тебе бутербродов сделаю. А потом сварю бульон. И с ложки кормить начну, если будешь противиться. Хочешь?       — Хочу, — ворчит он странно тихим голосом, удивляя меня податливостью. — Но с вареньем, а это скушай сам. Пожалуйста. Я теперь наверняка слягу и неизвестно когда накормлю тебя вновь.       Он тычется мне в шею губами, вздыхает, кажется, даже всхлипывает. Скоро начинает почти бесшумно дрожать. На моей коже под его лицом мокро. Мы сидим так очень долго. Мои бёдра под его весом затекают, но я боюсь пошевелиться и спугнуть его плач. Касаюсь губами повязки на его шее. Молчу.       — Я дурак, — говорит вдруг Хёнджин. — Но ведь тебе теперь легче? Теперь ты так близко, что будто бы оно того стоило?       Хотя теперь я дышу без каких-либо проблем, мне всё равно хочется курить. Мне хочется сказать, что его боль не стоила того. А ещё мне кажется, я бы всё на свете отдал, чтобы ему не было плохо. Никогда и сейчас особенно. Но он уже сделал то, что нельзя исправить, и с этим ужасом мне приходится лишь смириться и жить, потому что все эти страдания он прошёл да и до сих пор проходит, чтобы я мог просто дышать рядом с ним полной грудью.       Я молчу, не зная, что ответить. Джин тихо зовёт меня, шмыгнув носом.       — Ликс… А можешь ты сегодня никуда не уходить?       — Конечно. Никуда не уйду, — теперь я глажу его спину. — Будем лежать в постели и обниматься весь день. Только сбегаю в аптеку ненадолго, хорошо?       — Ладно, — соглашается он.       — И до магазина дойду, — добавляю я. — Возьму тебе чего-нибудь вкусного.       — Ничего не хочу, — ворчит Джин. — Из вкусного мне только ты нужен.       Словно подтверждая свои слова, он внезапно лижет мою шею горячим языком, и меня прошибает от пробежавшего под кожей тока. Раньше подобные действия приносили лишь недовольство и раздражение моему альфе, теперь он трепещет и заинтересованно молчит. Я сглатываю ком в горле и слегка отстраняю Хёнджина, чтобы смотреть в глаза.       — Давай я отнесу тебя в постель, — предлагаю я. — Закончу тут по-быстрому и вернусь?       — Спину надорвëшь. Да и не хочу без тебя… — только и вздыхает он с плаксивыми нотами в голосе.       Изменившийся Хёнджин вызывает во мне странные чувства. Он и раньше частенько бывал чувствительным, но теперь я не чувствую его запах, зато отчётливо ощущаю новую слабость. От этого мне хочется заботиться о нём ещё отчаяннее и безотчётнее.       Я хочу отдать всё, что у меня есть и чего нет.       Об этом я тоже молчу.       Потому Джин заговаривает с тишиной.       — Раз не хочешь говорить, то я пойду, — хрипит он.       Хёнджин слезает с меня быстрее, чем я успеваю его остановить. Он почти падает, но я ловлю его ослабевшее тело. В объятиях довожу его до нашей постели и укрываю одеялом по самый нос. Затем всё-таки вызываю врача и отыскиваю где-то в шкафчиках гостиной давно забытый градусник.       — Тридцать восемь и три, — констатирует доктор, поглядывая на застывшую в стекле ртуть. — Можно уколоть жаропонижающее, — монотонно озвучивает он, оглядывая уже Джина, но оборачиваясь ко мне и спрашивая: — А что у вашего брата с шеей? Было операционное вмешательство?       — Было, — вздыхаю я.       Я не знаю, стоит ли говорить врачу об удалённой железе под повязкой. Пока я медлю, доктор недовольно цыкает и поправляет свой болтающийся стетоскоп.       — Какое? Когда? — ворчит он раздражённо. — И рану точно хорошо обработали? Температура может начаться от заражения крови. И если это оно, то нужно срочно пить антибиотики из-за близости очага инфекции к голове. Больной, вы говорить вообще можете, или всё совсем плохо?       Меня раздражает этот фамильярный мужик в белом, запугивающий моего и без того страдающего любимого. Но возникшее раздражение уместно затапливает мой собственный страх: что если без железы Хёнджин и правда…       — Нет, — вырывается из моего рта само собой.       Я вслух отрицаю мысль, что Хёнджин может сгореть из-за такой мелочи. Из-за такой ерунды. Из-за обычного желания быть ко мне ближе.       И всё же, вдруг он погибнет из-за меня?       — Чего «нет»? — откликается врач, смотря исподлобья.       — Ничего. Просто вырвалось, — я взмахиваю головой, отгоняя страхи. И обращаюсь к своей затихшей любви. — Джинни, можешь ты рассказать подробности про операцию? Где ты проводил её, что там делали…       Мне не хотелось бы знать, как именно Джин перестал быть альфой, но он, слабо кивнув, начинает рассказывать тихим голосом. Привирает, что были показания к удалению железы, называет клинику, время операции и то, как ему предварительно описывали процесс. Он перечисляет предписания, которые ему дали, описывает дорогу до дома и наконец стихает.       О том, что из-за моей несдержанной реакции он ещё половину дня прокатался в метро, Джин умолчал. Потому я сглатываю ком в горле и смотрю в пол.       — И после такого вы до дома добирались без присмотра?! — недовольно гундит доктор. — Да вам вообще стоило остаться в стационаре на несколько дней! А после этого добираться на такси и обязательно в марлевой повязке. А вы так безалаберно, голубчик… Как только вас отпустили? И зачем?       Мой взгляд отлипает от пола и ложится на разобранную кровать. Джин пялится в стену и шепчет:       — Я просто хотел домой.       В еле слышном умирающем голосе даже почти бездушный врач слышит что-то такое, отчего его спесь затихает.       — Дайте, что ли, рану посмотрю, — говорит он.       А моё отчаяние и злость на ситуацию растёт с каждой секундой всё больше. Раздражает чужак, лапающий моего Хёнджина. Хёнджин, сотворивший с собой всё это. А ещё я сам… Ведь это я виноват! Абсолютно во всём.       Если бы я проводил с Джином больше времени… Если бы поменьше показывал своё удушье… Если бы реже курил и больше терпел его феромоны, то он не пошёл бы на операцию.       Я целую ночь после его возвращения провёл без сна в тяжёлых раздумьях, но только теперь задался главным вопросом. Почему я сам не додумался удалить свою железу? Почему? Почему теперь страдает Хёнджин, а не я?! Ведь с ним всё было хорошо, это я его запах не переносил…       Да, в поездках я подыскивал для Джина подходящие блокаторы, сам пробовал пить зарубежные подавители, но они не работали на нас, и я продолжал искать варианты и по привычке травил чужие феромоны сигаретами каждую чёртову ночь. Об альтернативных способах я даже не задумывался. Должен был, но облажался.       Всё считал себя умным, но теперь осознаю, какой я на самом деле идиот, и самоуничтожаюсь. Почему я не позаботился? Не разглядел задумку, которую Хёнджин носил в себе не один день? И как давно вообще я интересовался у него планами? Говорил не желанием в глазах, а словами о любви?       Я приходил домой после работы, затыкал Джина краткими поцелуями, радовался готовому ужину и постели, всегда горячей от его тела, дымил после, лежал, убаюкивая его присутствием, но неизменно засыпал в другой комнате, а с утра уходил в контору и снова…       — Вам, может, успокоительного вколоть? — издалёка зовёт чужой голос.       Из-за пелены мыслей мой взор не сразу расшифровывает картинку перед собой. Хёнджин на животе, домашние штаны спущены, его бледное лицо утопает в подушке, сверху нависает белая фигура. В первый миг меня захватывает ярость, потому что таким открытым и беззащитным его могу видеть только я, но дальше я начинаю осознавать, что в руках у врача зеленоватый шприц и проспиртованная вата, значит, ревновать и беситься тут не с чего. Незнакомец в халате хоть и противен мне, но делает своё дело ради здоровья моего любимого.       Я всё равно взбешён. Моя разумность вышла из комнаты, и на врача я рыкаю со всей низостью своего голоса:       — Мне нужно, чтобы Джин был здоров. Ему нужна госпитализация или нет?!       — Пока не нужна, — заявляет доктор, приподнимая бровь и поясняя чëтко и по делу: — Рана выглядит нормально, так что скорее всего он просто поймал ОРЗ или грипп в метро. Наблюдайте за температурой. Вот эти таблетки купите. И витамины. Давайте обильное питьё. Если через пару дней температура не станет спадать, то вызывайте снова, подлечим вашего брата уже в больнице.       — Ладно, — киваю я, сдувая из лёгких злость. — Понятно.       Уже у двери я окончательно успокаиваюсь и пихаю врачу скорой отложенную на всякий случай коробку конфет.       — Не стоит, — усмехается мужчина, поглядывая то на меня, то на коробку с хитрым прищуром. — Это наша работа.       — А это моя благодарность, — вздыхаю я, понимая, что из-за собственных переживаний сильно перегнул. И всю квартиру залил запахом недовольства и кислых ягод.       Когда врач уходит с конфетами, я спешно возвращаюсь в комнату. Обнимаю Хёнджина, целую горячий лоб, спрашиваю, как он. Услышав «нормально», шепчу, что мне нужно отбежать в аптеку и я скоро вернусь. Он слабо кивает и, снова мазнув по моей шее языком, позволяет мне уйти.       Очень скоро я бреду по улицам, почти плача от разрывающих душу чувств и осознания.       Даже будучи рядом, я могу его потерять.       Я стараюсь убедить себя, что нет поводов для паники, запрещаю разуму думать о плохом и спешу. Протягивая лист предписаний в аптеке, я раздражаюсь, когда самого нужного из лекарств не находится. Бегу в другую. Затем и в третью. Из разбитого автомата звоню знакомому терапевту и наконец спешу с таблетками домой.       Там Хёнджин лежит на кровати и мутными глазами смотрит в экран телевизора.       — Тебе легче? — спрашиваю я, влетая с пакетом лекарств в комнату. Мой голос панически дрожит.       — Немного, — откликается Джин. — После укола получше. Но без тебя плохо. Очень.       — Давай я сделаю тебе чай и сразу вернусь?       — С облепихой хочу, — ноет он.       — Но у нас нет, — каюсь я. — Только малиновое варенье.       — Значит, придётся целовать тебя в перерывах между глотками.       Хёнджин вымученно улыбается, и мне становится немного легче. Я убегаю в кухню. Ставлю уже остывший чайник. Затем переворачиваю морозилку в поисках куриных ножек и бросаю их в кастрюлю, на огонь. Спешно делаю из белого хлеба тосты с маслом и вареньем. Завариваю чай и добавляю в него лимон с мёдом; кажется, так когда-то давно мама лечила отца от простуды. Позвонить бы ей теперь, попросить совета, но мы не говорили уж сотню лет.       С кем я вообще по-настоящему разговаривал в последние годы?..       — Ликс, ты там провалился?       — Иду! — отвечаю я на хрипы из комнаты. — Сейчас!       Я хватаю тарелку и чашку, убегая в спальню. Долго уговариваю Хёнджина поесть хоть что-то, но тот соглашается, только когда я обещаю целовать его после каждого укуса.       — Фэ… — морщится Джин, хлебнув чаю. — Слишком сладко из-за мëда. Сколько ты туда добавил? Половину банки?       — Я бы и всю добавил, если ты от этого перестал бы болеть.       — Тогда у меня другая болезнь начнётся. Из-за слипшейся задницы.       Он снова улыбается, и я утешаю себя тем, что в совсем уж дерьмовом состоянии Джинни вряд ли смог бы шутить. Улыбаюсь ему в ответ. И пихаю бутерброд в рот. Целу́ю, как обещал.       И потому, что очень хочу.       Когда он наконец доедает первый тост, я матерюсь и убегаю в кухню — на шипение плиты, заливающейся куриным бульоном. Почти сразу же в коридоре звонит телефон, но я не беру трубку, занятый вынужденной уборкой. Очень скоро пиликает пейджер, и я вижу сообщение от помощника с закономерным вопросом, где я и когда буду на сделке.       Назначенная важная встреча совершенно вылетела из головы из-за ситуации с Хёнджином, и я не знаю, как оправдаться и безболезненно для всех сторон перенести её, потому просто игнорирую проблему, занимаясь более важными делами.       — Я сейчас. Тут бульон это самое…       Я кричу Хёнджину, чтобы ему не приходилось догадываться о причине моего спешного побега. А сам суматошно чищу лук и морковь — забытыми движениями, которые не повторял, наверное, со школы.       Наш быт давным-давно держится на Джине. Он готовит. Стирает и гладит вещи. Закупает продукты и бытовую химию. Прибирается. Выносит мусор… Я не помню, когда делал всё это в последний раз, но вспоминаю теперь, сбрасывая шелуху и очистки в полное ведро под раковиной.       Нужно вынести.       Мне становится стыдно и грустно. Я ощущаю себя паршивым, ненастоящим, плохим альфой. Тем, кто только приносит в дом деньги, но сам ничего по дому не делает — лишь откупается.       Отложив нож, я шмыгаю носом. Разрезанной луковицей сам перед собой оправдываю слезящиеся глаза. Горечь во рту оправдать нечем, так что мысленно молчу.       — Чего ты тут так долго?       Джин подпирает дверной косяк и смотрит на мои кулинарные потуги подозрительным взглядом.       — Ну зачем ты встал? — снова шмыгаю я. — Тебе нужно отдыхать. Иди ложись, а я тут пока…       — Продукты переводишь, это я понял. Но такими темпами ты ко мне к вечеру не вернёшься, а я к тому времени умру от тоски. Морковь на крупной тëрке потри. А лук — вдоль и… давай покажу, раз и так встал.       — Нет, тебе надо…       — Ликс, это всего лишь простуда, — перебивает Джинни, вкладывая убеждение в свои слова. — Я не умираю.       Он медленно проходит к столешнице и показывает, как резать овощи, пока я, больше не споря, со странной жадностью обхватываю его тело и прилипаю к спине грудью. Теперь он холодный. Мне снова страшно. Хочется бесконечно извиняться за всё, что я сделал и не сделал.       — Я очень тебя люблю, очень, — говорю я Хёнджину в постели, уже заправив зажаркой бульон, поставив его довариваться и улëгшись рядом. — Поправляйся скорее, ладно?       — Если не будешь надолго убегать, — ворчит он мне в шею, обнимая, — то поправлюсь быстрее.       Я маюсь, лëжа рядом с ним много минут. Хочу по привычке (или от нервов?) сбежать покурить, но терплю. Знаю, стоит раскаяться, что завтра мне нужно будет уйти на работу хотя бы ненадолго, чтобы решить что-то со сделкой и новыми партнëрами, но молчу. Хочу ещё раз признаться в любви, но как-то иначе, чем делал это всегда, и молча придумываю.       Молча сдаюсь.       В это время Джин снова подбирается к моей шее и тычется в неё губами и носом. Мне хочется сказать ему многое. Ещё больше хочется помолчать. Просто сжимать его в объятиях. Чувствовать, как он продолжает касаться. Знать, что всегда был и навсегда останется моим. Но я как будто бы уже потерял его.       Или только теперь нашёл?       Из-за этой странной мысли я начинаю плакать, теряя контроль. Хёнджин смотрит на меня непонимающе, но понимающе говорит, что любит. Он стирает с моих щёк слёзы. Прилипает к ключицам поцелуем. Обещает, что всё наладится.       Я ему совсем не верю. Извиняюсь. Убегаю снимать с плиты многострадальный бульон.       Успокаиваюсь сигаретой на балконе.       Чищу зубы, маскируя следы преступления.       До конца дня я несколько раз меряю его скачущую туда-сюда температуру. Пою сиропами, противовирусными и жаропонижающими таблетками. Кормлю куриным варевом с гренками. Лежу рядом и обнимаю. Ставлю какой-то комедийный фильм и комментирую, стараясь своими шутками заставить Хëнджина улыбаться сильнее, чем само кино.       Скоро любимый и правда улыбается. Только глаза его при этом закрыты. Джин уже видит сны. Я надеюсь, что они о нашем счастье.       Оставив его, чтобы в очередной раз погреть чайник, но теперь для себя, замечаю на столе оставленные мной из-за беготни с утра тосты. Плавленый сыр на них давно застыл, колбаса заветрилась, хлеб размяк (совсем как я), но, усевшись за стол, я жую бутерброды и ощущаю, что это самое вкусное из того, что я ел за последнее время, а может, и за всю свою жизнь.       Этот странный вечерний завтрак слишком сильно отдаёт вкусом заботы и любви, которую я принимал как должное.       Из-за него или, может, всех навалившихся сложностей, мне хочется сделать Хёнджину настоящее предложение. Пусть у нас давно есть кольца — они лишь констатация близости. Мы не сговариваясь обменялись ими. Только теперь мне хочется задать вслух запоздалый вопрос. Хочу спросить, будет ли Джин моим мужем? И если он согласится на это безумство, я найду место где-нибудь за границей, приплачу нужным людям, и те проведут церемонию только для нас двоих.       Наверное, это глупо. Возможно, сама идея покажется Джину слащавой и чрезмерно сентиментальной. Вполне вероятно, подобное невозможно даже за большие деньги. Однако теперь мне нравится мечтать об этом. И надеяться, что дальше у нас всё будет хорошо.       Потому в спальню я возвращаюсь с идиотской улыбкой и наивными мыслями в голове.       Я беру спящего Хëнджина за руку, тихонько улëгшись рядом. Целую костяшки его пальцев. Затем мажу губами по бледной щеке. Поправляю Джину волосы. Смотрю на него предрешённо, представляя, как однажды я скажу ему что-то ужасно романтичное, вроде: «Раз теперь у нас один запах на двоих, и он мой, то пусть и фамилия будет одна.       Твоя».       Засыпаю я с искренней надеждой, что на эту глупость Хёнджин ответит согласием.       Просыпаюсь я от его губ на шее, хриплого приветствия и осознания.       Когда Джин рядом, утро кажется поистине добрым.       Работа идёт к чёрту.       Из остаточной злости на самого себя я отключаю домашний телефон, запихиваю пейджер куда подальше и прячусь от насущных дел и всего мира в нашей квартире, где давно уже не был дома.       В близости на постели проходит этот день, следующий и идущий за ним.       Перерыв от привычной жизни ощущается долгожданным отпуском. Я просто провожу время с самым важным человеком, которому уделял слишком мало внимания из-за бесконечной достигаторской беготни. Хочу до удушья сжимать Джина в объятиях, но его и без моей помощи душит кашель, потому я сдерживаю все свои голодные порывы и сохраняю дистанцию касания.       Время от времени просто лежать надоедает, тогда я ненадолго оставляю Джина. Готовлю макароны по-флотски и кривую пиццу, стираю и развешиваю вещи на балконе, протираю пыль и поливаю цветы (у нас есть цветы!). Самобичевание не отпускаю, но стараюсь заметно не грузиться. Хёнджина развлекаю чтением книг вслух. И музыкой старых пластинок. А ещё долгими объятиями, в которых непременно затекают все наши переплетённые конечности.       К утру четвёртого дня мне кажется, что Джину становится намного лучше, потому в обед я бегаю в прокат и беру для нас несколько новых фильмов. Ещё захожу в магазин и покупаю ему любимых вкусностей. Перед входом в подъезд снова жадно курю, после этого полощу горло магазинным дюшесом, чтобы Джин не унюхал.       К моему возвращению он перестал сильно кашлять и порывается целовать меня в каждую свободную секунду, потому неизбежно замечает:       — Ты же обещал, что не будешь больше.       — Прости. Привычка, — я виновато дёргаю плечами и снова обещаю: — Но я понемногу перестану совсем.       Хёнджин морщит нос. Отворачивается обиженно. Говорит, что раз это привычка, то целовать меня, пока она не пропадёт, он не станет.       Всего через пару часов он засыпает (или делает вид) и льнёт ко мне уже безотчётно.       После такого во мне пропадает всякое желание его расстраивать. Я думаю выкинуть едва начатую пачку сигарет. Лежу в постели виновато и пристыженно. Смотрю в потолок. Скучаю по лёгким касаниям губ, которые всего пару-тройку дней назад перестали приносить боль.       Теперь больно без них.       Снова считаю себя глупцом.       Когда Хёнджин во сне переворачивается на другой бок, я ложусь ещё ближе к нему и обнимаю со спины. Целую шею под линией волос, медленно вдыхаю запах немытого тела, едва-едва чувствую что-то можжевеловое. Наконец, успокоенный, засыпаю сам.       Когда просыпаюсь в ночи, постель рядом со мной пуста. Зато по комнате в свете ночника движется тень. Джин, с ещё влажными после душа волосами, лепит на шею новый пластырь и переодевается в свежую одежду.       Когда он возвращается к кровати и упирается в неё коленями, я чувствую, что от его былого запаха ничего не осталось. Лишь отдушка шампуня и прохлада воды. Никаких феромонов, но что-то ещё, другое, неуловимое, повисает в воздухе между нами.       Джин клонит голову вбок, подбирается ко мне, шепчет, что передумал не целоваться. Мягко целует меня, а я отчего-то снова начинаю плакать о том, что потерял.       Или о том, что приобрёл?       От моих не присущих альфе всхлипов или, может быть, влаги на коже, Хёнджин отстраняется и снова начинает тихо успокаивать. Он говорит мне о любви. Извиняется, что доводит до слëз. Я от этого только сильнее тону в своей истерике. И чувствах.       — За что ты меня любишь, если я с тобой так?       Хёнджин не понимает, как «так»? Тогда мне приходится высказать всё, что я думаю о ситуации, своей былой глупости, невнимательности и безучастности. Всё о том, что я отвратительный тугодум и безалаберный альфа.       — Ликс, — зовёт Джинни, по-доброму усмехаясь. — Ты самый лучший для меня. Никого другого мне не надо. Только ты. И всë так, как должно быть. Ты даришь мне всё, что можешь. Я дарю тебе то, что могу. Всё честно.       Я увожу взгляд к тёмному окну, не воспринимая аргументов после всего, что сам себе надумал.       Тогда Хёнджин переубеждает — целует мою шею.       Долго.       Медленно.       Горячо.       Так, что меня поджигает.       — Хочешь? — предлагает Хёнджин тихо, трогая мой живот ползущей ниже рукой.       Я понимаю, что хочу давно и сильно, но, наверное, сейчас ещё не время. Ему нужен покой и отдых, а мне требуется успокоение. Наша близость этого не даст, потому я все прошедшие дни гнал от себя развратные мысли и запирал на замок собственную похоть. Потому же сейчас, вздохнув, я лгу, отрицательно мотая головой. А Хёнджин опускает руку ниже и, почувствовав под ней твёрдость, порывисто кусает меня в щëку.       — За что? — спрашиваю я, ойкнув.       — За обман! — дуется Джин.       А затем примирительно целует место укуса. И двигает рукой по моим домашним штанам, медленно и с нажимом, явно не собираясь останавливаться.       — Тебе нужно беречь силы, — хриплю я, протестуя из самых последних сил.       Кто бы дал выдержки взаймы.       Хёнджин только отнимает. Запускает горячую ладонь сразу под резинку моего белья. Шепчет:       — Я больше не могу терпеть, — он ведёт носом по линии челюсти и выдыхает мне в ухо: — Ты тоже.       Джин точно знает. Даже без феромонов чувствует меня, словно читает мысли. И оттого, даже несмотря на горящее в теле желание, мне становится горько.       Почему я его не прочувствовал, когда ещё мог? Почему не предотвратил его жертву? Мне бы отпустить сожаление, раз теперь Хёнджин так близко, но я не могу перестать корить себя за то, насколько большую цену он заплатил.       Наши поцелуи снова мокрые. Хлюпающие. Измученные. Некрасивые. Они переполнены болью, но очень жаркие, хотя мы не заходим далеко. Я плавлюсь под касаниями. Утягиваю Хёнджина за собой. На себя. Трусь о него своим разгорячённым телом, руками, губами. Скоро Джин снова касается моей шеи и впивается поцелуем в железу так жадно, словно хочет прокусить кожу.       Моё тело покрывается мурашками. Волосы встают дыбом. Я рычу, но теперь не как обычно, от раздражения. Теперь грудная клетка дрожит от желания. Такого сильного, что мне становится страшно.       — Давай остановимся? Джинни? Давай ты выздоровеешь, и мы…       Хёнджин затыкает меня поцелуем. Стонет отрицанием в мои губы. Поверх одежды трётся о мой член своим. Всем телом прижимается. Всем своим видом просит. Всей температурой выжигает меня.       Дотла.       — Прошу, Феликс, — Хёнджин мычит на ухо, прикусывая мочку. — Я хочу.       Он говорит так, словно я сопротивляюсь. Но как я могу, если сдаваться ему раз за разом — моё единственное предназначение?       Сдаюсь и в этот раз. Выдыхаю поверженное:       — Давай.       И Хёнджин отдаёт всего себя.       Его язык на моих ключицах, грудь на моих рëбрах, правая рука — шарит в тумбе на ощупь. Левой он скользит под моей футболкой, чтобы нащупать сосок и сжать до боли.       Я всего этого не вижу. Не могу смотреть из-за закатывающихся от его жарких поцелуев глаз. Слишком много всего и сразу.       А я лишь недавно научился дышать.       Потому органы чувств попеременно отказывают.       Оттого я не чувствую. Осознаю.       В носу не щиплет.       В горле не першит.       В лëгких не горит.       Руки не порываются оттолкнуть.       И мне… мне совсем не больно.       Задержанное на автомате дыхание теперь не обязательно останавливать. Потому я делаю ещё один, уже более глубокий вдох. Затем ещё один. И ещё.       — Ликс?.. — зовёт Джин, нахмурившись, — тебе опять плохо?       Перевожу на него взгляд. Вдыхаю ещё раз. Теперь чувствую.       Мне эйфорийно.       Но я не могу передать этого словами.       Я подаюсь к губам Хёнджина за глубоким поцелуем и стону слишком громко, ощущая в своём рту взрыв фейерверка.       Сладкая слюна с терпкостью чая и мяты.       Язык, извивающийся на моём.       Горячие губы. Любимые. Его.       Теперь мои. Без каких-либо преград.       И хотя от горения лёгких мне привычно замедлять дыхание, чтобы не умирать, я всё равно задыхаюсь.       Оттого что хочу Хёнджина до последнего вздоха.       И потому что теперь могу.       Могу всё.       Он весь без остатка мой. И моё дыхание рядом с ним теперь безлимитно. Как и касания.       Лицо, шея, грудь. Всё. Всё это только моё.       От гипервентиляции или, может, под приливом собственных феромонов я даже начинаю чувствовать запах любимого тела по-новому. Он еле уловим, совсем не отдаёт чем-то определённым, но в нём угадывается тот же концентрат, из которого Хёнджин вылит.       Закалённое железо. Капля весеннего мёда. Задумчивая горечь. Сиреневая хрупкость. Океан непролитых солёных слёз.       В моей полной груди тесно от чувств. Я всего лишь прижимаю любимого к себе — и нахожусь в одновременной агонии и эйфории.       Когда я проталкиваю свой язык ещё глубже в его рот — в теле становится звонко от ощущений. Джин стонет и всхлипывает, ни на миг не отстраняясь. А в моих внутренностях всё не моё. Там один только он. Резонирует и распирает, словно не я внутри него, а он внутри меня.       Движется, циркулирует, наполняет.       Я ещё не сбросил одежду, а уже наполовину расплавлен от неги и кислорода, курсирующего по телу.       Мне так хорошо, так невозможно, что стоит Хёнджину отстраниться, оседлать меня и проехаться задом по возбуждению — я позорно кончаю от остроты навалившихся ощущений.       — Ликс, ты?..       Джин не понимает спазмов на моём лице и дрожи тела. Простонав на выдохе, я по новой наполняю лёгкие и рычу жадное, нуждающееся:       — Поцелуй!       Он целует.       Такой горячий, что в моей голове ощущения, действия и мечты размываются и сливаются в отсветы жёлтой лампы на голой коже.       В полумраке Джин особенно красив.       От него я слишком сильно теряю голову и совсем немного — память.       Поплывший от оргазма разум возвращает осознанность, бросая меня к моменту, когда мы оба уже полностью обнажены и, влажно целуясь, стоим на постели на коленях друг перед другом. Хёнджин сжимает в одной ладони тюбик, в другой — меня. Распределив смазку, Джин валится на сбитую постель, разводит ноги, чтобы обхватить меня ими, и нетерпеливо приставляет мой член к своей заднице. Только тогда я начинаю соображать.       — Подожди…       Я торможу, вдруг понимая, что это будет наш первый раз. Первая любовь, а не очередная страстная драка. И мне беспричинно становится страшно.       До этого дня я брал Хёнджина сотни раз, но вдруг теперь я сделаю что-то не так? Вдруг разочарую его? Вдруг сделаю больно?       Больно делает он.       — Не хочешь меня такого? — тихий оклик режет моё зависание.       Голос Джина безжизненный. Тело под моим напряжено. Лицо не выражает эмоций. И мне становится ещё более тошно от самого себя.       — Хочу тебя любого.       Я не говорю — склонившись, с силой впечатываю эти слова в его истерзанные губы. Те отвечают мне простым, но поджигающим:       — Тогда возьми. Так, как хочешь. Теперь я весь твой. Бери.       Не просьба, а приказ. Не предложение, а неизбежность. Не сумасшествие, а ясное, ничем не затуманенное желание.       Хёнджин даёт, и я беру его всего без остатка.       Погружаюсь в раскалённое нутро полностью одним слитным движением.       Без растяжки.       Без презерватива.       И теперь без каких-либо внутренних ограничений.       Хёнджин на все мои сомнения отвечает томно раскрытым ртом, срывающимся с губ «да, вот так» и дрожащими веками.       Я беру Джина медленно. Беру ритмично. Меняю позы. В каждом положении впиваюсь в его тело несдержанно и до боли. Впитываю его вскрики. Отдаю себя поцелуями.       Каждый его вздох — констатация того, что он мой.       Каждый мой толчок — доказательство, что я только его.       Каждый наш стон — аксиома предназначения друг другу.       Завалившись на постель, я насаживаю его на себя. Кончиками пальцев огладив шрам на его груди, прижимаю рёбра Хёнджина к моим до вакуума. Пытаюсь теснотой передать ему биение своего сердца.       Показать, что бьётся только для него.       Он чувствует. Понимает. Пьяно улыбается в поцелуй. Лижет мою шею, потому что для него теперь тоже нет преград.       Мой альфа совершенно не протестует. Он жаждет, воспламеняется, выгибается навстречу и рычит, то ли призывая другого к ответу, то ли обозначая собственное главенство над ситуацией. Зверю странно не ощущать своего вечного соперника, часть его даже… скучает? Скулит, временами цепляя взглядом пластырь над ключицей. Но настойчивое давление горячих пальцев на груди быстро отвлекает нас.       Джин упирается в меня и отклоняется назад. Снова клонит голову набок, открывает вид на влажную шею и начинает размеренно покачиваться, доводя меня до исступления.       Мне казалось, что сильнее хотеть уже нельзя.       Хёнджин доказывает, что желание между нами беспредельно.       Мой не затуманенный слезами взор впервые видит всё с поразительной чёткостью. Подсвеченные ночником капли пота отливают золотом. Влажные длинные волосы скрывают свежую повязку и вьются по шее Хёнджина чёрными реками. Моя метка над его сердцем светится, как луна. Джин выгибается сильнее, приподнимается выше, движется быстрее. Мышцы его живота и бёдер напрягаются, рельеф пригвождает взгляд. Затем мои глаза тонут в темноте.       Они отказываются видеть, как мой член мерно пропадает внутри него. Но лишь до того момента, как слух улавливает ясный приказ.       — Смотри на меня, — зовёт Джин.       Он протягивает руки, одной обхватывает мою шею и ощупывает шрамы под моим затылком. Пальцами другой сжимает сосок до ощутимой боли. Облизывается. Улыбается красноречиво пьяно — с вызовом, с посылом. Он больше ничего не говорит, но всем своим видом кричит: «Я подарил тебе свободу, о которой ты даже не задумывался».       Он прав.       Только эту хитрую ухмылку с его раскрасневшегося лица я хочу стереть.       Смазываю её своими губами. Затем, перевернув его на спину, отыскиваю тюбик смазки, добавляю сразу и на свой член, и на его зад и стираю довольство, прибивая Джина к постели резкими шлепками, от которых он начинает вскрикивать.       Мои пальцы давят на его бёдра, бока, грудь, шею. Я не могу перестать трогать и вбиваться в его почти кипящее нутро. Хлюпающие звуки распаляют. Стоны удовольствия завораживают. Вид его члена, дёргающегося с каждым моим толчком, гипнотизирует. Из его головки сочится предэякулят.       Я первобытно хочу, чтобы текло сильнее.       Каждым движением вхожу на всю длину. Беспощадно хлопаю своей кожей о его. Хёнджин ахает, кусает губы, сам подтягивает колени к груди, раскрываясь сильнее. Он безотчётно просит меня ускориться, тогда я замедляю движения. И уничтожаю тем самым и его, и себя.       Звонкий шлепок наших тел. Его всхлип. Моё медленное обратное движение. Протяжный низкий стон.       Его или мой?       Ещё шлепок. Резкий вскрик. Тягучее движение назад. И новое столкновение тел. Раз за разом. Секунда за секундой. Бесконечность за бесконечностью.       Мои губы хищно растягиваются, когда я вижу, как Джин распадается от очередного моего движения. Я останавливаюсь и замираю в таком положении. А затем кладу ладонь на его живот и совсем слегка покачиваю бёдрами, надавливая на его простату своей головкой.       — М-м-м-м-ликс-с-с!.. Фе… ликс! Я…       Я погружён едва ли на треть длины, но и этого Хёнджину достаточно, чтобы бурно и громко кончить.       Мне достаточно на несколько мгновений задержаться в его ритмично сжимающейся заднице, взглянуть на разбитое спазмом лицо и сделать ещё несколько глубоких толчков, от которых Хёнджин громко мычит и закатывает глаза.       Я снова кончаю. Или заканчиваюсь. Бесконечно долго. От эйфории внутри него.       Моё сознание вновь ускользает из тела на несколько мгновений.       Возвращается оно холодом на коже и уже спавшей эрекцией. Неудобно упирающейся в щёку подушкой. Ещё тяжёлой одышкой и мутным зрением.       — Я…       Говорю, но вместо голоса шипение с хрипом.       — Люблю тебя, — договаривает Джин вместо меня. Спустя пару минут он добавляет: — Теперь понимаешь?       Теперь я понимаю всё.       Но снова не нахожу сил облечь мысли в слова. Долгие минуты лежу и глажу распятой пятернёй шрам на груди Джина. Я больше не сожалею о нём.       Я вообще ни о чём не сожалею.       — Нужно в душ и сменить повязку, — вздыхает Хёнджин, начиная медленно двигаться.       Устало выскользнув из липких объятий, он переворачивается на четвереньки и измождённо опускает голову. Он долго приходит в себя, затем, наконец отдышавшись, оттягивает одну ягодицу и расслабляет мышцы.       От вида вытекающей из него спермы меня кроет и заводит вновь. Я тянусь к его мошонке пальцами и растираю белёсые капли, слегка сжимая яички в руках. Хёнджин сдавленно стонет. Оглядывается. Закусывает губу. Затем переворачивается, валится рядом, хватает мою грязную руку и подносит к своему раскрытому рту.       Обхватив пальцы губами, он сглатывает. И говорит еле слышно, словно в бреду:       — Помнишь, — причмокивает он, — ты обещал, что выпорешь меня, если заболею?       — Зря ты напомнил, — сообщает мой голос, но уже не я.       Мой альфа захватывает контроль над телом, и я больше не влияю на происходящее. Смотрю из глубины зрачков, как на Джине разрастаются следы укусов, как блестит слюна на его шее, а по вискам разбегаются дорожки пота. Или слёз. Мой язык слизывает их, зубы метят кожу царапинами, ладони оставляют синяки. Пара пальцев уже в его заднице, измазана в сперме, скользит и хлюпает неприлично пошло. Другой рукой я размашисто мечу шлепками его ягодицы. И смотрю. Смотрю жадно.       На лице Хёнджина боль.       Однако своими истерзанными губами он просит ещё.       Я не могу отказать. Никогда. Ни за что.       Даю ему ещё.       Обещаю ему весь мир.       Джин верит мне.       И мы продолжаем отдавать друг другу себя. До конца нашей вечности.