Кино на радио Весны (18+)

96

      Раздеваться не хочется. Неудобно и больно, а ещё дома зябко, потому что на теплоцентрали авария. Мне бы в ванную, чтобы согреться, но набирать лень, да и повязку мочить нельзя, а снимать рано. Потому иду в кухню и включаю на плите все конфорки. Обычно голубой огонь теперь желтит, а теплее всё равно не становится.       Наверное, потому что я продрог душой.       Кетанов наконец унимает боль в плече, только как назло начинает ныть старый шрам на груди. Феликс оставил его, едва не убив меня в один из своих гонов. Я пытался помочь ему, как он мне, но по итогу он моих феромонов не вытерпел. Сперва привычно бросился душить. Потом, непривычно, выгрызать сердце. Дальше сам я не помню: меня вырубило от боли, а Феликс так и не смог рассказать. Что тогда, что теперь, я совсем не злюсь на него за этот рваный след зубной остроты. Почти метка — так я себя утешаю всегда, когда тяжело. Сейчас тяжело вдвойне, но застарелая рана не согревает, а припекает до странного неприятно.       Жжёт укором почти наверняка.       Я стараюсь подготовиться к грядущему, но не выходит. Мне тошно от самого себя, и я очень хочу к Феликсу. Магниты на холодильнике напоминают о нëм. Дорогой электрический чайник напоминает о нём. Вздрагивающий где-то в прихожей пейджер напоминает о нём. Всë здесь о нас с ним, отчего становится только больнее.       От мыслей, как и от воспоминаний, невозможно спрятаться в этом месте.       Дни, когда мы только-только съехались после переезда моих родителей в Ялту. Смерть Цоя. Распад Союза. Девяносто второй Новый год, который я проводил в одиночестве, потому что Феликс застрял на Турецкой границе с неверно заполненной растаможкой. И следующий за ним, когда мы не сговариваясь обменялись кольцами. Празднование моего выпуска. И легализации его бизнеса. Наш затяжной грипп, когда у Ликса после очередной командировки так заложило нос, что он почти не чувствовал мои феромоны, а я не мог оторваться от его доступных горячих губ и следом слёг сам…       Здесь я ждал его возвращения после важных сделок. Здесь боялся за наши жизни, когда жадная до лëгких денег братва выбивала входную дверь, и поражался, когда Феликс бескровно договорился с рэкетирами, а потом и вовсе сдружился с ними. Здесь же я чертил план нашего строящегося коттеджа. Здесь мы готовили завтраки и уничтожали ужины. Здесь каждая плоская поверхность — место, в котором Феликс любил меня, а я любил его.       Здесь мы пробовали полноценно быть вместе, но до конца так и не получилось. Потому я сделал то, что сделал.       Теперь мне нужно прилечь, но я не нахожу сил двигаться и сижу на табурете. Прижимаю локтями стол и всё пытаюсь принять свою потерю. Долго пытаюсь. Выходит паршиво. Не выходит, что уж там. Части меня теперь нет, и я не могу понять, остался ли я вообще. И был ли когда-то? Хотя отговорки для всего света уже давно готовы, мне остаётся лишь подобрать одну, рабочую, для себя. Но если я сам себя не могу принять, что уж думать о Феликсе…       Он меня за самоуправство совсем уничтожит.       И это он звенит ключами за дверью — я точно знаю этот звук.       Я ковыляю в тëмный коридор молча. Вижу мелькание серьёзного лица и очередную пухлую сумку. Скинув ботинки, Феликс сбрасывает куртку, следом вешает на крючок. Затем оборачивается и вздрагивает.       — Ой, Джин! Я не заметил, что ты дома. Привет.       — Привет.       Ликс щёлкает выключателем и подходит ближе. На его лице привычная, моя любимая улыбка. На моих рëбрах его привычные, любимые объятья. На моих губах — его. Любимые, но теперь непривычные.       — Я думал, ты до вечера в бюро. Давно пришёл?       — Давно.       — А почему ты такой… — лицо Феликса медленно меняет лучистую маску на непонимание, и слова начинают течь обрывками. — Такой хмурый и… холодный. И. Ты… ты почему не пахнешь?       — Железу удалил, — признаюсь я, потому что тянуть или лгать бессмысленно.       — Чего сделал?       — Удалил, — повторяю.       — Чего? — он тоже.       Я вижу как на чужом лице за секунду сменяется десяток эмоций. В конце концов остаётся смятение.       — Удалил? — не верит Феликс, медленно моргая.       Я киваю. Он лишает меня объятий, отступая на шаг.       — То есть прямо насовсем?       — Да.       — Навсегда?       — Навсегда.       — А…       Феликс замолкает. Хмурится. То открывает рот, то прикрывает. Морщится, но делает шаг навстречу. Трогаёт моё плечо, тянет воротник свитера. Приблизившись к повязке, вдыхает глубже. Затем отступает уже на два шага назад.       — Разыгрываешь меня, да?       На его лице перекошенная улыбка. На моём — виноватое раскаяние.       — Нет, я всерьёз. Удалил. Безвозвратно.       — Да как же!       Феликса разбирает нервный смех. Он настойчиво спрашивает, как я скрыл запах, и ни одному моему ответу не верит, как, впрочем, и марле с пластырем над моей раной.       — Ликс. Поверь, пожалуйста, — говорю я тихо, потому что сил совсем нет. — Я бы не стал так шутить.       — Н-ну нет! Ты же не больной какой-то, чтобы… чтобы часть себя… Нет, Джин, нет, — Феликс обхватывает свою голову руками и, почти впадая в истерику, надрывно просит: — Перекращай это. Хватит!       Я не знаю, что держит меня на ногах. Возможно, это его пригвождающий к месту взгляд. Возможно, это остатки альфьей выдержки, которой теперь во мне быть не должно. Возможно, это боль пронзает меня металлическим прутом и не позволяет согнуться.       Я не знаю, что ответить. Хотел бы сказать что-то утешающее, но сам нуждаюсь. Феликс тем временем срывается в ванную. Судя по звукам, брызгает воду в лицо. Скоро возвращается ко мне в коридор. Действительно мокрый. Ждущий. Растерянный. Втягивающий воздух вокруг меня с удвоенной силой, он дважды проверяет повязку под свитером и вдвойне разочаровывается.       — Зачем ты это сделал? — шепчет Ликс слабым голосом, так и не учуяв мой привычный запах.       — Чтобы мы могли быть рядом, — поясняю я. — Без твоей боли, сигаретного дыма и прочих ухищрений. Совсем близко.       Я подхожу к Феликсу ради этого «близко», а он как от прокажëнного пятится. И руку выставляет вперёд, будто очерчивает границу, которую мне не стоит пересекать.       — Только не говори, что это из-за меня.       — Не из-за. Ради.       Феликса разворачивает дугой. И колотит дрожью. И рыком душит.       — Ну какое «ради»? Какое… Ты… ты понимаешь, что это насовсем?! И что я себя не прощу никогда? Я и так тебя искалечил! Я тебя…       — Ликс, послушай.       — Да не хочу, не хочу я ничего слушать!!! Кто ты теперь?! Что такое? Мой Джин такую дурость никогда бы не провернул! Мой Джин никогда бы свою природу не предал бы, а ты… ты!       Феликс раздваивается. Губы меня матом кроют. А руки прижимают к себе. Трясущемуся и какому-то маленькому. А ещё он плачет. Так плачет, что и я не могу не. Истерика избивает мои внутренности и заставляет тело дрожать. Сказать мне всё ещё нечего.       — Ты не спросил меня! Не спросил! — воет Феликс мне в шею, и я в тот момент разочаровываюсь в себе, как никогда до этого.       Я ведь правда мог его спросить. Предупредить. Обсудить. Решить всё с ним вместе, но я… Кажется, эгоист. Или трус. Или очень глупый человек. Или мудрый, но ещё не постигший этого. Просто слишком устал от пепла сигарет вместо его вкуса на языке. Измёрз без его крепких объятий. И его вечные слёзы боли выносить был уже не в силах. Я так хотел хоть в чём-то быть хозяином положения, что придумал это путешествие в один конец.       И перекроил себя ради призрачного шанса любить друг друга без удушья из нашей сути.       — Ну зачем, зачем… — всхлипывает Феликс.       — Я просто хочу тебя целовать, — всхлипываю я.       Ликс отстраняется и смотрит тоской. Мне и так тошно оттого, что на его щеках снова эти слёзы, которые я хотел бы навсегда стереть, но следом становится хуже от его колких слов.       — А я хочу целовать тебя, а не то, что ты с собой сделал! Я же ездил, узнавал. Искал варианты. А ты…       Феликс рычит ненавистью, пощёчиной бьёт стену над моим плечом и оседает на пол так резко, что я слышу хруст его коленей. С высоты роста его дрожь напоминает мне уничтожающее землетрясение. Я хочу разбиться рядом с ним, но ноги не гнутся. Я словно камень. Уже не человек так точно. Во мне сердцебиение птицы, змеиная хладнокровность и львиная храбрость для уточнения самого волнующего вопроса:       — Скажи, теперь ты меня не любишь?       Феликс вскидывает на меня мокрый взгляд. Вампирской краснотой смотрит долго и пристально. Роботизированно глушит эмоции. Я знаю, что ответить ему сложно, но всё же окликаю:       — Феликс?       — Я должен подумать, — шепчет он наконец, отводя глаза.       Такая простая фраза делает больнее, чем скальпель врача. Я готовился к чему-то подобному. Я вообще такое будущее угадывал наперёд, когда десятки дней решался на операцию. Я знал, что Феликс не поймёт моей жертвы. Я должен был быть готов к таким словам.       Но всё равно трусливо убегаю.       Привычный двор. Протоптанные тропы. Фонари уже жгут дорогу прочь в городские сумерки. И я всё дальше от нашего с Феликсом временного дома.       Наш постоянный двухэтажный растёт на границе Москвы и обрастает забором и садом. Я уже не уверен, что мы в нём когда-нибудь случимся, однако мне нужно цепляться хотя бы за что-то, когда опоры нет. Я утешаю себя тем, что Феликсу будет просторно в его кабинете. Станет удобно загонять машину в рассчитанный на три авто гараж. Он привыкнет спать перед окном с видом на лес и полюбит гулять по тропинкам между деревьев. Пусть один, — но ему будет там уютно. Даже если это был последний наш день вместе, я хочу думать, что там, в ненашем доме, ему будет хорошо и без меня. А если он вдруг заскучает по мне, то о моей глупости ему напомнят кусты можжевельника. Мне же об этом дне будет напоминать постоянная боль. И удивительное, ничем пока не подкреплённое чувство собственной правоты.       Я знаю, что не мог поступить иначе. Но от этого, конечно, не легче. Ведь теперь я ничем, кроме слёз, не пахну. И бреду еле-еле. И дышу едва-едва.       — У вас всё в порядке?       Кто-то знакомо-прохожий спрашивает о моей истерике, но я настолько не в порядке, что не могу ответить. Прохожу мимо, оставляю позади пустые клумбы, телефонные будки и призрака очереди в бакалею. В метро громко кричат поезда. От них боль в ушах, но по крайней мере не слышно собственных мыслей. Я погружаюсь в вагон, усаживаюсь на жёсткое сидение и до Речного вокзала доезжаю не шевелясь. Заехав в перегон конечной, еду обратно, в другой конец ветки. И так бесконечность бессмысленных болезненных кругов, пока станционный смотритель не выгоняет меня с насиженного места перед отправкой состава в депо.       Пересев на другой — последний — поезд, я доезжаю до своей станции. Болтаться неприкаянным бесполезно, так что я, какой раз за день по одному маршруту, бреду в квартиру. Иду в одном свитере. Боюсь не обнаружить дома Феликса. Ещё сильнее, если уж честно, боюсь застать его там и увидеть безразличие или ненависть в любимых глазах. Но выхода у меня всё равно нет: нигде больше меня не ждут.       Теперь, правда, я не уверен, что меня ждут в принципе хоть где-то.       Я вообще уже ничего не знаю, не понимаю, не ищу. Организм истощён не столько физическим утомлением, сколько тяжестью моей души. Всё происходящее такое глупое, но такое фатально неизбежное, что хочется выть. Я настолько устал, что хотел бы лечь и зачахнуть где-нибудь под ближайшим кустом ещё мёртвой сирени, но меня наверняка заметят, найдут, отвезут в обезьянник или вытрезвитель, прочтут лекцию, может, выпишут штраф. Словом, тошнота.       Лучше я угасну дома.       Там, где всё началось. Там, где Феликс любил меня своими касаниями, взглядами и улыбками. Там, где мы кратко были счастливы. Там, где мы с ним засыпали на одной кровати и просыпались неизменно на разных.       Быть может, он ещё ждёт меня там, чтобы поговорить, чуть успокоившись. Возможно, однажды он даже сможет меня простить.       Когда я возвращаюсь домой, квартира уже пуста, но в ней так облепихово смрадит отчаянием, что тошно становится по новой. Теперь я чувствую во взвеси свою хвойную ноту и совершенно теряю силы на обработку боли. Не знаю, как это возможно, но, выходит, всё время после моего гона Феликс носил на себе не только шрамы, но и частичку меня, а я лишь сейчас, без шлейфа собственных феромонов, наконец смог разобрать можжевеловые ноты.       Может, и я пах Феликсом после того, как он исчертил мою грудь укусами?..       Эта мысль настолько отчаянная, что ноги мои наконец отказывают. Я оседаю на пол прямо под дверью в прихожей. Набираю в лёгкие побольше ягодного воздуха. И захожусь в истерике, как тот злодей из комиксов с бешеной улыбкой и в фиолетовом плаще. Смолкаю я так резко, словно кто-то выключает во мне звук. Сиплое горло просто не работает, и в наступившей тишине я отчëтливо слышу торопливые шаги по подъезду. И хрупкостью разбиваюсь, когда Феликс открывает дверь и почти наступает на меня.       — Джин! Господи, я же весь район обежал три раза! Где ты был? Зачем ушёл? Я думал, ты проветриться вышел, а ты… Пейджер не взял. Не позвонил. Не сказал ничего. Я же теперь никак не смогу тебя найти без запаха! Ну отчего, отчего ты такой глупый? Так напугал меня. Я умру сейчас, Боже…       Мы сидим в проёме между квартирой и подъездом в таких плотных объятиях, каких между нами никогда не было. Стук сердец даже через одежду отдаёт резонансом прямо в голову. Я ловлю странное дежавю, словно так уже было, но не могу вспомнить, когда. Феликс продолжает ругать меня, но тихо и несерьёзно. Серьёзна в его действиях лишь стальная хватка, из-за которой я почти не дышу. Мы рядом, но мне почему-то не верится. Даже осязаемость его тепла под пальцами будто ненастоящая.       Зато люблю я его более чем реально.       — Ты в порядке?       Он спрашивает, но воздуха во мне хватает лишь на слабый кивок. Мне больно, мне тошно, мне безнадёжно, но при этом неизбежно хорошо в Его руках.       — Как же это странно, — выдыхает Феликс, наконец совладав с дрожащим голосом. Он смотрит на моё лицо, мне кажется, ищет изменения и принюхивается, но так и не может сформулировать ощущения словами. — До сих пор не могу поверить, что ты…       Из меня вырываются лишь слёзы и одинокое «прости», на большее в этой жизни я становлюсь неспособен. Феликс, как и всегда, понимает и делает всё сам. Осознав мою физичность под своими давящими руками, он тащит меня внутрь. Усаживает в кухне. Суетится с чайником. Несëт из комнаты одеяло. Отпаивает меня чаем, то и дело отлучаясь.       Осознаю, что Феликс набирал ванну, только когда он снимает с меня шкуру одежд и бросает в кипяток. Ниже груди вода с солью. В голове дурацкая реклама бульонных кубиков. Перед лицом Феликс. Изменившийся дыханием, взором заставляющий тонуть, молчащий губами, но ласкающий руками. Он водит по моим холодным конечностям под водой и пытается растирать кожу. Я не двигаюсь, пытаясь разобрать в чужих действиях ненависть или равнодушие, но отчего-то вижу только заботу и беспокойство.       Затем вижу взгляд.       Феликс охотник на нечисть. Собранный, следящий, анализирующий. Я в его глазах отражаюсь бледным привидением. Он в моих — навсегда останется святым, излечивающим одними лишь прикосновениями. От них я почти растворяюсь в бессознании, но из-за горячей руки на шрамах моей груди вдруг вскидываю взгляд на печальные глаза. Ясно осознаю: что бы он ни говорил мне, как бы ни поступал, больше нет такой силы, что отвернёт меня от него. Даже если он убьёт человека или однажды предаст меня, я стерплю всё, потому что знаю, что он всегда был и будет на моей стороне.       Даже если выглядеть его поступки будут неоднозначно, он, несмотря ни на что, будет любить меня.       В нём сил со Вселенную. Терпения и того больше. Любви, наверное, совсем бесконечность. И мне её никогда не вернуть сторицей. Мне за неё никогда не расплатиться. Мне себя никогда не оправдать. И не простить за то, что смел в нём и нас сомневаться.       — Прости, что всё так, — наконец хриплю я, признавая, что наверняка простыл. — Я не хотел, чтобы ты волновался.       — Ну да, как же…       — Правда не хотел.       — Конечно, — фыркает Феликс едко. — А на операцию ты так, случайно попал. В обеденный перерыв проходил мимо клиники и вдруг задумался: «А не убить ли мне в себе альфу?» Тщ-щ! Я бы выпорол тебя, Джин, но ты и без этого страдаешь.       Голос Феликса колючий, но смиренный. Его глаза рядом с голым мной больше не ширятся зрачками. Его запах в моём носу уже не такой яркий, как раньше. Его настроение теперь не раскрывают феромоны. И его руки касаются меня, словно я что-то хрупкое, но чужое.       Всё теперь иначе.       Я теперь не я.       Но Феликс упрямо и устало сидит за бортом ванны, растирает мою кожу и время от времени аккуратно поливает мои плечи горячей водой. В моих глазах такой серьёзный мужчина, что кроме першения в горле вдруг разрастается усмешка. Я даже пытаюсь шутить над его тоном:       — Выпорешь, как только приду в себя. Только в угол не ставь, это совсем позорно.       Меня корит недовольный взгляд. В лицо прилетает пара лëгких брызг.       — Посмотрим, как будешь себя вести, — щурится Ликс. — Если проштрафишься и заболеешь, поставлю в угол и выпорю там.       — Ладно, — фыркаю я, — кажется, здесь без шансов. Только, кх-кх, пожалуйста, не ремнём. К такому мне ещё нужно будет подготовиться.       Феликс прыскает с недовольством, но уголок его губ всё же трогает улыбка. Он скрывает её напускной хмуростью, звучным вздохом и прикосновениями к моим всё ещё прохладным ступням.       — Скажи, как согреешься, — тихо просит Ликс. А я:       — Я не чувствую тепла.       Говорю еле-еле, а Феликс хмурится. Закусывает губу. Бегает глазами по ванной. Затем резко поднимается и начинает раздеваться. Уже голый просит:       — Подвинься вперёд.       Я не управляю ничем, кроме глаз и губ, потому Феликс тянет мои руки и перемещает тело сам. Он возится и становится в ванну за моей спиной. Поднимает меня и укладывает на себя. Удивительно, но так я наконец начинаю чувствовать что-то, кроме холода. И пусть вдвоём в ванной неудобно, а вода выплёскивается и стынет, мы греем её своими странными объятиями, заполняем тишиной и добавляем следом море горячих слёз.       Мы снова близко. Теперь кожа к коже. И я хочу верить, что так будет всегда, но иначе. Хочу надеяться, что однажды Феликс привыкнет к пустоте своих лёгких без моего пламени, а тело его сможет наполняться совсем другим огнём. Сейчас же грудь Феликса под моей спиной раздувается в попытке уловить ещё оставшиеся на моих волосах феромоны и почти пропавший запах. Мне жаль, что я не могу даже попытаться выпустить из себя успокоение. И мне в разы тяжелее чувствовать не свою потерю, а его.       Я потерял лишь часть себя.       Феликс потерял того, кого любил долгие годы, пусть я и остался живым.       — Я всё равно тебя люблю, — раздаётся дрожащий шёпот в моей голове. — Но ты дурак, Хёнджин. Такой дурак.       — Ликс…       — Нет, послушай, — Феликс прижимает меня к себе ещё крепче. — Мне не так важно, что ты делаешь со своим телом, я бы любил тебя любым, но я разозлëн и расстроен из-за того, что ты ничего мне не сказал. Что, если бы что-то пошло не так? Я бы даже не знал, где ты. Не смог бы помочь. Просто потерял тебя! Это жестоко, Хëнджин. Больше так со мной не поступай.       — Никогда, — обещаю я, прекрасно всё понимая. А затем вдруг не удерживаю слов, которые сам себе пообещал не произносить с упрёком: — Но взамен и ты будь со мной откровенен во всём.       Ликс долго молчит, обдавая моё ухо своим дыханием, но в конце концов уточняет:       — Ты это о чём-то конкретном?       Теперь уже я долго не отвечаю, но игра в молчанку бессмысленна для обеих сторон. Она затянулась на несколько лет, пока мы своей безропотной любовью делали вид, что у каждого из нас всё прекрасно. Теперь я должен признать, что это не так. Было не так.       — Твои родители переехали, потому что ты рассказал им про нас?       Феликс выдыхает скорбное:       — Да.       — Не приняли и поэтому больше не звонят?       — Поэтому. Но твоим они никогда ничего не расскажут. Отец хоть и не сможет этого принять, но пообещал, что лезть не будет.       Я еле заметно киваю. Мои родители тоже наверняка не поняли бы наших с Феликсом отношений. Но они вряд ли когда-нибудь о них узнают: я никогда не расскажу, а они уже не променяют ясный морской воздух на духоту столицы. А ещё признаться им мне не хватило бы духу. Из нас двоих Феликс — безграничное мужество, а во мне даже сейчас едва теплится смелость продолжать наш разговор.       — А твои польские партнёры, — хриплю я, — окончательно смылись со всей выручкой по последней сделке?       — Да, но не волнуйся. Там совсем ерундовая потеря. Нам на всё хватит.       Феликс говорит слишком серьёзным голосом, а я не волнуюсь. Деньги — последнее, что меня заботит, — в отличие от его переживаний из-за предательства людей, казавшихся надёжными. Я и сам в какой-то мере предал его доверие, но у меня не было другого выхода.       Это всё действительно ради него.       — А сколько лет назад тебе запретили курить? — тихо спрашиваю я.       — Это другое, — тут же выпаливает Ликс, едва заметно вздрогнув. — Не запрет. Просто рекомендации. Со мной всё в порядке. В смысле с лёгкими. Всё чисто. Меня скорее пугали этими бумажками. Не знаю, что вообще ты видел, но там ничего такого, правда.       Я не хочу спорить. Тыкать Феликса носом в сданные им тайком анализы и предписания врачей не буду. И вспоминать его хриплый кашель, возвращающийся с каждой новой пыльной весной, тоже не хотел бы. Сейчас это совсем не имеет значения. И я кашляю сам, но очень надеюсь, что скоро Феликс навсегда перестанет.       — Теперь я брошу, — тихо оправдывается он, ещё сильнее вжимая меня в себя. — И я не скрывал, просто не хотел, чтобы ты переживал… Но, в общем, я понял, да. Прости.       Он говорит, но эти до странного отчаянные извинения не требуют прощения. Феликс никогда не обижал меня. И вряд ли когда-нибудь сможет. Но даже теперь, не будучи виноватым, он продолжает дарить мне бесконечности, которых я не достоин.       Принятие.       Сочувствие.       Раскаяние:       — И всё равно твоя жертва того не стоила…       — Ликс, — вздыхаю я, пытаясь повернуть к нему голову, — не было никаких жертв. Просто так нужно было. И это было неизбежно.       Феликс не отвечает, лишь медленно и осторожно целует меня за ухом, и от его непривычной близости меня всего кроет долгими, почти болезненными мурашками. В моих спутанных волосах путается его запутанное дыхание. Феликс слепо, медленно гладит шрам на моей груди и глубокими вздохами пытается свыкнуться уже с новым над ключицей. Я даже без железы чувствую всё и знаю, что на привыкание у него уйдут долгие, тоскливые дни. Я и сам пока не смог смириться с изменившимся восприятием реальности и тем, что всё вокруг намного более блёклое и одновременно острое, но обязательно привыкну.       В конце концов, жестокость мира — это такая мелочь по сравнению с его безлимитными вдохами на моей коже.       Вода вокруг нас — холодное море. Руки Феликса — всегда спасательный круг вокруг меня. Я — всё ещё балласт на его теле. Мне хочется перестать дрейфовать и выброситься на сушу, но горло простреливает болью, и я смыкаю губы, так и не озвучив просьбы переместиться на кровать. Продолжаю лежать на груди и в объятьях Феликса, укачанный ритмом его дыхания, и почти засыпаю от утомления и истощения сил.       — Джин…       — М?       Тихим окликом Феликс вырывает меня из забытья и, прерывисто дыша, снова тихонько трогает моё ухо губами.       — Если ты пожалеешь о своём поступке, когда угодно, ты ведь скажешь мне?       — Зачем? — вздрагиваю я.       — Я попробую, не знаю, что-нибудь… Поищу варианты, как вернуть тебя обратно. Ты только не закрывайся, если будет тяжело. И если разочаруешься, если тебе не понравится быть таким, просто скажи.       — Нет.       — Почему?       На ответ у меня уходят все силы, которые только остаются в теле. Я напрягаю руки и хватаюсь за борт ванной. Тяну себя к краю и неловко, даже жалко, пытаюсь перевернуться. Феликс молчит и, кажется, думает, что я хочу выбраться. Он старается помочь мне, подавая руки, и хмурится, когда я, почти сидя на нём, оборачиваюсь. Затем он и вовсе удивлённо раскрывает рот, когда я заваливаюсь обратно на его грудь. Уже своей.       Теперь наши тела пересечены. Взгляды примагничены. Дыхания смешиваются. Атомы слипаются. Я уязвлён тем, что Феликс сомневается в моей уверенности. Но раз он не понимает сам, я должен пояснить. Потому я смотрю в его глаза, глотаю обиду и, раскрывая рот, выдыхаю в его облепиховую шею слова откровения, которые он должен знать в любой из вселенных, где мы с ним когда-либо встретимся.       «Я никогда и ни о чём не пожалею».