Ставка на Феликса

      — Ты раньше ездил на байке? — интересуется Джин, откидывая пассажирские подножки.              — Не-а, — машет головой Феликс, всё ещё пытаясь осознать, что он реально поедет с Джином. Ему позволят не только прикоснуться к байку, а сесть на него, прямо сверху, собственной задницей — и даже клянчить не пришлось, сам же предложил.              — Правила простые, но важные, — серьёзно заявляет Джин, отстёгивая от мотоцикла шлемы, — ноги держи на подножках и не убирай даже на остановках.              Феликс кивает, для убедительности добавляя «ладно» и внимательно следит за каждым действием Джина — тот кладёт один шлем на сидение, а второй оставляет у себя в руках.              — На поворотах не пытайся выровняться — куда я наклоняюсь, туда и ты, будто одно целое.              — Понял, — вновь кивает Феликс, мысленно смакуя это «одно целое».              — Держись за меня крепко, но постарайся не душить, — улыбается Джин и осторожным движением убирает пряди волос со лба Феликса, — в остальном просто расслабься — я катаю давно и лихачить не буду.              Феликс успевает кивнуть, прежде чем ему на голову надевают шлем. Джин застёгивает ремешок под его подбородком, а следом и косуху, осматривает Феликса с головы до ног, кивая каким-то своим мыслям. Доброжелательная улыбка на его красивом лице постепенно сменяется на ту самую ухмылку, которая так зацепила Ликса ещё во время выступления — теперь он точно видит, что взгляд Хёнджина направлен именно на него.              Внутри разгорается азарт и предвкушение, а потом огонь заставляет сердце биться быстрее — до Феликса доходит, что он сможет обнять Хёнджина… дотронуться до его жилета. Странно, ведь альфа весь вечер отгонял всех желающих, а сейчас будто и не было этого принципа. Почему остальным нельзя, а Феликсу можно? С чего вдруг?              Додумать мысль он не успевает, Хёнджин сбивает её своим «сядешь, когда я скажу» и, сдвинув шлем чуть вперёд, перекидывает ногу через байк. Его стопы упираются в асфальт по обе стороны от мотоцикла, когда он вставляет ключ в зажигание. Джин надевает мотоциклетные перчатки, проверяет, не болтаются ли они, и наконец оборачивается:              — Садись.              Звучит это как подписание контракта с дьяволом, и Феликс ставит свой росчерк незамедлительно — левую стопу на подножку, ладони на плечи Хёнджина, а правая нога поднимается в воздух. К сожалению, получается не особо ловко — ебучие джинсы сковывают движение, и он немного цепляется за боковой кофр. Джин ничего не говорит и будто даже не замечает. Просто ждёт, пока Ликс наёрзается на своём месте, и только когда копошение позади прекращается, а руки обвивают его талию, спрашивает:              — Удобно?              — Да! — слишком громко выкрикивает Феликс, предполагая, что шлем заглушит его голос. Джин вздрагивает, но кивает, надевает свой шлем и на мгновение кладёт руку поверх кистей Ликса — проверяет, насколько хорошо тот держится?             

***

      Стоит им тронуться с места, и внутри Феликса всё сжимается от мимолётной вспышки ужаса — осознания, что он по доброй воле сел на самый опасный вид транспорта. Но на первом же полноценном повороте ситуация меняется: байк не дёргается и не дребезжит, плавно наклоняется вбок, вместе с Хёнджином, а с ними и Ликс, прилипший грудью к спине перед собой. Мотоцикл ускоряется, выравниваясь, и Феликсу кажется, что ничего более простого и естественного в его жизни ещё не было — они и вправду как одно целое, будто уже миллион раз катали вместе.              Джин не соврал: не стал выёбываться, петлять между машинами или сильно разгоняться. Осторожно выехал на основную дорогу и влился в поредевший к ночи поток машин.              Хватает какой-то несчастной минуты на то, чтобы мчащийся им навстречу ветер смёл с Феликса всё напряжение и тревоги. Наконец, мозг перестаёт концентрироваться на необходимости выжить, а сам Ликс начинает замечать красоту вокруг них: город будто стал ярче, непривычно красочным и пребывающим в постоянных метаморфозах. На проезжающих рядом машинах бликует свет уличных фонарей, холодными белыми всполохами подгоняющий вперёд. В окнах многоэтажек, напротив, — свет тёплый, домашний и уютный — он кажется вязким, манит притормозить и понаблюдать за буйством жизни в высоких муравейниках. Разноцветные вывески магазинов, кафешек и каких-то ещё заведений вспыхивают, разукрашивая пространство вокруг, и тут же меркнут, оставаясь позади. На длинном участке дороги Хёнджин слегка разгоняется, и всё окружение размывается, словно мазки акварельной краски. Воздух становится плотнее, обволакивает ноги, руки и плечи Феликса. Как будто пытается оттолкнуть его от Джина, но Ликс не поддаётся — сильнее сцепляет пальцы на его животе и незаметно поглаживает большими грубую кожу жилетки.              Рёв мотора убаюкивает и одновременно заставляет кровь кипеть. Адреналин мчится под кожей, провоцируя Феликса желать большего: хочется, чтобы Джин крутанул ручку газа и разогнался полноценно, хочется отдаться вибрациям, проносящимся по всему телу прямо от железного коня, и расставить в стороны руки. Абсолютно по-дебильному хочется в этот момент орать «Я свободе-е-ен…», но Феликс лишь глупо улыбается и мысленно напевает знакомые строки голосом Кипелова:             

Я свободен, словно птица в небесах,

Я свободен, я забыл, что значит страх.

Я свободен с диким ветром наравне,

Я свободен наяву, а не во сне!

      Он не знает, сколько времени проходит. Они петляют по району, периодически проезжая одни и те же улицы — Феликс понимает, что это не просто поездка до места сбора, ведь остальные пошли пешком — его и вправду катают. Джин хочет его порадовать? Если да, то у него чертовски здорово получается.              В какой-то момент они останавливаются на светофоре. Хёнджин осматривается по сторонам и кладёт руку на бедро Феликса: едва ощутимо сжимает пальцы, пуская под кожу необычное ощущение. Приятное, томительное тепло струится от места соприкосновения к паху и сердцу. Внутренний мотор Феликса ускоряется вместе с тем, что находится в груди железного коня. От усилившейся вибрации поджимаются и так стиснутые джинсами яйца — Хёнджин рвёт с места, быстро разгоняясь. Длинный, прямой и почти пустой участок дороги позволяет продемонстрировать всю мощь Харлея, и Феликс едва сдерживается, чтобы не завопить от радости.              Хочется продолжать мчать дальше, за город, через леса и посёлки, отправиться хоть куда-нибудь — в Питер, а потом можно и в Петрозаводск — да куда угодно, лишь бы вместе, и чтобы ветер свистел за визором шлема.              Кровь пульсирует в висках, когда Джин замедляется, и Феликс прижимается ближе — не может сдержаться. Ему так хорошо, сегодняшний вечер переполнен эмоциями: классными, драйвовыми, первыми. Феликс никогда ещё в своей жизни не был так счастлив.              А ещё он наконец-то чувствует себя по-настоящему крутым, вот так — сидя на Харлее и обнимая альфу, благодаря которому стал ещё чуточку свободнее.             

***

      Ноги не слушаются, предательски дрожат. Феликс левой уже вроде как стоит на земле, но перекинуть через байк правую никак не получается. Джин опять терпеливо ждёт, поставив коня на подножку и не отпуская руль. Ничего не говорит даже за жилетку, в которую Феликс намертво вцепился пальцами из-за страха упасть.              С энной попытки таки получается слезть с байка, и Феликс немного пошатывается: после поездки тело кажется чужим, то ли слишком лёгким, то ли, наоборот, тяжёлым — непонятно. Ему требуется с десяток секунд, чтобы наконец поймать баланс, и только после этого он тянется руками к застёжке шлема. Оказывается, что пальцы замёрзли, и плохо слушаются, но Джин быстро приходит на помощь: сначала снимает шлем с него, а потом и с себя.              — Спасибо, — улыбается Феликс.              — Понравилось? — пристёгивая один из шлемов обратно к байку, интересуется Джин.              — Не то слово, — счастливо выдыхает Феликс, всё ещё дрожа всем телом.              У него в голове мелькает так много мыслей: эмоции, обрывки фраз, благодарность, восхищение. Ничего из этого не получается оформить в связное предложение, поэтому он лишь мнётся у байка, наблюдая за тем, как Джин выуживает из кармана пачку сигарет и закуривает тонкую «палочку». Тянет дым внутрь, прикрывая глаза, и тоже довольно улыбается. Его волосы в небольшом беспорядке, щёки порозовели, выдыхаемый дым создаёт вокруг лица призрачную вуаль, в клубах которой играет холодный свет фонарей и зеленоватые переливы от неоновой подсветки «Перекрёстка».              Хёнджин похож на призрачного гонщика: красивого, загадочного, немногословного. Он выглядит таким недосягаемым, но в то же время совсем близким и настоящим. Феликс ещё чувствует на себе тепло его тела, ведь всю дорогу так старательно жался к чужой спине. И непривычный букет запахов: сигаретный дым, бензин, специфический душок натуральной кожи жилетки, и что-то горько-сладкое как будто… мёд? Да, мёд, только дикий — насыщенный, горький и тёмный. А ещё на подушечках пальцев до сих пор ощущается слегка шероховатая текстура жилета, к которому весь вечер никому не позволяли притронуться, а вот Феликс потрогал.              Он чётко осознаёт как именно хочет отблагодарить Хёнджина. Прямо сейчас, заглядывая в его тёмные глаза, отодвинуть руку с сигаретой подальше, припасть к этим пухлым губам и высосать из его лёгких весь дым. Забрать себе, вместе со слюной и сдавленным стоном… Ох, сжать бы его руками, да так сильно, чтобы выдавить прекрасную мелодию стонов, и самому же ответить на неё.              Феликс тяжело сглатывает вязкую слюну, делает неуверенный шаг вперёд, под весьма уверенным взглядом Хёнджина, направленным прямиком на него. Приоткрывает рот, словно собирается предупредить о немыслимой глупости, которую вот-вот сотворит… Адреналин всё ещё стучит в висках, драйв после поездки пульсирует в крови, и Феликсу кажется, что в этот момент всё на свете возможно.              Джин лишь подливает масла в огонь его безрассудности: слегка приподнимает брови, отводит руку с сигаретой в сторону и немного разворачивается к Феликсу корпусом — как будто готовится внимательно его слушать. Влажный язык быстро проходится по пухлым губам, но они так и не смыкаются до конца — для помутнённого сознания Ликса это выглядит прямым приглашением, и он рефлекторно повторяет действие, увлажняя и свои, дрожащие и почему-то вмиг онемевшие губы.              — Блять, — Хёнджин вздрагивает, цедит сквозь зубы ругательство и свободной рукой тянется к карману жилетки.              Незнакомое Феликсу гитарное соло разносится громкими аккордами по всей пустующей парковке, вмиг разрушая волшебство момента. Оцепенение охватывает всё тело, когда Ликс понимает, что именно собирался учудить…              — Джисон, — хмыкает Хёнджин и принимает вызов.              Феликс особо не вслушивается в разговор, вновь утопая в разочаровании… Возможно, Сони сейчас опять его спас, как минимум от шанса схлопотать по лицу за подобную выходку. Но почему-то наивно хочется верить в лучшее, почему-то кажется, что Джин не оттолкнул бы его и не высмеял. Он выглядел открытым, будто даже заинтересованным… Феликс встряхивает головой, не сразу разбирая чужую речь, и смотрит на Хёнджина растерянно-вопросительно.              — Тебе в магазине только бухло брать? — с лёгким раздражением в голосе произносит Джин, повторяя вопрос.              — Эм… — отчаянно пытаясь собрать мысли в кучу, Феликс наблюдает за тем, как к нему ближе подносят телефон. На экране светится надпись «Бешеная Белка» и кружочек с изображением саблезубой белки из ледникового периода, прижимающей к себе злополучный орех, — пива.              — Гинесс взял. Ещё что? — тараторит знакомый голос из динамика.              — Пожрать… — резко осеняет Ликса осознанием, насколько он за вечер проголодался, — пару сендви…              — Чан пиццу заказал, — перебивают его. — Думай шустрее, ребзя уже на кассе.              Феликс бросает быстрый взгляд на дымящуюся в длинных пальцах сигарету и понимает — остаток вечера-ночи, без курева не проживёт:              — Сигареты.              Из динамика слышится «принято», и звонок тут же обрывается. Джин блокирует телефон, прячет его в карман и поджимает губы, всматриваясь в дорогу за парковкой.              — Они сейчас выйдут, — не поворачиваясь, сухо сообщает он, — до дома тут рукой подать. Я, пожалуй, поеду ставить мот на стоянку. — Он вертит головой, осматривая пустую площадку парковки, и цепляется взглядом за что-то по левое плечо Феликса. Дёргает подбородком в ту сторону, заставляя Ликса взглянуть туда.              — Можешь выкинуть, пожалуйста, — и протягивает ему наполовину истлевшую сигарету.              На парковке только одна урна у самого входа в Перекрёсток, и Феликсу, конечно же, не западло оказать подобную услугу. Холодными пальцами он тянется к чужим и перехватывает сигарету, мимолётно задевая тёплую кожу. Джин тут же спешит надеть перчатки обратно, но выглядит как-то расстроенно, будто и не было той расслабленной улыбки пару минут назад. Феликсу хочется спросить, в чём дело, но вместо этого он говорит другое:              — Джин, спасибо тебе ещё раз. Это правда было круто, и… спасибо, что не лихачил.              Хёнджин на мгновение замирает. Его лицо смягчается, он возвращает взгляд к Феликсу и едва заметно кивает, приподнимая один уголок губ:              — Твоя безопасность превыше всего.              Джин подмигивает и окончательно выбивает из Феликса всё здравомыслие, быстро скользнув пальцами по его бедру. Так ловко и просто, словно бы это ничего не значит, но ощутимо настолько, что мышцы ноги невольно напрягаются. Феликс удивлённо опускает взгляд вниз и непонимающе моргает, разглядывая место, по которому прошлась перчатка — аж жжётся там, под джинсой.              Странно это всё, чертовски странно, ибо смахивает на самый настоящий флирт… Феликс провожает взглядом удаляющийся силуэт Джина и, зажимая между губами слегка влажный фильтр сигареты, жадно затягивается дымом.             

***

       Квартиру на пятом этаже хрущёвки открывает Чан, первым протискиваясь внутрь тёмного помещения. Альфы, включая Феликса, как и полагается — тащат пакеты, набитые звенящими друг об друга бутылками и шуршащими пачками снеков да закусок. Омеги плетутся где-то позади — их задорный смех эхом прокатывается по лестничной клетке.              Ликс немного жмурится, когда загорается яркий белый свет, и бегло осматривается. Длинный коридор довольно узкий, так что, следуя за Царём, он то и дело цепляет пакетом то какую-то коробку, то стойку с обувью.              — Тапки вон, — указывает локтем Царь в сторону нижней полки металлической вешалки для одежды. Там и вправду валяется целая куча дешманских, тонких тапок — гостей тут явно привыкли принимать пачками. Из-за багажа им приходится раздеваться и переобуваться по очереди. Феликс неотрывно следует за альфой перед собой, проходит пару дверей в коридоре, скорее всего, там ванная и туалет; слева ещё одна дверь — в большую гостиную, но они вместо неё направляются дальше, на крохотную кухоньку.              Трём взрослым парням тут развернуться сложно, приходится как-то сгруппироваться, чтобы разобрать покупки и рассортировать их по принципу «это в зал», «это в холодос» и «это ща омежки нарежут». Чан чувствует себя как дома, командует «парадом», пока достаёт большие тарелки, пару ножей и досточек. А когда пакеты пустеют, Феликсу приходится выходить первым, чтобы освободить путь остальным.              Зал и вправду большой и очевидно заточен под подобные посиделки. Вдоль противоположных стен расположились два длинных дивана, между которыми стоит журнальный стол — с лёгкой руки Царя тот внезапно становится в два раза больше, за счёт выдвижных конструкций. Справа выход на балкон, а под окном валяется парочка кресел-мешков и наставленные друг на друга дешманские потёртые стулья. Феликс назвал бы стиль этой комнаты — совковым минимализмом. Выцветшие обои в мелкий голубой цветочек, пара кактусов на подоконнике, люстра с витиеватыми коричнево-зелёными плафонами, тюль на окнах явно оставшийся от чьих-то дедушек. Вся мебель разномастная и скорее из разряда «что нашли, то и притащили в дом». Но здесь чисто и довольно уютно.              Когда Царь выуживает из тонкого стеллажа цветастую скатёрочку и начинает застилать стол, Феликс чуть не давится смешком. От этой странной картины его отвлекает бурчание Чана, который, ставя на столик Бехеровку и какой-то коньяк, всё крутит головой по сторонам.              — Опять уволок колонки, засранец, — выпрямляясь, резюмирует он, — Фел, пошли, подсобишь.              Феликс кивает и послушно следует за ним к двум закрытым дверям, ведущим в другие комнаты. Они заходят в одну из них, попадая прямиком в спальню, и Феликс не может сдержать удивлённого «херасе». Вот тут всё совсем иначе, и на первый взгляд выглядит даже слегка пугающе. На стенах вместо обоев — чёрная звукоизолирующая хрень, как в студиях звукозаписи. Большая кровать с кованым изголовьем застелена постельным бельём чем-то похожим на мокрый шёлк. Напротив стоит чёрный шкаф с полкой под телек, но вместо него там красуются две искомые колонки — здоровые дуры. Окно зашторено плотными блэкаут шторами, а у другой стены стоит что-то продолговатое, накрытое чёрной тканью. Единственной яркой отдушиной оказывается ргб-подсветка по периметру потолка, которая медленно переливается из одного цвета в другой, перебивая мрачную атмосферу комнаты.              Чан скидывает на прикроватную тумбочку — тоже чёрную, кстати, — ключи и бумажник, а потом возвращается к колонкам. Шарится за ними руками, видимо, отключая, и только спустя минуту, кряхтя, начинает вытаскивать одну из них. Феликс, недолго думая, берётся за вторую.       

***

      Джин приходит через минут десять, когда «поляна» почти полностью накрыта, а Феликс заканчивает помогать с нарезками на кухне: Нини от его помощи отказался, а вот Сони с радостью обменял это дело на возможность позажиматься со своим альфой в зале. За время болтовни ни о чём Ликс так и не понял, чья же это квартира, но спросить как-то всё не выпадало возможности. Да, двери открыл Чан, но и все остальные ведут себя здесь расслабленно — знают, где что стоит, и пользуются вещами без спросу.              По большей части на кухне разговор крутился вокруг Сынмина — омеги, пришедшем на вписку вместе с Царём и, очевидно, тоже являющимся новеньким в этой компании. Нини проявил своё дружелюбие и к нему, что Феликсу казалось весьма милым, и всё расспрашивал, расспрашивал и расспрашивал: о том, где познакомились, какую музыку Сынмин слушает, почему не был на концерте. Этот парень казался то ли отстранённым, то ли уставшим, что не удивительно — он приехал сразу, как вернулся в город из командировки в Нижнем Новгороде, вот так, прямиком с поезда, только и успел, что сумки домой закинуть. Он явно был старше большинства и чувствовал себя немного скованно, но на контакт шёл охотно и пытался поддерживать разговор.              Занося в зал последнее блюдо — нарезанные дольками апельсины, посыпанные корицей, — Феликс тут же слышит радостное восклицание Джина и видит, как тот тянет к нему руки:              — О, это мне, мне, мне!              Настроение Хёнджина уже улучшилось, глаза блестят, а лицо вновь украшает улыбка. Принимая блюдо в свои руки, он несколько раз благодарит Феликса, а потом кивает на свободное место возле себя. Отказываться было бы глупо, и Ликс усаживается на диван — Джин сразу протягивает ему пустую бумажную тарелку, а следом и банку запотевшего Гинесса. В душе воцаряется умиротворение, когда Феликс обводит взглядом всех присутствующих и воображает себе, что они как будто все парами: Чан и Нини о чём-то мило шепчутся; Минхо обильно накладывает Сони в тарелку сыр и нарезку колбас; Царь поочерёдно открывает бутылки с алкоголем и спрашивает у Сынмина, что ему налить; а Джин… Джин помогает Феликсу вытирать пивную пену, забрызгавшую стол и руки.              Громкая трель звонка заставляет вздрогнуть, а вскочивший на ноги Джисон — рассмеяться.              — Пиц-ца! — воодушевлённо горлопанит друг и, спотыкаясь, пытается перелезть через Минхо.              Ночь обещает быть долгой и весёлой.       

***

      Феликс взбалтывает в руках банку пива, проверяя, сколько внутри осталось живительного нектара, и решает, что ещё на один перекур как раз хватит. Из валяющейся на подоконнике открытой пачки он ловко выуживает сигарету, и переводит взгляд на Чана. Тот, продолжая рассказывать об их музыкальном кружке в общине, чиркает колёсиком зажигалки и вытягивает руку, давая возможность подкурить. Феликс затягивается, продолжает слушать, но смотрит в другую сторону — сквозь стекло и полупрозрачный тюль внимательно следит за тем, как Джин с Нини дурачатся.              — В общем, многим эта идея понравилась, и мы смогли собрать достаточно донатов на бэушные инструменты — теперь каждый может выбрать то, что ему по душе, — воодушевлённо разглагольствует Чан, — если на каком-то никто из нас не умеет играть, мы приглашаем учителей, которые смогли бы продемонстрировать детям весь потенциал.              — Круто, — не отрывая взгляда от происходящего в комнате, подтверждает Феликс, — жаль, мои предки отстранились. Мне бы было интересно посетить такие уроки, и я бы, может, тоже, захотел научиться играть на каком-нибудь инструменте… — с лёгкой досадой добавляет он.              — Или петь, — поддерживает Чан, — у тебя добротный баритон, с ним бы поработать только…              — Спасибо, — улыбается Феликс, но невольно хмурится, когда Хёнджин начинает щекотать Нини и шлёпать его по полуголому заду.              Чан, видимо, замечает перемену на лице собеседника, встаёт с мелкого пуфика в углу балкона и подходит ближе — тоже всматривается через стекло, пытаясь понять, что так смутило Феликса.              — Господи, как дети малые, — смеётся он, явно не разделяя ноток ревности Ликса.              — Тебя не напрягает? — внезапно даже для самого себя озвучивает крутящуюся в голове мысль Феликс.              — Что именно?              — То, как Нини одевается, как на него смотрят, облизывая взглядами, как пускают слюни, рассматривая. — Феликс говорит об омеге, но сам думает только о Хёнджине — тот ему ничего не должен, они вообще впервые видятся, но самого Феликса уже напрягает излишнее внимание в сторону этого альфы. Он понимает, почему к нему липнут, он тоже вкрашился — чего уж тут душой кривить — как только увидел его. Но Феликс ведь не такой, не полезет его «цеплять» только из-за красивой мордашки — красивых людей много, а вот хороших… Он наблюдает за Джином весь вечер, и пока ему всё нравится, даже очень — когда в образе он выглядит холодным и немного надменным, но в кругу близких раскрывается совсем с другой стороны: весёлый, внимательный, возможно, даже добрый. Единственный раз, когда он вёл себя не особо хорошо, был с тем белобрысым омегой, но ведь у них может быть своя, не очень приятная история, так что…              — Не-а, — прерывает его мысли Чан и пожимает плечами.              Феликс переводит на него удивлённый взгляд, уже почти и забыв, о чём спрашивал, а Чан продолжает смотреть в окно, добродушно улыбаясь — судя по всему, ему как раз нравится, как эти двое дурогонят.              — Почему? — глупо переспрашивает Ликс.              Он правда пытается понять. Не столько даже Чана, сколько самого себя — как справляться в такой ситуации? Как держать внутреннего зверя в узде, когда твоей паре — пусть и существующей только в фантазиях — уделяют слишком много внимания?              — Уф, — Чан тяжело вздыхает и вмиг становится куда серьёзнее, — если честно, я просто хочу, чтобы он радовался жизни, вот и всё. — Он замолкает на минуту, сильно напрягает челюсть, как будто размышляет, продолжать говорить, или этой информации достаточно, но потом всё же кивает сам себе, — у Нини до меня были сложные отношения. Он встречался с одногодкой, у которого ещё мозгов не было, и пацан ему вздохнуть не давал: ревновал, бесился, запрещал всё подряд, зашугал его и навешал кучу комплексов. А когда Чонин пришёл на занятия с фингалом, мне сорвало башню — не посмотрел, что малолетка, разбил мудаку ебальник в кашу.              Феликс не ожидал услышать подобное откровение, но вот стоит и кивает болванчиком — он поступил бы так же, если бы обидели его близких. Предположительно, с большей вероятностью сам бы выхватил по первое число, но точно попытался защитить.              — Конечно же, мы начали встречаться не сразу, но общаться — да… Я долго его откапывал из той ямы, в которую его загнали, и вот, откопал, — усмехается Чан, — настоящее сокровище.              — Да, Нини очень милый и добрый, а ещё понимающий, — поддакивает Ликс, — он заслуживает лучшего, и мне очень жаль…              — Не стоит, — перебивает Чан, — прошлого не воротишь, но сам я не хочу наступать на эти грабли. Знаю, что он любит меня, и знаю, что кому бы Лисёнок ни строил глазки и как бы ни флиртовал, это лишь потребность восстановить самооценку: ему нравится быть в центре внимания, и я не собираюсь его в этом ограничивать.              — Настолько доверяешь? — неверяще переспрашивает Феликс.              — Больше, чем самому себе, — уверенно кивает Чан, — а Джин тем более его никогда не обидит — они как братья.              Феликс вновь сосредотачивает внимание на происходящем по ту сторону окна: Чонин показывает какой-то странный танец, дурачась, а Хёнджин подстрекает его, хлопает в ладоши и смеётся так искренне, что аж сердце ёкает.              — Нини чертовски повезло с тобой, — резюмирует Феликс улыбаясь.              — Это не везение, Фел, — дружески толкнув плечом, заявляет Чан, — мы оба многое вложили в эти отношения и друг друга. — Он тушит сигарету и с улыбкой удаляется с балкона, оставляя Ликса в полном одиночестве.              Наблюдая за тем, как Нини тут же оплетает всеми конечностями вернувшегося к нему альфу, Феликс улыбается, искренне радуясь, что эти двое не только нашли друг друга, но и смогли справиться со сложным прошлым. А потом он ловит на себе взгляд Джина и, почему-то смутившись, отворачивается.              Горькое пиво прокатывается по языку, смывая другую горечь — никотиновую. Феликс перебирает в голове обрывки состоявшегося с Чаном разговора. Его рассказ об общине был пропитан теплом и нежностью — там он участвовал во многих мероприятиях, прививал детям любовь к музыке, встретил своих друзей и создал собственную группу, а потом ещё и нашёл любовь. Ликсу немного грустно, что его родители в ней не состояли. Корейская диаспора, по их же рассказам, в России была весьма сплочённой и дружелюбной, но его семья хотела полной ассимиляции и не стала к ней присоединяться. Когда он подрос, то понял, что были какие-то другие причины, но выяснять их уже не видел смысла.              Сейчас же, смотря на своих земляков, собравшихся в московской квартире, он сильно жалел, что не ходил в центры общины, не изучал язык и культуру своих предков и не обзавёлся вот такими друзьями раньше. Даже тот факт, что Феликса зачали и родили в Москве, никогда не останавливал «коренное население» от выпадов в его сторону: сколько раз его называли узкоглазым, «понаехавшим» и предлагали вернуться туда, откуда припёрся. Пусть это случалось не так уж и часто — далеко не все славяне были мудаками — да и корейца в нём признавали в лучшем случае раз из четырёх, приписывая то к бурятам, то к казахам, но… Наверное, будь у него своё безопасное место, было бы проще. Место, где его бы понимали, принимали за своего полностью и всецело, и где бы никогда не осудили — ни за происхождение, ни за ориентацию.              Феликс иронично ухмыляется своим мыслям, вспоминая, что в Корее не жалуют геев точно так же, как и в России. Наверное, Чан прав: прошлое нужно оставлять в прошлом, воспринимать как жизненный урок и двигаться дальше — искать своё место и своего человека.       

***

      Ночь пятницы совсем нетихая и неспокойная — на улице весна, так что народ не спешит по домам. Под окнами то и дело кто-то поёт, орёт или матерится. В каком-то смысле это даже к лучшему — создаётся впечатление, что тихая музыка в квартире и оживлённые разговоры не самые громкие источники шума.              Но так Феликсу только кажется, потому что ближе к двум ночи их жаркий спор о том, можно ли было спасти Найтвиш, если бы Тарья осталась, прерывается настойчивой трелью дверного звонка. Похоже, никого кроме самого Ликса и Сынмина, незваные гости не удивляют. Сони даже бровью не ведёт, продолжая доказывать, что группа сама просрала своё счастье, выгнав незаменимую солистку.              Джин недовольно рычит, зажёвывая очередную опрокинутую порцию бехеровки долькой апельсина, и, вытерев руку салфеткой, поднимается на ноги. Он останавливает Чана, когда тот тоже порывается встать, и направляется в коридор. Уже через пару секунд оттуда раздаётся истерический пьяный вопль, разглагольствующий о том «как вы заебали, каждую неделю одно и то же, не даёте нормальным людям отдохнуть». Крики прерываются хлопком закрывшейся двери, а Хёнджин с каменным лицом следует на кухню. Через пару секунд Феликс решается направиться к коридору, чтобы спросить, всё ли в порядке — ему неловко, что они могли доставить лишних проблем хозяину квартиры и его соседям.              Джин выходит из кухни, неся в руке прозрачную поллитровую бутылку с узнаваемой этикеткой «Столичная» и не обращая внимания на любопытного Ликса, сразу идёт к дверям. Молча открывает те, и бранный поток прерывается, как только Хёнджин протягивает пузырь «гостю».              — Всё равно ведите себя потише, а то попритаскивал сюда этих сатанистов и…              — Ага, — флегматично выпаливает Джин и снова хлопает дверью перед чужим носом, сразу закрывая на два замка.              — Всё нормально? — всё-таки решается спросить Феликс, когда Джин оборачивается, и их взгляды встречаются.              — Да, не переживай, это их стандартная схема вымогательства, но проще откупиться сразу, чем пытаться вразумить.              Хёнджин кивает ему, словно подтверждая, что тема закрыта, и направляется в комнату, а вот Феликсу этот разговор покоя не даёт. А главный вопрос — почему именно Джин пошёл решать эту проблему? Он делает пару шагов в коридор и ещё раз внимательно осматривается. Обувь всех, кто пришёл в квартиру вместе с ним, так и стоит на полу, растасованная под стеночкой, чтобы не мешалась на проходе. А вот ботинок Хёнджина среди неё нет. Феликс поднимает взгляд к вешалке и обнаруживает, что жилетка с доберманом висит там, даже на плечиках. Но и другие куртки с плащами тоже навешаны, хоть и более небрежно — этого мало. Он находит выключатель и щёлкает его — загорается свет, позволяя уловить больше деталей. За дверью обнаруживается комод, на котором в плетёной тарелке лежит связка ключей и ещё одни, очень узнаваемые — от байка. Рядом столбиком стоит мелочь, и лежит пара до боли знакомых перчаток.              Феликс переводит взгляд на стойку с обувью и наконец его озаряет — это квартира Хёнджина. Его ботинки стоят на третьей полке, рядом с чёрными кроссовками такого же размера, а на полу рядом обувь, которую сложно перепутать с чем-то другим — специализированные высокие ботинки для езды на байке. Никакой ошибки быть не может.              Почему-то это простое открытие ускоряет сердцебиение Феликса — теперь ему хочется рассмотреть тут абсолютно всё, ведь что может лучше рассказать о человеке, чем место, в котором он живёт? К сожалению, хата явно съёмная, ибо вряд ли альфа, который ездит на харлее, поклеил бы те обои в гостиной, но вот спальня…              — Ликс, — воодушевлённое восклицание Сони заставляет вздрогнуть и обернуться. Тот стоит в проходе, лыбится и демонстрирует гитару в своих руках, — гля, чё есть!              Феликс не может сдержать ответной улыбки — Джисон всегда загорается этим детским восторгом, когда ему дают возможность побренчать на чьей-либо гитаре, так было на каждой их студенческой пьянке, и всегда он становился звездой вечера.              За его спиной Чан с Царём уже пытаются затянуть кресла-мешки в спальню, а Нини со стулом в руках ждёт, когда они освободят дорогу. Феликс, недолго думая, перехватывает ношу омеги и ногой помогает пропихнуть в дверной проём пухлый мешок. Они размещают посадочные места вокруг кровати, Джин уже сворачивает в руках чёрную ткань — под ней, теперь уже ожидаемо, оказывается синтезатор.              Нини с Чаном бесцеремонно разваливаются на одной половине кровати. Джин забирает себе стул и усаживается за клавиши, а Феликс пытается понять, куда ему приткнуться, так как хочется одновременно видеть и этого альфу, и Сони, который разместился по центру комнаты. Решение приходит как-то само собой, так как один мешок бросили прямо у стены с синтезатором — он спешит занять это место, пока его не опередили.              Джисон долго настраивает гитару и ругается на Джина, пока кто-то воркует на кровати, а кто-то, типа Минхо, таскает всем их напитки. Феликс расслабленно наблюдает за всем происходящим, утонув задницей в удобном кресле и раскинув ноги пошире — джинсы всё ещё жмут. Потягивает свою четвёртую банку пива и думает о том, как же всё-таки хорошо идёт эта ночь.              Алкоголь после плотного перекуса пиццей и снеками залетает на ура, делая тело и мысли легче, но не лишая самоконтроля. Дополнительно последний час несказанно радует маленькая шалость, которую Ликс себе позволил после похода в туалет — он снял ремень, выпустил майку и не застегнул пуговицу на джинсах — вроде мелочь, а дышать всё равно легче. Он переводит взгляд на синтезатор, замечает, как Джин нежно поглаживает пальцами клавиши, и рефлекторно поднимает взгляд выше, тут же упираясь в ответный — тёмные глаза рассматривают его столь же пристально, как и он сам сегодня неоднократно рассматривал Хёнджина.              — Это же твоя гитара? — Феликс выпаливает первое, что приходит на ум, лишь бы не потерять чужое внимание. Именно сейчас, когда он единственный, на кого Хёнджин может смотреть без необходимости оборачиваться, непринуждённый разговор кажется вполне уместным. Ну или сказывается действие алкоголя, под которым Ликс всегда становится менее замороченным и более открытым.              — Ага, — тот быстро поднимает взгляд от майки к глазам, — только я так и не научился играть на ней.              — Жаль, — пожимает плечами Ликс, — тебе бы пошло.              — Ну, — Хёнджин запинается и неловко улыбается, как будто Феликс его смутил, — может ещё научусь… если будет мотивация.              — Но клавишные это прямо твоё, — спешит разрядить обстановку Ликс, — у тебя руки пианиста, пальцы длинные, они прямо созданы, чтобы ласкать… клавиши.              Хёнджин переводит взгляд на свои руки, замершие на синтезаторе, рассматривает их секунд десять, а потом обращает его к феликсовым и прищуривается:              — А у тебя маленькие ручки, — задумчиво говорит он.              — Зато удаленькие, — слегка обиженно хмыкает Феликс и отпивает пиво. Руки — его больная тема. Не то, чтобы они ему не нравились, но почему-то всегда становится неловко, когда люди обращают внимание на эту деталь его тела, как будто меряя по ней другую — с которой, кстати, всё в порядке.              — Тебе подошёл бы саксофон, — не придавая значение его выпаду, продолжает Хёнджин.              — Думаешь?              — Уверен! Это особенный инструмент, чувственный и выразительный, прямо как ты.              Приятно, чертовски приятно слышать неприкрытый комплимент со стороны человека, которому сам симпатизируешь. Феликс, улыбаясь, прикусывает нижнюю губу и смущённо отводит взгляд, не зная что на это ответить. Альфы часто делали ему комплименты на сайте знакомств. Лицу, телу, веснушкам — его внешности. Но вот глубже никто не спешил заглядывать, только если это не предполагало открыть рот пошире и… Омеги куда более изобретательные: могли и открыточку какую подсунуть, разрисованную сердечками, и в столовой передать ему лично приготовленную вкусняшку. Омеги говорили о его голосе, глазах, внимательности и хорошем воспитании. Хлопали ресницами, заигрывали и ждали от него ответных комплиментов. Феликсу всегда было от этого неловко, так как никакой взаимности он не ощущал.              — Спасибо, я запомню, — таки решается ответить хоть что-то.              Минхо захлопывает за собой дверь в комнату. Запихивает в рот последний кусочек остывшей пиццы, подхватывает стул и ставит его рядом с Джисоном. Садится и зажимает между ногами принесенный с собой джембе, и после его кивка головой воздух наконец-то вибрирует от первых гитарных аккордов.              На всех тусовках Сони начинает с одной и той же песни — «Zombie» The Cranberries. В этот раз вместо его голоса звучит другой. Мягкий тембр Джина с надрывом вплетает в мелодию первые строки: «Another head hangs lowly. Child is slowly taken…», заставляя сердце Феликса болезненно сжаться. Руки Хёнджина расслабленно лежат на синтезаторе, глаза прикрыты, а на лице читаются неподдельные эмоции, словно он сам проживает каждую строчку. Наблюдая за ним, Феликс невольно приоткрывает рот в восхищении, понимает, что тонет, но даже не собирается спасаться — это приятное ощущение, ведь как бы глупо не было, но он ещё никем так сильно не очаровывался. Невозможно прекрасным и таким живым и настоящим одновременно. Даже не верится, что такие люди существуют…              Мозг автоматически начинает искать подвох: пытается подкинуть Феликсу малоприятные возможные причины ссоры Джина и того блондина, превратить его в грубияна, кобеля, без разбора лезущего на каждого омегу. Может, они встречались и разошлись из-за похождений альфы, или он уделял мало времени, или… Феликс зажмуривается и встряхивает головой, самолично вытягивая из своей памяти ниточки, на которых нанизаны слова Сони о том, что на Хёнджина все вешаются, но он одинок. «Хер пойми, что ему надо, только харчами перебирает» — жаловался друг на их клавишника буквально пару недель назад.              Феликсу не хочется думать о плохом, и, когда на припеве наконец начинают звучать клавишные, а Чан и Сони добавляют свои голоса — Ликс выбирает другой путь. Расслабляется, делает ещё один глоток пива и пытается придумать, какой бы комплимент сам сделал Хёнджину. Оды его внешности наверняка уже пели миллион раз, а кто-то говорил о том, какой у него дурацко-чудесный смех? Или что он заботливый? А о невероятной энергетике, что исходит от него? Такой противоречивой — сильной, но в то же время мягкой. Рядом с Хёнджином хочется дышать полной грудью, жить на полную катушку и попробовать всё в этом мире…              Улыбаясь своим глупым мыслям, Ликс пропускает завершение песни, но очухивается, когда начинает звучать более драйвовая «It's My Life» Bon Jovi. В этот раз врываются все, даже Царь, который уже едва шевелит языком, но всё равно фальшиво хрипит, не попадая в ноты. Феликс решает не отставать, пусть и плохо знает слова — подпевает как может. Атмосфера резко с тоскливой и расслабленной превращается в искрящуюся весельем. Нини вскакивает с кровати и, пританцовывая, тянет к Ликсу руки, подстрекая его встать и окончательно пуститься вразнос. Смотрит так умоляюще, что ему просто невозможно отказать.              Усиленная звукоизоляция комнаты находит логическое объяснение — они чертовски громкие. Чан не сдерживает мощный голос. Минхо отчаянно выбивает из несчастного барабанчика низкие басы. Сони не щадит струны, а Джин — клавиши. Сынмин подхватывает настроение, бросает полуживого Царя и присоединяется к беснующимся в центре комнаты Феликсу с Нини. Все они такие простые: никто не думает о том, как звучит и выглядит, им просто весело, и этого достаточно.              У Феликса болят щёки оттого, как сильно он улыбается. Адски болит шея, убитая ещё на концерте. Да и в целом, ноют все мышцы, а алкоголь пузырится как будто уже в самой крови — но он подпрыгивает снова и ещё раз, взбалтывая в самом себе счастье, накопленное за весь этот день. Кружит то одного омегу, то другого. Ловит на себе задорные взгляды Джина и, забыв о смущении, улыбается ему. Ещё шире, ещё радостнее, ещё искреннее.