Ставка на Феликса

      Феликс прикусывает язык и в корне меняет своё представление о Crimson Chords — группе Джисона. Да — репают в гараже. Да — выступают в облезлых клубах. Но блять… Эти люди знают, как взорвать зал. Их неебическая энергетика способна раскачать даже мертвеца. Тела на сцене пребывают в постоянном движении, никакой статики. Голоса превращаются в материю, толкаются в беснующуюся толпу, а та с радостью отвечает — дёргается в эйфорическом припадке. Феликса пихают сзади, заставляя обернуться, и на мгновение он пугается — необузданная стихия бушует за ним. Сталкивает людей, заставляет их подпрыгивать, раскачиваться, размахивать руками и головами.              Горячая ладонь ложится на его плечо, Нини сжимает пальцы, улыбается, вскидывая вторую руку вверх и демонстрируя сцене козу. А потом опускается корпусом вниз — чётко под вырвавшееся из хрипящих динамиков гитарное соло Джисона — резко, но как-то по омежьи гибко. Быстро выравнивается обратно. Повторяет несколько раз, заставляя огненную копну волос растрепаться ещё больше. Подпрыгивает на месте, высоко подпевает мурчащему вокалу Хёнджина. Отдача Нини завораживает. Отдача толпы за спиной выталкивает из Феликса всё смущение и неловкость.              Ещё один взгляд на Джина — он тоже движется: волнообразно покачивает бёдрами, перебирает длинными пальцами по клавишам, ухмыляется и прикрывает глаза, когда тянется к микрофону. А потом облизывает свои эти блядские губы, неебические, чтобы их… Феликса срывает.              Он отдаётся общему безумию, ловит ритм, и, забив на получасовую еботню с укладкой, отпускает себя. Воздух свистит в лёгких, когда он впервые наклоняется вместе с Нини. Воздух холодит кожу головы — на миг волосы становятся невесомыми, а потом прилипают ко лбу, когда он резко поднимается. Вдохнуть и повторить. Голова идёт кругом, мир становится ярче, концентрированнее, сужается из целой галактики до одного концертного зала, до одного человека — Феликса. Пульсирует прямиком в его сердце вместе с музыкой, пробравшейся под кожу.              «Как же пиздато» — орёт собственный голос у него в голове. Феликс видел такое на экране своего ноута, видел, как разрывают толпу любимые группы, но и представить не мог, каково оказаться в центре этой вакханалии. Его толкают и пихают, кто-то попадает локтем по рёбрам и спине — откровенно похуй. Перед глазами всё плывёт, в груди жжёт, а вокруг только гул и вибрация.              С трудом разлепив глаза, Феликс бегло осматривает Нини, лишь о нём тревожась: парень как тростиночка, ещё и на платформе скачет, наверняка неустойчивой. Такого пихни и сломается. Но и ему, кажется, всё до жопы. Феликс непроизвольно опускает взгляд к его паху, так, чисто на всякий случай проверяя, ничего ли там не вывалилось — хрен пойми, как эти несчастные шорты вообще держатся сами и держат в себе всё добро. Справляются — и на том спасибо.              По другую сторону от Чонина внезапно обнаруживается Минхо, тоже весь заведённый и раскрасневшийся. Их с Феликсом руки сталкиваются на спине омеги, и происходит какая-то грёбаная магия. Взаимопонимание на уровне инстинктов. Одновременно они подталкивают Нини вперёд, а сами закрывают его от толпы — та уже разошлась на полную.              Феликс выискивает на сцене скачущего Джисона, ловит на мгновение его горящий взгляд, но тут же уступает тот Минхо. Джин тоже смотрит на Ликса, улыбается — это уже не смущает. В Феликсе адреналина через край так, что аж сквозь поры сочится вместе с потом. Волосы мокрые, под одеждой бегут ручьи, мышцы гудят. Пояс врезается в живот, тугие джинсы и прилипшая майка как вторая кожа. Трусы, суки, снова забились, куда не просили. Но это всё такая ерунда — главное, что Феликс наконец-то по-настоящему чувствует себя живым.              К концу второго трека обезумевшая толпа начинает слэмиться, водоворотом формируя в центре зала круг из движущейся и толкающейся живой массы. Феликсу стоило бы хорошенько подумать, прежде чем лезть в самое месиво, но сейчас эта функция оказывается недоступной. Он врывается, подхваченный азартом, движется вместе со всеми, гармонично дополняя этот многорукий и многоголовый организм. Не обращает внимания, когда ему наступают на ноги. Не извиняется, когда сам наступает другим. Заваливается на кого-то, тут же отталкивается и продолжает двигаться от человека к человеку, как шарик в автомате пинбола.              Четвертый трек позволяет отдохнуть и перевести дух. Красивая лирическая мелодия льется по залу, успокаивая разгорячённые тела и умы. Феликс протискивается обратно к сцене, обнимает Нини и покачивается вместе с ним. В голове пусто — ни тревог, ни забот. Он прикрывает глаза и наслаждается гармоничным переплетением голосов Джисона и Хёнджина. Низкие аккорды бас-гитары Чанбина добавляют песне глубины. Зал подпевает, но тихо, с каким-то негласным уважением. Нини тоже подпевает. Его голос высокий и чистый, аккуратным росчерком дополняет общую картину звука. А Феликс жалеет. Что не пришел раньше, не знает слов песни, не может влиться в этот поток и раствориться в нём. Он как отдельный элемент — выбивается чужеродным наростом. Утешает себя мыслью, что это пока его первый раз и теперь уже точно не последний.       

***

      Толпа — страшная сила. После двух композиций на бис музыканты на сцене благодарят её и прощаются. Феликс не успевает осознать, как попадает в ловушку потока. Лавина разгорячённых тел затягивает их с Нини и несёт к выходу — сопротивляться бесполезно. Он лишь пытается устоять на ногах сам и на них же удержать омегу, прижимаясь к его спине и пряча в кольце своих рук.              После кипящего зала вечерний воздух кажется ледяным, иглами проходится по обнажённой коже. Внутри всё ещё полыхает, а в горле пересохло. Чонин дрожит, разворачивается и прижимается всем телом, пряча свои руки между их грудными клетками, кладёт голову на плечо Феликса.              — Может, лучше пойдём внутрь? — бодая омегу в висок, предлагает Ликс.              — Не-е-е, нормально, ща ребята придут… — бубнит тот куда-то в изгиб шеи.              — Я бы пива хлебнул, — мечтательно тянет Феликс, видя в этом ещё одну возможность увести парня с холода.              — Ты в очереди состаришься, а музыкантам со сцены наливают сразу, — смеется Чонин, — просто подожди, у нас всё схвачено.              Феликс верит. Обнимает дрожащее тело, стараясь прикрыть ладонями обнажённую спину, прижимает к себе. Нини не сопротивляется, и ему явно плевать, как это выглядит со стороны. Ликс тоже пытается не думать об этом, ибо выглядит так, будто альфа лапает чужого омегу. Но в его действиях нет ни капли подтекста, лишь искренняя забота. Кажется, Чонин чувствует это — остальное же неважно.              Феликс размеренно дышит вечерней прохладой и сладким ароматом кожи омеги, постепенно успокаивая бушующее после выступления сердце. К моменту, когда за спиной становится особо шумно, уже успевает согреться сам и избавить от «трясучки» Нини. Обернувшись, он сразу замечает Чана и Сони, пробирающихся через толпу. Они стараются не расплескать пиво и при этом радостно кивают всем, кто хлопает их по плечам и говорит, что они круто отыграли.              А за их спинами шествует Джин, и теперь Феликс может наглядно лицезреть эффект, который этот альфа оказывает не только на него, но и на окружающих. Несколько омег тут же пытаются приклеиться к нему, заговорить и подлезть под руку, чтобы обнял. Хёнджин улыбается им отвратительно искренне, одного целует в щёку, приобнимая, второму просто кивает. Но как ни странно, именно он высвобождается из капкана чужого внимания первым, сразу направляется к Феликсу с Нини. Окидывает их слегка взволнованным взглядом, заставляя Ликса смутиться и выпустить из объятий такое сейчас нужное ему тепло.              — Лисёнок, — с мягкой улыбкой обращается к омеге Хёнджин, — давай одевайся.              Снимает с предплечья длинный кожаный плащ, оставляя болтаться на нём ещё какую-то вещь. Расправляет и осторожно помогает Нини укутаться. Сам запахивает его и завязывает пояс на талии, проверяя, чтобы тот не давил. Картина выглядит умилительно, особенно когда Хёнджин приглаживает растрепавшиеся рыжие кудри и нежно целует парня в макушку.              А потом Джин оборачивается и выдаёт уверенное: «А теперь ты». За плечики держит курточку, в которой Феликс только сейчас узнаёт свою «косуху». Непонимающий взгляд поднимается к красивому лицу, и Ликс окончательно теряется, когда Хёнджин встряхивает куртку и приподнимает брови. Держит её высоко, явно ожидая, когда Феликс просунет руки в рукава. Приятно… и чертовски неловко. Феликс — альфа, способен одеться сам, но отказ будет выглядеть глупо, возможно, даже грубо. Приходится развернуться, отвести руки назад и приподнять их — Хёнджин тут же действует. Подстраивается и натягивает вещь на Ликса, проходится ладонями по надплечьям, опускаясь к плечам, как будто расправляет несуществующие складки. А потом пару раз потирает, согревая. Только когда Хёнджин отстраняется, Феликс понимает, что не дышал всё это время.              Разворачиваясь обратно, он успевает перебрать в голове несколько реакций: «спасибо», благодарственный кивок головой, глупую улыбку. Но кажется, Хёнджину всё это не нужно, он уже занят другим — выуживает из кармана поллитрушку минералки, с хрустом откручивает крышечку и присасывается к горлышку этими своими… губами. Пьёт жадно, а Феликс взгляда не может отвести от его подпрыгивающего острого кадыка. Блять, ради всех святых — хочется быть этой бутылкой!              Видимо, он залипает слишком очевидно и безбожно палится перед Джином. Но тот трактует такое внимание по-своему — выпускает из плена своего рта горлышко, смотрит на него секунду и просто… протягивает бутылку Феликсу.              — Будешь?              Феликс растерянно смотрит на это сокровище, зажатое в длинных красивых пальцах, и не может поверить в своё счастье. «Хорошо, что он не знает, кому предлагает непрямой поцелуй» — несётся в голове, пока решается. Наверное, слишком долго, ведь когда импульс таки поступает в руку, провоцируя её подняться и взять бутылку, неожиданно вклинивается Нини:              — Да он пива хотел.              Если Феликсу когда-то и было интересно, как себя чувствуешь, выпрыгивая из самолёта на высоте пяти тысяч метров с неработающим парашютом за спиной, то теперь он знает наверняка: ощущение свободного падения и осознание, что там, внизу — размажешься в лепёшку. Он поднимает взгляд к тёмным глазам Джина, дёргает за треклятый шнурок — язык — но рот так и не открывается, как и спасительный парашют.              Джин смотрит, ждёт молча, не убирая руку, а Феликсу хочется выхватить бутылку, но… но это же будет тупо? Он лишь поджимает губы, и Хёнджин, флегматично передёрнув плечами, допивает остатки воды прямо у него на глазах.              Нини хочется придушить собственными руками, ей-богу, пиздец как хочется. Но стоит Феликсу взглянуть на него, и злоба рассеивается — он же не специально, хотел, как лучше. Смотрит своими этими глазёнками и не понимает, какую херь сейчас сморозил.              Феликс отводит взгляд, стискивает зубы, чтобы не ляпнуть какую-нибудь гадость, и резко застёгивает молнию куртки по самое горло. Прячет за одеждой разъедающее плоть разочарование. Морально готовится к не самому мягкому приземлению, всё ещё ощущая, как продолжает падать.              Ему не позволяют разбиться — словно инструктор, сиганувший следом, Джисон ловит его на критической высоте. Тычет в руку стаканчик с пивом, обнимает, и запасной парашют распахивается сам собой словами благодарности и непроизвольной улыбкой. Чан смеётся где-то поблизости, подтрунивает над Сони и переспрашивает у остальных, видели ли они, как эпично эта белка шлёпнулась на сцене, таки запутавшись в проводе. Феликс не видел, наверное, затерялся в толпе в тот самый момент, но с удовольствием слушает пересказ. Холодное пиво приятно прокатывается по языку и смачивает горло. Досада отступает, дышать становится легче.              За десять минут и две выкуренные сигареты Феликс делает вывод, что главные заводилы в компании: Сони, Чан и Царь. Они, не затыкаясь, перебивают друг друга, прыгают с одной темы на другую и неумолимо поднимают градус общего веселья. А вот Чонину, похоже, ближе разговоры один на один, по душам, как и самому Феликсу. Джин молчалив, но не безучастен: отвечает, когда к нему обращаются напрямую или коротко вставляет какие-то ремарки. Его постоянно отвлекают другие люди, подходят, пытаются заговорить и увести — не поддаётся, оставаясь в кругу самых близких. Минхо почти не видно, он вечно мечется от компании к компании, но это и неудивительно — у него своя группа и свой круг общения. Он часто подходит потискать Сони или ненадолго влиться в беседу, но после вновь испаряется.              Когда у Феликса в стакане пива остаётся от силы на один глоток, наконец-то объявляется Чанбин. Он закидывает руку на плечо Джина и, перебивая трёп Царя, сразу же заявляет, что собирается уезжать. Возмущённые возгласы тушатся о простое: «у Кости начинается течка, я ему нужен»; перерастают в тёплые прощания. Хёнджин уходит вместе с ним… Ну, не насовсем, вроде он лишь вызвался помочь погрузить аппаратуру в машину. Но провожая взглядом их удаляющиеся силуэты, Феликс всё равно зачем-то грустит.              Живя по принципу «смотреть, но не трогать», Ликс пользуется каждой секундой для удовлетворения хотя бы одной из многочисленных потребностей: в этом случае той, которая жаждет эстетического удовольствия. Хёнджином можно любоваться целую вечность, но у Феликса есть только этот вечер — неизвестно, когда будет следующий концерт и получит ли он на него приглашение, так что… Только здесь и сейчас.              «Хорошего понемножку» — одёргивает сам себя и пытается вникнуть в чужой разговор. Получается так себе, перед внутренним взором то и дело всплывает треклятая бутылка, упирающаяся горлышком в сочную мякоть пухлых губ или же плавные движения бёдер Хёнджина, когда он на сцене подхватывал мелодичный ритм. Феликс пару раз ловил на себе его ответный взгляд, ну или ему просто хочется так думать, может, и не на него смотрели, а на кого-то рядом, на какого-то омегу. У Хёнджина чудесная улыбка, мягкая, нежная… Но когда он ухмыляется, приподнимая один уголок губ — это искушение, перед которым невозможно устоять. Укусить бы его за нижнюю губу, зажать в тёмном углу и воздать по «заслугам», чтобы понял, на какие муки обрекает людей своей этой харизмой.              Феликсу в грёбаных джинсах тесно, да и в собственной голове тоже. В ней неизбежно рождаются мысли о том, какой жаркой могла бы стать борьба за инициативу между ними двумя. Притягивали бы они друг друга ближе, не выпуская из капкана рук, или же, наоборот, отталкивали, не признавая противоестественного желания. Ему всегда хотелось именно так — быть с альфой, сильным, способным остаться на равных.              Ещё не так давно Феликс пытался найти себе парня: его анкета провисела на тематическом сайте знакомств больше полугода, пока не пришло понимание, что ловить там нечего. Ему писали, часто. Велись на симпатичное лицо и спортивное тело — кубики пресса он не ради здоровья накачал — но неизменно хотели одного — подчинения. Хотели брать сами и фактически искали себе омегу, только с задницей поуже и без запросов купи/подари. Феликс этой странной херни не понял, сходил на два неудачных свидания и окончательно забил. Теперь ему только и оставалось, что фантазировать.              Рёв мотора врывается в мысли так резко, что испугавшись, Феликс аж подпрыгивает. Из-за дальнего угла здания выруливает жёлтая шестёрка. Проезжая мимо, Чанбин машет рукой из открытого окна и давит педаль в пол, щедро миксуя свежий вечерний воздух с выхлопными газами. Благородный урчащий звук явно принадлежит не его колымаге, и Феликс, как и многие другие, возвращает свой взор к тому самому углу. Секунда, десять, тридцать… наконец-то, звук начинает усиливаться, приближаясь, и внутри грудной клетки вместе с ним вибрируют все органы.              Если первое появление Хёнджина этим вечером смогло остановить сердце Феликса, то второе — запустило его заново, разогнав до запредельной скорости. Джин на чёрно-глянцевом крузере выглядит как вестник персонального апокалипсиса. Едет медленно, позволяя всем зевакам облизать себя взглядом, даже шлем не надел, скотина, чтобы волосы вот так эффектно развевались.              Узнаваемый логотип Harley-Davidson красуется на боковине бензобака, заставляя сделать вывод, что байк пиздецки крутой. Феликс в них не разбирается, но кто из альф не мечтал о харлее, даже если никогда не собирался становиться «беспечным ангелом»? Хёнджин паркуется в жалких двух метрах от него, ставит «коня» на подножку и ловко перекидывает ногу, сверкая тугим задом в кожаных штанах — только сейчас Феликс понимает, что альфа уже не в плаще, а в байкерской жилетке с вышитой на спине мордой добермана.              — Понторез, — Сони едко смеётся над ухом.              Феликс с ним согласен. Но чёрт, эти понты работают как надо, он-то и подумать не мог, что будет радоваться бесячим узким джинсам — если бы они не сдавили всё в паху, у него бы точно встал.              В любом случае Хёнджин смог навести шуму и привлечь внимание всех, кто находился на улице. Феликс молча наблюдает за тем, как несколько омег подходят к Хёнджину и заводят с ним разговор. Альфа, восседая задом на своём коне, флегматично выуживает из боковой кофры энергетик, звук шипения при открытии баночки заглушается возобновившейся в клубе музыкой. В момент, когда Джисон тянет Феликса к входу, приходит понимание, что и ему пока с алкоголем стоит притормозить — Хёнджин вызывает слишком неоднозначные мысли и желания, а риск сболтнуть чего-то или учудить возрастает с каждым глотком.              Усевшись в гримёрке за общий стол, Феликс неожиданно для самого себя куда ближе знакомится с Царём. Оказывается, что альфа в группе самый взрослый, но в свои тридцать пять нисколько не считает безрассудным наяривать палочками по тарелкам. А с течением разговора Владимир Царёв открывается и с совсем неожиданной стороны, куда более серьёзной и глубокой. У него за плечами уже имеется два неудачных брака и маленький омежка собственного производства. Когда Царь говорит о сыне, то превращается из крутого патлатого рокера в любящего отца: его голос смягчается, на лице появляется мечтательная улыбка, и он долго рассуждает о том, как чудесно проведёт с малым время на следующих выходных. Феликс поддакивает, подтверждая, что поход в контактный зоопарк — отличный выбор для долгожданной встречи. Царь сияет, показывает фотки шестилетнего улыбчивого мальчугана и жалуется на бывшего, который не позволяет часто видеться с сыном.              Феликсу становится слегка не по себе — он, конечно, очень сопереживает Царю, но ничем помочь не может. Он не знает, как решать подобного рода проблемы и даже ещё не задумывался о таких сложностях жизни — ему бы для начала с самим собой разобраться было бы неплохо. Поэтому, улучив момент, он извиняется, стреляет сигарету у Сони и спешит выйти на улицу, благо, Царь за ним не увязывается.              Свежий воздух тут же забирается под распахнутую косуху, бодрит холодными прикосновениями. Но ещё больше бодрит вид Хёнджина, так и сидящего на своём байке, теперь его окружает куда больше людей. Он активно общается с невысоким альфой, не особо обращая внимание, на рядом стоящих омег, так жадно пожирающих его глазами.              Феликс сильнее сжимает в руках пластиковую скоммунизженную со стола зажигалку. Выдыхает и вдыхает глубоко, пытаясь успокоиться, и лишь потом прикуривает сигарету. Он делает несколько шагов вперёд, вслушиваясь в разговор, и не может отвести взгляд от Джина. Эти двое обсуждают грядущий слёт в Питере — Хёнджин сообщает, что после него хочет поехать в Петрозаводск, затариться там по полной и отправиться искать место для стоянки на берегу озера.              Невольно в голове начинают появляться картинки того, как Феликс мог бы отправиться с ним: сидеть сзади, на этом самом байке, крепко держась за Джина, пока они летят вперёд по трассе. Он не знает, как выглядят и ощущаются эти слёты, но мысль о том, что они с Хёнджином могли бы спать в одной палатке на берегу озера, где свежий воздух, чистая вода и птички всякие поют — доставляет немерено.              — Эй, — недовольное громкое восклицание Хёнджина резко вырывает Феликса из мечтаний, — я просил не трогать байк.              Джин выглядит рассерженно, выставив вбок одну руку, преграждает путь какому-то блондинистому омеге. Парень с ярким макияжем неловко улыбается, отбрасывает назад длинные выбеленные пряди волос и удивлённо хлопает глазами.              — Да ладно, Джинни, — заискивающе мурлычет омега, и тянется рукой к плечу Джина, явно намереваясь обнять.              — И тем более жилетку. — Альфа резко останавливает поползновение в свою сторону, не особо сдержанно перехватив чужую кисть.              На мгновение лицо белобрысого омеги искажается недовольством, но быстро разглаживается, и на нём появляется натянутая улыбка, когда его руку наконец отпускают.              — Я думал, мы этот этап прошли, — фыркает он.              — Мы до него никогда и не дойдём, — отмахивается Джин, и с демонстративным «так вот», возвращает своё внимание альфе, с которым разговаривал до этого.              Феликс делает последнюю затяжку, докуривая аж до фильтра, но уходить не спешит: теперь ему интересно, какая личная драма случилась между этими двумя. К сожалению, со временем ситуация не проясняется. Омега ещё какое-то время топчется рядом, разговаривает со своим другом, частенько бросая на Джина косые взгляды. Смеётся приторно-сладко и громко — Феликс закатывает глаза вместе с Джином.              Это одна из причин, почему у него не стоит на омег — фальшь. Феликс не понимает, почему так, но замечал подобное неоднократно: красивые омеги неискренние. Они манипулируют, жаждут побольше лестных слов и не стесняются повышать свою самооценку за счёт других. Ликс вовсе не скуп на похвалу или комплименты, но всегда считал, что они должны быть правдивы. А как хвалить того, в ком кроме разрисованной, будто у пасхального яйца, скорлупки ничего и нет? Если внутри бесформенная кашица, в лучшем случае серая и посредственная, в худшем — завистливая и злобная. Вот Джисона он хвалит часто — этот омега душой нараспашку, и не стыдится себя, поэтому даже за какую-то глупость может услышать от друга искреннее: «ну ты красавчик». Но Сони исключительный, такой один на миллион — настолько редкий экземплярчик, что в своё время Феликс даже рискнул подумать, будто у них может получиться сойтись, и попытался его поцеловать. Да, это было ошибкой — горящий на щеке отпечаток ладони напоминал ему об этом ещё дня три.              Ещё какое-то время Феликс с наслаждением наблюдает за тем, как длинные пальцы удерживают тонкую сигарету, а пухлые губы чувственно обхватывают фильтр — скулы становятся лишь острее, когда Хёнджин затягивается никотином — но за этот период так ничего и не происходит. Блондинчику не удаётся перетянуть на себя внимание альфы, и в какой-то момент они с другом просто отходят к другой компании. Феликс решает, что слишком палится, топчась на одном месте, и возвращается в клуб.              Время летит быстро. Феликс иногда выходит в зал, послушать группы, которые его заинтересовали, но большую часть времени проводит за разговорами с кем-либо. За вечер через него проходит множество людей и историй, а Нини больше не позволяет ему заскучать, и как только он остаётся один, берёт за руку и ведёт к какой-либо из компаний или же сам поднимает тему, которую Феликс с радостью подхватывает.              По большей части он курсирует между гримёркой и улицей. Джин всё это время остаётся снаружи: не отлипает от своего байка, словно сторожевой пёс, охраняет его, не позволяя никому притронуться. На перекурах Феликс успевает заметить ещё пару инцидентов, когда Хёнджин предотвращает чужие попытки «облапать детку», но уже более вежливо. Он произносит мягкое «пожалуйста» и при этом даже слегка улыбается, похоже, с тем омегой у него и вправду были какие-то личные тёрки.              Тем удивительнее, когда к байку подплывает Нини, поправляет шлемы, закреплённые сзади, и опирается рукой на пассажирское сидение, Джин даже бровью не ведёт. Они общаются пару минут с явной теплотой, из чего Феликс делает вывод: прикасаться всё же можно, но только привилегированным персонам.              Хедлайнером вечера оказывается Rust Strain — группа Минхо, и послушать их спешат абсолютно все люди, дожившие до этого момента… кроме Джина и ещё какого-то парня, с которым тот продолжает разговор на улице. Феликс снова погружается в бушующую энергию, кружит с толпой по залу, машет головой и подвывает, даже не зная слов. По большей части заводится от самой атмосферы, потому что, признаться, Crimson Chords ему вкатила куда больше. Но вот Сони подхватывает его под локоть, улыбается так пиздецки счастливо, что хочется отдаться безобразию вместе с ним. Периодически в толпе мелькают и Чан с Нини, а вот Царь как будто прирос ногами перед самой сценой и неустанно машет длинным хаером, задевая кончиками волос её края.              К четвёртой композиции градус безумства спадает, так как большинство людей или уже устали за вечер, или бухие в хламину — не выдерживают заданный группой ритм. Отчаянно бесноваться продолжают только с десяток чуваков и Джисон, но у этого вообще какая-то вечная батарейка внутри, как у дюраселовского зайчика.              Феликс вот тоже выдохся и просто подмахивает головой, пристроившись к прохладной стене. В целом настроение этим вечером у него отличное, он бы с удовольствием продолжил отрываться, но энергии не хватает, а барабанные перепонки уже побаливают от хрипящих колонок. Алкоголь, похоже, тоже окончательно выветрился из организма — хочется на улицу, хлебнуть нормального пивка, вдохнуть прохладный воздух и горький сигаретный дым. Там, почти в одиночестве, остался Хёнджин, вдруг с ним бы получилось завязать разговор, познакомиться поближе… обратить его внимание на себя. И что тогда? Ещё больше пустых мечтаний и фантазий? В любом случае Сони может обидеться, если Ликс уйдёт с выступления Rust Strain раньше времени, да и Минхо лучше не разочаровывать, а то мало ли…              Во время первой композиции на бис Феликс замечает, как Чан с Нини направляются к выходу. Недолго думая, он протискивается в гримёрку, забирает свою косуху и остальное время топчется у дверей, ведущих из зала на улицу. После второго отыгранного трека на сцену поднимается пузатый мужичок, благодарит всех за крутой вечер и объявляет, что через пятнадцать минут клуб закрывается.              В этот раз Феликс действует на опережение и направляется на улицу до того, как туда же начинает ломиться остальная толпа. За дверями он сразу наталкивается на три взгляда, обращённых на него, и немного теряется.              — Ты же с нами идёшь? — отмерев первым, интересуется Нини.              — Куда? — непонимающе переспрашивает Феликс, подходя ближе.              — На вписку, — спокойно кивает ему Чан.              — Эм, ну… — Ликс тушуется ещё больше, пока все внимательно смотрят именно на него, — ну я не знаю… — мнётся, ведь хоть Сони и рассказывал, что они после концертов всегда зависают у кого-нибудь дома, но лично Феликса никто никуда не приглашал.              — Давай, Ликс, — вдруг вклинивается Джин, сбивая с сигареты пепел, — там будут только свои, и если хочешь, я тебя даже прокачу…              — Серьёзно? — удивлённо пищит Нини. Тут же его глаза округляются, а потом прищуриваются, как будто он понял что-то суперважное, — а, ну да… да… отличная мысль, — ухмыляясь, он крепче сжимает руку Чана.              А Феликс что? Феликс — ничего: стоит, рот открыл и смотрит на Джина, словно впервые видит. Воспоминание о проёбанном шансе с бутылкой бьёт под дых, выбивая из него хрипловатое:              — Да, супер, окей… я в деле.