stephanie

И опять озарялось небо ослепительным светом. И опять город жил своей утренней, позевывающей спросонья жизнью. Голосовой помощник привычно приглашал на зарядку, но Спортакус, противу своей многолетней привычке, первым делом оглядел улицы из подзорной трубы на предмет затаившегося где-нибудь перископа, без боязни, без вороватой осторожности, а с обычной спокойной и веселой предприимчивостью. Накануне вечером Робби, разодевшись в долгополый фрак и налепив себе ватную бороду, выудил у продавца из местной кондитерской целый ящик всевозможных сластей под предлогом проверки и благополучно скрылся у себя в бункере. Зная злодея, как знал его один только Спортакус, можно было легко догадаться, чем он этой ночью займется: телесериалы, обжорство, отупляющее безделье. И хотя супергерой такого досуга одобрить нисколько не мог, это все-таки было лучше, чем если бы убежденный лентяй, маясь бессонницей, подглядел бы ненароком ночной побег Стефани. Обошлось, конечно. Спортакус легко вздохнул. Никто ничего не заметил. Никто не удивился, когда жаворонок-Стефани, ранняя птичка, не выносившая оставаться в постели ни одного лишнего часа, не спустилась к завтраку, не вышла, как всегда, прежде всех друзей на пробежку. Она спала, как убитая, а проснувшись, не поняла сначала, отчего это так непривычно падал на предметы в комнате солнечный свет, отчего губы горели у ней, и ширилось в груди, во всем теле росло что-то огромное, невообразимо счастливое… Давно ее никто не видал такой спокойной, умиротворенно-притихшей. И следа не осталось от былой ее нервности, то смеха без причины, то вялой тоски. Все это могло казаться странным, но Стефани была девочкой-подростком, и, по здравому разумению взрослых, все странное и необычное было для нее очень обычно. Никто бы не заметил и никакой особенной перемены между нею и Спортакусом: те же встречи на спортплощадке, те же полные робкой симпатии взгляды. Утомившись после занятий, Стефани падала на траву, отдыхала от зноя в прохладной тени. Ее крашеные веки были прикрыты. На губах играла сонно-мечтательная улыбка. Никто не мог бы сказать, что в этой головке творилось. А там вздымались волны желания, возникал и отстранялся в лунном свете тайный любовник, и, входя в нее, брал свою Стефани за лодыжку, бережно выводил ее вверх, словно бальный тренер. Крепло, вызревало в душе презрение ко всем, кто был не он. В самом деле, чего плохого было в том, что Стефани, став взрослой девочкой, нашла для себя в этом смелом, благонамеренном человеке куда больше для ума и сердца, чем в своих простоватых друзьях-одногодках? Чего подозрительного было, когда он спешил к своей маленькой компаньонке по любому поводу, по первому зову? Божья коровка, заслышав звуки шагов, раскрывала пятнистые крылышки и снималась с ребристой резинки белого гольфа. Его тень покрывала ее всю целиком. Стефани делала вид, что не замечает героя, но тотчас выдавала себя: кусала губы, дрожала ресницами, силясь не рассмеяться от удовольствия. Он, как всегда, подыгрывал ей, улыбался на ее улыбки, а сам смотрел и думал – впиться бы в нее, забыв все на свете. Открывшись Стефани, познав ее в самом тесном, розовом смысле, Спортакус не избавился от мук своей запретной любви, – это была лишь новая статья томления по ней. В редкую, дорогую, затравленную звездами ночь он упивался гибкостью ее еще не до конца развившихся членов, румяной свежестью ее рта, поцелуями покрывал все ее худенькое, послушное тело. Наутро руки помнили тяжесть и гладкость ее узких бедер. Глубокий, тайный бред природы пронимал героя, – но блаженную тишину нарушали звонкие крики детей, завидевших своего кумира издалека и спешивших теперь разделить с ним очередную игру. Спортакус, рассеянно усмехнувшись, утирал лоб, хотя к жаре был совершенно нечувствителен. - Если я нужен Стефани, то только вы меня и видели! Одна нога здесь, другая там! – Восклицал он преувеличенно бодрым голосом и протягивал ей ледяную, в бисерных подтеках, бутылку. А виновница его волнения, томно потягиваясь, глядела снизу вверх доверчиво и влюбленно, точно вовсе не сознавала своей власти над ним, нисколько ей не гордилась. Сладостно-шальное выдалось время. Летняя природа была сильна, весела и чиста, и то же и Стефани. Запах ее тела, напоминавший запах молодых, клейких почек тополя, кружил супергерою голову, не сходил и после холодного душа. Выдавалась ли ему минута покоя, наставал ли час монотонных, как циклы станка, тренировок – на ум тотчас шли тонкие, в розовом блеске, девичьи губы, обнимающие за полдником спелую ягоду. Мягкие, как сам грех. Нежный вкус клубничного фреша на ее языке. Слабость в коленях и блаженная пустота в голове, – вот что она делала с ним, этот необыкновенный, чудный, до прекрасной крайности своенравный ребенок. Темная дрёма страстей и их яркий разгар боролись в нем так, как тьма боролась со светом в час повенчавшей их со Стефани зари. Ни спорт, ни режим не трезвили героя; он был по-настоящему крепок и силен лишь тогда, когда приходило время схватить свою худенькую, легонькую подругу, и нести ее на руках, и рвать с нее приставшую к телу одежду. Вдвое, втрое возросла их и прежде заметная тяга друг к другу – тем осторожнее Спортакус охранял тайну их близости, и брал Стефани на свидания в дирижабле, только если поблизости не было Робби. Это было нетрудно: герой давно изучил все его повадки, привычки, чтоб угадывать наперед, что еще злодей задумает выкинуть и кому на сей раз придется помочь. Он умел опознавать его в каждом незнакомце и незнакомке по одному только тику в уголке рта, по злобной дрожи в безупречно подделанном голосе. Пронырливый, хитрый, вездесущий злодей, имевший глаза и уши повсюду, не преминул бы, точно, воспользоваться всяким шансом изгнать Спортакуса из города. Это было ничего, это было привычно, естественно, – вроде смены времен года, ночи и дня, – пока касалось лишь их двоих. Но теперь немудрено было даже забыть, что у Стефани своя душа, а у супергероя своя: так тесно, так прочно завязались их жизни, не разрубить, не распутать. Жалостно и горько сжималось большое сердце, никогда раньше не знавшее перебоев, стоило только вообразить, что станет со Стефани, если откроются их отношения. Бедняжка, должно быть, не выдержит стыда, надругательства над ее священными, тайными чувствами, а главное – разрыва со Спортакусом. Пусть ожидаемый час крался еле ползущими минутами. Пусть было досадно отменять всё в последний момент из-за страха быть пойманными. Все-таки, живя этой странной, мучительной, поделенной надвое жизнью, они по-прежнему могли быть вместе каждый день. И каждый день был праздник, каждый день стоил того, чтобы отпраздновать стаканом чистой ледниковой воды. Просто воды, слаще которой Стефани не пила ничего в своей жизни. Чаще теперь, чем когда-нибудь прежде, она, замерев, поднимала глаза, ища сине-серого дирижабля на горизонте. Стефани, и на самолетах-то никогда не летавшая, бредила кораблем, в который солнце заглядывало не украдкой, не вдруг, только в строго отмеренный час, а сияло ярко и прямо: не отвернешься, не спрячешься. Головокружительная высота, с которой дома казались кукольными, люди игрушечными, а все беды запросто преодолимыми, совсем несущественными – вот от чего занимался в ней дух, сердце забывало всякую осторожность. Если ей случалось удрать к нему засветло, то семье врала убедительно, но небрежно: в поход с друзьями, на ночевку к Трикси. - Им что за дело? – Отзывалась она с нарочитою легкостью, лежа у него на груди. – Сейчас каникулы. Это мое время для себя. И ты весь мой, мой, мой… – Жаркий шепот, быстрые поцелуи: в щеки, в глаза, в крыло носа и в губы. - Как ты говоришь! – Отвечал он, смеясь, сквозь смех уже целуя ее с тем же рвением. – Вот точно Стинги... Ласки Стефани действовали на него неотразимо, разымчиво, как шампанское. Он не мог и притворяться, что не любил принимать ее у себя: один вид молоденькой полуголой венеры у него на кровати, у него за столом приводил душу героя, весь век свой прожившего в одиночестве, в юношески восторженный трепет. Любуясь ей, он восхищался не только красотой ее тонкого, с дивно вытянутыми руками и талией, тела, но всем упорством, дисциплиной и горячей любовью к движению, которыми она, учась у него, свою красоту заработала. В страсти Стефани была так же неугомонна, как в спорте. Ее резвая природная отзывчивость, одна и та же всегда, хоть бы он поднял ее среди глухой ночи, еще пуще обостряла и без того пряно-острое счастье. Стефани сводила лопатки, мурлыкала, закидывала голову, подставляя чистую, долгую линию горла, – одно из нежнейших и обольстительнейших ее местечек, – а Спортакус только еще раздевал ее, щекотал вишневую кожу губами. Когда он, не медля, награждал дни пыточного ожидания первым упоительным, утоляюще глубоким толчком, все четыре конечности Стефани обвивались вокруг него естественным образом, как если бы она отдавалась многие годы, во всех своих снах. После краткого, блаженного полуобморока оживала в его объятиях вновь, – подпрыгивала на матраце и, смеясь, ходила босая по теплой палубе, грызя потемневшее, в спешке не доеденное яблоко. Но, едва почуяв сладостную ломоту во всем теле, влеклась к нему, карабкалась, как проворная скалолазка, по смятому одеялу, по его массивной загорелой наготе. В темноте даже Стефани, исцелованная солнцем нимфа, выглядела на фоне героя бледненькой. Сама седлала облитый собственной смазкой член, нетерпеливо, неловко, отвергая, конечно, всякую помощь. Спортакус, совершенно обезоруженный, мог только завороженно следить за своей юной наперсницей: было так, словно ее легонький вес сладко давил ему сердце, рассудок, выжимал из них последние капли самообладания, твердости. Их, впрочем, всегда доставало на то, чтобы вовремя выскользнуть из его разогнавшейся милочки, придержав оргазм до последней минуты, и возвратить ее домой, не оставив на чувствительной коже ни синяка, ни засоса, ни следа прошедшей ночи даже на самых невидных местах. Стефани, заметив это, попыталась протестовать. - Не сдерживайся, когда ты со мной. – Серьезное, решительное лицо, повелительный взгляд, два серьезных поцелуя в самый центр улыбавшихся губ. Спортакус ласково растрепал ее теплые волосы, ласково, очень просто, ответил: - Если я не буду сдерживаться, на тебе живого места не останется, маленькая. – И, легко подмяв ее под себя, продолжал голосом ведущего утренних программ о здоровье. – Мы будем заниматься бегом на длинные дистанции. Вкрадчивые пальцы на нежно вздрогнувшем от желания животе, между мигом поджавшихся ног. Райское чувство наполненности. Стефани, жадно подаваясь навстречу, закативши глаза, уже едва соображала; он сам, все более увлекаясь, выдыхал слова хриплым шепотом: - Развивает выносливость, работу мышц, увеличивает в объеме легкие… Руки Спортакуса не были тонкие искусные руки пианиста, художника. Но они низводили Стефани до таких неописуемых граней блаженства, что колени обессиленно разъезжались, ногти бессознательно скребли по сильным плечам, мускулистой спине, прямой шее. - Чья это кошка так расцарапала вас, бедного? – Восклицала спелая, мясистая женщина (вроде Бесси, из тех, которым Спортакус всегда особенно нравился), только что спасенная им с расшатавшейся садовой лестницы; герой, спеша поставить ее на землю и вежливо распрощаться, предательски краснел, чего прежде с ним, таким невозмутимо веселым, никогда не бывало. Тот же румянец расцветал на скулах у Стефани, когда она, стоя подле него на игре, точно бы постоянно ждала, что он вот-вот коснется ее, хотя на дворе был белый день, ничего не прикрывало их от посторонних глаз, – и от этого сладко и жутко морозило. Вообще вся скрытность их связи, точно они были шпионы и заговорщики, втайне развлекала Стефани, распаляя ее возбуждение. Подойдя к лобовому стеклу, она взглядывала на ночной городок с восторженным ужасом: о, как близко спят все их друзья и знакомые, и никто и не подозревает, что делается над головами у них, в этой белой каюте! Чувство опасности, впрочем, нисколько не удручало ее, потому что было мнимое, в сущности: так аккуратно супергерой соблюдал все предосторожности, так свято берег ее, свою певчую птичку. Может быть, эта вера в него, ничем не нарушаемый покой безнаказанности слишком уж вскружили Стефани голову, а может, и нет, – просто совпало сразу много вещей и наделало, на беду, порядочно шума. А вышло, что в тот вечер Робби долго, допоздна шатался по улицам, зевая во весь рот и ворча на разбегавшихся по домам детей и подростков. Когда он, наконец, убрался к себе, и лазурный самолетик влетел в окно Стефани, Минсвелы уже крепко спали. Неприятно было их поднимать, сочинять на ходу скучную, неправдоподобную ложь, так что Стефани просто наскоро собралась и улизнула по веревочной лестнице, как делала много раз перед тем. Кто же знал, что одной из тысячи телефонных подруг Бесси случится спутать день с ночью и позвонить ей, чтобы спросить название какой-то услышанной по радио, не то по телевизору, песни. Кто же знал, что миссис Минсвел, не желая жертвовать напрасно внезапным подъемом, вздумает справиться по этому поводу у своей музыкальной племянницы – первой ученицы и чемпионки, лучшей подруги самого Спортакуса… Света Стефани не потушила. Над трюмо, искрясь, оседало облачко пудры, как дымок после выстрела, лежал рядом наповал убитый чулок. На ковер валились разноцветные внутренности шкафа, колебались створки растворенного настежь окна, а самой ее нигде не было. Весь Лейзитаун, наверное, слышал, как Бесси, вопя, причитая, звоня всем подряд, кинулась разыскивать удравшую без спросу племянницу. Весь Лейзитаун и, конечно же, Робби: заорал и задрыгал ногами спросонья, валясь на пол со своего рыжего кресла, тут же, впрочем, с профессиональной хваткой сунул нос во все творящиеся снаружи дела. Спортакус и Стефани обо всем этом и не догадывались. Случай, давший роковой и вздорной катастрофе разразиться над ними, подарил им напоследок целую ночь в блаженном неведении, в упоительной близости, – конец которой, уже подготовленный планами Робби, ожидал их, как бомба замедленного действия. Едва только Стефани спустилась к себе – увидала растворенную дверь, тотчас же все поняла, осела на пол, как ткань, сползшая по руке. Были длинные, некрасивые разбирательства, причитания поднятых на уши взрослых, гордое, упрямое молчание Стефани, но сошло, как показалось, благополучно: в конце концов, никто не мог заподозрить в ее «похищении» Спортакуса. Слишком хорошей и безопасной компанией считали его все вокруг, – за исключением одного человека. Робби, до страшного изобретательный и расторопный, когда речь заходила о подлостях, мигом сложил в уме два и два: вспомнил случай в городском сквере, уединенные прогулки синего эльфа со Стефани. Стоило только положить мэру на стол пару компрометирующих снимков или записать какой-нибудь пикантный разговор этих голубков, и Спортодурня из города вышвырнут. Долгожданный мир и покой, а к тому же – никто не смел так храбро и свободно любить, так беззаботно радоваться, когда он, Робби, не имел никого в целом свете, чтобы разделить с ним свою злость, обиду, скуку и распущенность. Слежку он вел денно и нощно, с маниакальной энергией. Спортакус, где бы ни очутился, ловил быстрым взглядом через плечо наставленный на себя объектив, – точно пистолетное дуло, – что сейчас же исчезал в чердачном окне, в водостоке, в кронах деревьев. Рывок мысли, пара сальто – герой уже стоял на пороге у Минсвелов и, напросившись на чай, мигом сунул Стефани под столом записку на клочке лазурной бумаги. Жадная тоска смотрела из аквамариновых глаз. Так охватывает вода человека, так сжимает горло ужас в кошмарах: осознание навалилось на Стефани. Конец их встреч означал для нее конец мира, жизни, всего. От постоянного ощущения липкого, любопытного взгляда, точно намертво приставшего к спине и затылку, хотелось носить только глухое и длинное, часто-часто мыть руки, а еще закрыть и завесить окно в своей комнате, что Стефани тотчас и сделала. В одиночестве, в душной тьме перебирала, проверяла, испытывала разными кислотами воспоминания о встречах с ним, и в конце концов поразилась, до чего непрочно все, чем она дорожит больше жизни: всякий скучный шут может разом смести, раздавить их солнечно-воздушное, каникулярное счастье. Дни летели, лето неумолимо клонилось к концу, а что будет потом – неизвестно, ведь Стефани, с ума сойдя от любви, так ни разу и не спросила у Спортакуса, не задумалась даже, чем они будут друг другу, когда ей снова придет пора уезжать. Глядя, как Стефани, его милая Стефани, загибается от тоски, и не смея утешить ее ни добрым откровенным словом, ни лаской, Спортакус мрачнел день ото дня. Он стал прислушиваться к душе своей и чувствовал в ней тревогу и беспокойство, требовавшее от него какого-то пока неизвестного ему шага. Так засидевшееся тело просит, чтобы в нем разбили кровь хорошей растяжкой. Ум ученого-изобретателя, воля неугомонного авантюриста были брошены на то, чтобы принять одно трудное, самое важное, может быть, в его жизни решение. За восемь промелькнувших лет Лейзитаун сделался для него настоящим приютом, пристанищем, где посчастливилось ему обрести верных друзей, переменить их жизни к лучшему. Дела мэра шли в гору. Сердце радовалось пребывающему в город народу, прояснившимся, поздоровевшим взглядам детей, новым спортивным кружкам без числа. Спортакус, конечно, все время был начеку; Робби, хмурый, бледный, с постоянной игрой челюстных желваков, не бросал, назло ему, своих пакостей, хоть и толку от них становилось все меньше. Просто горожане, воспитанные в правилах Спортакуса, научились в конце концов различать, что хорошо для них, а что дурно, и едва ли принимали выходки злодея всерьез. Стараясь навредить не одному только супергерою теперь, но всему, что несло в жизнь движение, дружбу и радостный смех, Робби вредил только себе самому. - Он одинок, как я сам был когда-то, просто глубже погряз в одиночестве. – Задумчиво произносил Спортакус, гладя Стефани по волосам, отвечая ей в их ночных разговорах. – И потом, делая это всё, разве он не двигается чуть ли не больше всех в городе? Если бы не Робби, то мы бы, может, никогда и не встретились! Теплым, искренним чувством отзывала в груди эта новая мысль. Память о Стефани – девочке, вызвавшей его из-под облаков, скрашивала для героя всякий проведенный в Лейзитауне день. Но теперь, когда Стефани была больше не девочка, и город сам жил своей активной и мирной жизнью, Спортакус ощутил с неотразимою ясностью, что нужен он был там, где была Стефани; что хотел он быть там, где была Стефани. В сизый августовский вечер на вокзале царила давка и суматоха. Полгорода, кажется, собралось ее провожать. Только Стефани была не рада: насилу сдерживала слезы, улыбалась из вежливости. В глазах стоял влажный блеск от хрустального огня мостовой, усеянной лужами, и приходилось часто моргать, чтобы что-нибудь разглядеть. Весь мир был мокр от слез. Уже в окне вагона увидала она и возвышавшегося над толпою Спортакуса, что мог хоть голыми руками этот поезд остановить, но был совершенно бессилен подойти, обнять ее, поцеловать на прощание. И, странно, ответом на ее отчаянный, просительный взгляд была просто улыбка. Любимая улыбка, ободрявшая ее в любых бедах, в самой черной тоске. *** Комната в общежитии встретила Стефани тою же пустотой, которой и проводила. В отдалении море шумело синими волнами, нагоняло на город дыхание осени, но Стефани, коротавшая первую ночь без соседок, холода совсем не чувствовала. Из ее угла доносилось всхлипывание, тихое, ровное, мучительное рыдание; запрется в груди звук, надтреснет, переломится и разрешится долгой нотой плача. Слезы текли градом, а она даже не могла ему позвонить, ведь супергерой телефоном не пользовался. Он говорил: кристалл даст мне знать, что кому-то нужна моя помощь, быстрее любого звонка. Но что было делать Стефани, целой и невредимой, но все-таки нуждавшейся в своем герое больше всего Лейзитауна вместе взятого? Что-то стукнуло о подоконник. Верно, потревоженная ветром ветка. Минута миновала, другая. И тут Стефани вспомнила, что деревьев у нее под окном не росло. Она так и вскинулась на кровати: снаружи в тусклом свете луны колебалась до сладкой боли знакомая лестница. Только очутившись внутри, Стефани поняла, что не переодела розовой пижамы и розовых носков, не умыла даже порозовевшего от слез лица и, кажется, порядочно продрогла, пока поднималась сюда. Спортакус, выйдя из-за приборной панели, молча посмотрел на нее, непривычно взволнованный, и это смутило ее еще больше. Хотелось не то удариться в радостный смех, не то снова заплакать, броситься ему на шею, расцеловать горячо, как мечталось. Но долгие дни одиночества, больных навязчивых мыслей и то, невыясненное между ними что-то, сковали Стефани, лишили способности говорить. Одно вырвалось, тихое, слабое: - Почему ты… Тогда Спортакус, подойдя к ней и все так же безмолвно, взял ее руку, прижал к груди, там, где холодел волшебный кристалл. Стефани, шмыгнув носом, понемногу оттаивая от его горячего взгляда, заговорила: - Я так скучала по тебе… Я думала, что ты больше не… Она, горестно зажмурясь, доверчиво прильнула щекой к накрывшей ее теплой ладони. - Стефани, – Выдохнул он, точно ее имя было – сама райская нежность, розовые облака на закате. – Я скучал по тебе. С того самого дня, как ты уехала. Сердце в ней затрепетало: он никогда не говорил ей об этом, не так, не в таких словах. - Лейзитаун здорово изменился, – Продолжал он, склонив голову набок, любуясь ею: глаза ее и щеки прекрасно горели, всё дышало в ней какой-то новой женственной смелостью. – И теперь сможет обойтись без меня. Я без тебя не смогу. – Признался Спортакус. Она, уже осчастливленная совершенно, вполне, задыхаясь от ликующей радости, все-таки спросила: - Но что, если Робби..? - Робби, – Протянул Спортакус, как бы прикидывая. – Будет лучше, если ему не мешать. Дать добиться своего, понимаешь? Он без меня всего вернее разберет, что к чему. – Кивнул герой, подмигнув. – Ну что, как ты думаешь? Твои друзья не откажутся сыграть на досуге? Он махнул рукой на матовую панель в стене – та тотчас отъехала с тихим шелестом, открывая взгляду скакалки, мячи, теннисные ракетки, уйму всяких вещей. Стефани мигом вспомнила всех своих подруг, что, счастливо щебеча, разъезжались после занятий в кафе и на танцы, в луна-парк, на игру, покататься по ночному городу, посмотреть ужастик в автокинотеатре. Вспомнила и, промолвив: еще бы, поцеловала его так глубоко, что под веками заплясали блаженные сине-серые звезды. Только потом, спустя много времени и как-то случайно узнала она, что волшебный кристалл, чудо эльфийской изобретательности, мысли читать не умел и молчал себе в ту ночь преспокойно.