stephanie

Потянулась череда летних дней: жарких, пестрых, капризных, райски беззаботных и утомительных дней. Солнце зажигалось на востоке, как прежде, и корабль в небесах озарялся огнями. Пробуждался, как прежде, и его господин, и своим чередом шли зарядка и завтрак. Город, раскинувшись, дремал перед ним, бредя снами о своем избавителе. В окна струился всегдашний, ничем не омрачаемый свет, – а перед глазами у него стояла она, всегдашняя она, незабвенная она. Он встречал ее часто, везде. На спортивной площадке, в овощной лавке, в городской ратуше, просто на улице. Чаще стайка девочек-пажей сопровождала ее; иногда она была и одна, и всякий раз дарила его самыми нежными взглядами. Ее голос лился, как ручеек. Ее смех звенел, как горстка монет, брошенных в бирюзовую мозаичную чашу фонтана. Так она болтала с супергероем, наступив носком одной ноги на подъем другой, и густой розовый хвост бил ее по плечам, и руки не переставали поигрывать скакалкой, ракеткой, мячом – с чем бы он ее в этот раз ни застал. Стефани, казалось, становилась с каждым днем только краше. Осознание ее прелести неумолимо росло и крепло в герое. Так приливная волна подбирается к берегу. Так весной распускаются первые листья, втайне от человеческих глаз, за одну короткую теплую ночь. Так Спортакус увлекался, – со всем жаром своего могучего тела и могучей души. Словно напрягалась мышца, которой он давно не пользовался: неуловимо знакомое чувство. Спортакус закрывал глаза. Крошка-Стефани, по-мальчишески худенькая, играла со своими друзьями. Его храбрый мушкетер, его резвый ковбой, его дикий, но ласковый львенок, его любимый бейсбольный игрок. Абрикосовый загар, быстро выступавший на тонких руках и ногах, был все тот же. Та же была ее независимая, живая повадка. Она, повзрослев, точно так же любила в шутку с ним побороться. Каталась по траве, брыкала воздух ногами в теннисных туфлях, как самый обыкновенный ребенок – необыкновенно было то бредовое, дразнящее ощущение какого-то повисания на самом краю, которое настигало героя в такие моменты. Ночь в сквере, где вино прелести Стефани в первый раз ударило ему в голову, наградила супергероя неясной вездесущей тревогой, так несвойственной его упругой, здоровой натуре. Стефани была та же Стефани, но ему уже нельзя было шептаться с нею в укромной беседке, спать с ней в одной палатке, ему уже нельзя было просто так, с веселым смешком, потаскать ее за ноги или усадить на колени. Узелок какой-то, завязавшийся в их отношениях, больше не давал ему держаться с нею так легко, так прямо, как раньше. Пусть соглядатай в атласном костюме больше не докучал им своими проделками. Пусть Милфорд и Бесси были так же радушно-приветливы со своею городскою звездой, и Спортакус не поймал на себе ни один подозрительный взгляд. Да и в чем бы можно было заподозрить его, целомудренно-гордого, одинаково доброжелательного ко всем и искренно влюбленного только в детей, в их прямодушие и чистоту, в их веселый досуг? Он на своем веку, конечно, знал много женщин. Аристократичных эльфиек, которые играли им, нестыдливых красоток, которые нарочно подстраивали всякие неприятности, лишь бы его к себе приманить. Все равно: он и среди увлечения чувствовал довольно силы в себе, чтобы в случае чего сейчас рвануться и быть свободным. Он не ослеплялся красотой и не унижал своего мужского достоинства, не был рабом, не лежал у ног обольстительниц, и поэтому его звали эгоистом, бесчувственным. - Для кого это только вы себя бережете? – Спрашивали, зябко ежась от той самой свежести, которая к супергерою так властно влекла. - Для кого-нибудь берегу. – Отвечал он с беззлобной улыбкой и с раздумчивым любопытством заглядывал в жизнь, видимую ему до обоих краев горизонта, – а того не знал, в какую пропасть кидался. Судьба караулила Спортакуса прямо у него под ногами. Стефани падала перед ним на лопушистый газон, раскинув бедра в коротеньких шортах, призывно и игриво мурча, – а он только качал головой и протягивал руку, чтобы поднять ее привычным дружеским жестом. Стефани взглядывала на героя смело, решительно, ища ответа на его добром, виноватом лице, а не найдя, обижалась и дулась. Рядом с ним она цвела, жила лихорадочно, но любовная болезнь изнуряла ее. Она, ища своему томлению выхода, все чаще задевала его на игре, все крепче прижималась в танце, незаметно скользила руками по сильной спине, когда он обнимал ее на прощание. И румянец на ее щеках был температурный румянец, и блеск ее глаз был голодный, не предвещавший ничего хорошего блеск. Стефани, сделавшись болезненно мнительной, вздумала, что герой принимает ее за ребенка – до чего же она ошибалась, он ей так потом никогда и не сумел рассказать. В сердце, ярко освещенном, как стадион или балетная студия, наступила кромешная ночь. Он, конечно, еще боролся, стойко, упорно боролся с собой. Он исхитрялся по целым дням с ней не видеться: рассекал улицы так, чтоб, спеша по зову кристалла, никогда не вставать у нее на пути, – точно шахматный офицер, обходивший королеву врага по касательной. К вечеру палуба его корабля была завалена серебристыми почтовыми колбами, и, перебирая розовые письма от Стефани, Спортакус сгорал от желания, жалости, досады на себя, нетерпения увидеть ее сейчас же, немедленно. - Дверь. Он шагнул в студеные сумерки. Глаз подзорной трубы без труда нашел очертания домика Милфорда. Неестественно острое эльфийское зрение подсветило для героя окно в комнату Стефани, его блестящие растворенные створки, колебавшуюся на ветру занавеску. Там, внутри, виднелось изножье кровати, скомканное одеяло и Стефани, бледная в круге сиявшей луны и совершенно, кроме одного носка, обнаженная. Сперва можно было подумать, что она, разметавшись, спала. Но рука, прикрывавшая ее между ног, как на картине на античный сюжет, завозилась, заскользила вверх-вниз. Одну коленку заломила, сдвинула выше, отвела вбок, как балерина-сомнамбула. Она бы вот так изогнулась, отдаваясь ему, так же бормоча его имя, и прижала бы его лицо к небольшим крепким грудям, темневшим сосками в ночном полусвете. Стефани извивалась у себя на постели, хныча от какой-то страшной, никогда еще не испытанной ею жажды, наполнявшей все ее существо от корней пышных волос и до кончиков стройных, словно бы отшлифованных морской пеною ног. Там была она, одна в своей спальне, а он, Спортакус, был здесь один, и ничего, ничего невозможно было с этим поделать. Супергерой стиснул зубы и с неимоверным усилием воли повелел глазам не смотреть. Войдя к себе, он пометался от стены до стены раза два, точно запертый зверь, и провел рукою по голове, будто проверяя, тут ли она. Он не мог поверить тому, что увидел, не мог думать, не мог не думать о Стефани, ласкавшей себя у него прямо под носом. Он чувствовал слабость в ногах, шум в ушах. В его крови был жар, в голове туман; прохладный воздух корабля сделался душен для него. Обычно сила полубога, сила воина, заключенная в этом теле, отливалась в самые кружевные, воздушные формы, в самые изящные акробатические па – другого, грубого избавления жаждало теперь все его существо. И сотня отжиманий не утолила героя; тогда он встал во весь рост, и скинул с себя шапку, туфли, жилет, и стянул футболку одною рукой через голову, щелкнул ремнем узких брюк. Белый матовый свет прикоснулся к его наготе, как к скульптуре. Но скульптура была неподвижна и холодна. А в Спортакусе разгорался огонь, и огонь был силен. Он, страшно мучаясь им, встал под ледяной душ в тесной ванной, прижался к холодному кафелю грудью и лбом. - Стефани… Стефани… - Зарычал он ее имя придушенно, и в имени было спасение, было облегчение всех его мук. Он, жмурясь, крепко стиснул себя, перекатил грубо рдевшую мошонку в пальцах, призывая впаянные в воспоминания образы. Стефани подбрасывает румяное яблоко в небо, ловит его с громким лоснистым хлопком. Стефани дрожит и хохочет у него на руках. Стефани гладит свою обнаженную грудь и трахает себя своими нежными пальцами – Стефани, Стефани, Стефани. Кулак героя мощно ходил вверх и вниз, словно обтачивал камень, словно полировал металлический поручень. Он был так возбужден, так бесконечно занят одной роковой, лихорадочной мыслью, что бившая сверху ледяная вода текла по нему и оставляла бесчувственным, нисколько не забирала за раскаленные нервы. Он бы так вошел в нее, гибкую, сладкую, между скользкими влажными лепестками. Он бы так брал ее, усадив на себя, очарованную бредом страсти наездницу. Он бы ласкал ее, и ласкал, и ласкал до совершенного истощения сил, а потом бы накормил ее яблоком с рук и с удовольствием бы смотрел, как она сама забирается на него, тоскуя от краткой разлуки их тел; тоскуя, как он тосковал по ней прямо сейчас. В мыслях у героя рвались фейерверки и трещало беспорядочное, пустое, непонятно на что обозленное: Буду, буду, конечно, бороться. Бешено бороться. Лучше все потерять, чем от нее отказаться. Да, действительно, жарковатый выдался день. После краткой, умопомрачительной вспышки в мозгу живой образ исчез, обманув. Не исчезло ощущение совершенной невозможности засыпать без нее, вставать без нее, дышать без нее, делать все в урочный, положенный час и не привязываться никогда, ни к кому, как и полагается нормальному супергерою. Наутро на подоконнике Стефани в горстке нанесенной ночью листвы и крылышек мотыльков лежал самолетик из лазурной бумаги. Как насчет партии в теннис? И она, все забыв, переменилась к нему со всей легкостью молодой безоглядной любви, не вбиравшей в себя ни обид, ни печалей. Теннисную площадку делили между собой лучи солнца и тень. Стефани подавала ему из тени, вскинув руку, показав ее гладкий, точно выточенный из слоновой кости испод, а Спортакус возвращал ей мячи обожженными светом. Он узнавал свою школу во всем: в ее полной прямоты элегантной подаче, в классической чистоте траектории, в милой привычке приподымать перед ударом слегка, полусогнувши в колене, стройную ногу. Струнный звон ее ударов был тугим, мелодичным: он сладко отдавался у супергероя в голове, в позвоночнике. Он легко входил в ее ритм и бесперебойно возвращал один мяч за другим все больше на слух – взгляд его был неотрывно направлен на Стефани. Спортивный топ обнажал ее остренькие лопатки, впалый живот, поясницу, гладкую загорелую спину. Она лупила крепко и плоско, драматично срезала у самой земли, а потом вдруг мазала какой-нибудь очень легкий, наивный удар. С веселым равнодушием к исходу игры бежала разыскивать мяч по кустам вперед Спортакуса; он, помогая ей, не раз и не два наклонялся над взмокшим, с легким мускусным ароматом, загривком и едва-едва прикасался к коже губами, да так, что нельзя было отличить от дуновения ветра. Стефани дергала худеньким плечиком, терла шею и доставала вместо мяча его руку. Но беглец сам виновато выкатывался к ее ногам, и игра должна была продолжаться. Чем выше подымалось входившее в июльскую силу солнце, тем чаще прерывалась пистолетная пальба их ударов: волосы распустились, камешек в туфлю попал. Любознательная бабочка, нырнув, тихо пролетала над разделявшей их сеткой. - Не устала? – Ласково подмигивал он. Стефани кивала с благодарной улыбкой и отпивала из той же бутылки, что он, и кусала яблоко с той стороны, где оставили след его зубы. Утирала рот тыльной стороною руки – Спортакус, глядючи на нее, молча таял, как от самой откровеннейшей ласки. Во всем, что она говорила и делала, было для него теперь что-то заветное. Миновали те времена, когда герой мог привычно забыться в тренировках, в работе. Ничего не развлекало его: он не мог двух часов провести, не видавши ее чайных глаз. Это было так, словно все корни его бытия сосредоточились в ней; словно он был ручной певчий чиж, привязанный к руке своей юной хозяйки – то его отпустят взлететь, то потащат за шелковый шнурок вниз. Не раз и не два замаскированный под водосточную трубу перископ, обходя город в вечерние сумерки, натыкался на две сизо-лиловые тени, болтавшие ногами на кирпичной ограде, праздно бродившие по пустой спортплощадке. Тихий увлеченный разговор не умолкал между ними. Супергерой, раз горячо пожав ее руку во мгле, вспрыгивал по веревочной лестнице, а через минуту спускался опять, и нагонял свою Стефани, и не договорённые, не терпевшие до следующей встречи слова не пускали их разойтись по домам до самого позднего часа. Дядюшка Милфорд в ночном колпаке усиливался напоить загулявшую племянницу чаем, Бесси строго приглядывалась к ее подкрашенным губам и короткому платью. Стефани только расцеловывала в щеки обоих, хохоча, как до ужаса обрадованный чем-то ребенок, не отвечая, впрочем, ни на какие вопросы. Да и как ей можно было иначе? Долгие, глубокие, горячие взгляды обожаемых аквамариновых глаз волновали ее так, что трудно было чашку держать без постоянной восторженной дрожи. Стефани не умом, а нутром, проницательным женским чутьем поняла, что она желанна, любима; слово еще не было произнесено, но оно было там, в цвете голубого беспредельного неба, в томной неге парны́х летних дней, проводимых подле него, ее Спортакуса. Непонятная какая-то тяга убраться подальше от всех гнала их вон из города, к скалистым склонам, в поля. Хорошо было гулять со Стефани на просторе: легкий ветер поднимал в прозрачном воздухе аромат, ходил в высокой траве, ходил вольно и скромно. Яблоки, огромные, с кулак толщиной, гнули ветви дерев, смородина росла тяжелою кистью – у обоих скулы сводило от ее кислого вкуса, от постоянных, не сходивших с лица счастливых улыбок. Солнце играло у Стефани в волосах, отливало малиновым золотом. Рука сама тянулась запустить пальцы под них, глубоко, любовным отеческим жестом. Но герой застывал, не достав до нее, взор его делался неподвижен: увидал ли он что-нибудь? – спрашивала Стефани быстрым, обеспокоенным взглядом. Спортакус ласково улыбался, качал головой. Ничего не видал, просто так вышло задуматься. Все равно, никакой подозрительный смородинный куст, никакая овца, неизвестно откуда забредшая, не могли бы уличить их двоих в чем-нибудь незаконном. Супергерой наклонялся над ней и замирал на краю. Стефани млела, опускала ресницы, промокала до нитки, но не делала ничего, потому что в этом тоже был своего рода сладкий искус – выше нетерпеливых девичьих жалоб, выше всяких грубых названий, которыми могли бы окрестить их любовь, если бы кто, не дай боже, узнал. «Роман Спортодурня и розововолосой чертовки», «шашни прямо под носом у мэра», а особенно липкое слово «разврат». Оно никак не вязалось с той нежной заботой, с какой он держал ее у себя на коленях и целовал ее лоб, когда внезапно налетевшая буря смела краску июльского дня. Крупный град загнал их в закуток под нависшей скалой. Белое платьице Стефани промокло насквозь, облепив ее полупрозрачным пологом; той же участи не избегнул и костюм Спортакуса. Под рев хлеставшего снаружи дождя, под перекаты совсем близко ударявшего грома супергерой освободил ее от безнадежно испорченных кед и носков, долго грел сырые замерзшие лапки руками, дыханием. Но Стефани все никак не могла унять дрожь, и он, детский педиатр почище многих профессиональных врачей, растер и все ее тонкое, мокрое, скользкое тело. Его руки, теплые, чуткие, проворные руки скользили по ее длинным ногам, плоскому животу, нежной круглой груди, всем этим умопомрачительным скрипичным изгибам. Все за-ради того, чтобы отвратить «пневмонию» – «не в меня», «не пеняй», «не в мою», «не внемлю» – лепетала Стефани в самом деле посиневшими от озноба губами, точно она наелась черники. Маленькие глупые слова, которые могли значить все, что угодно. Тогда Спортакус, накрыв девичьи щеки ладонями, прижался к ее рту своим, большим, влажным, очень горячим. Стефани, подобрав босые стройные ножки, по-детски обняла его голову, и неумело пила его вздохи, неумело терлась носом, лбом, языком – пока они не запылали ожившим румянцем. Член, лежавший вдоль его правой ноги, твердо упирался в нее под задравшейся юбкой; она слышала частый стук его могучего сердца у себя в груди, в животе. Белая футболка, сырая насквозь, давала видеть все так, точно он обнимал ее обнаженным, но герой нисколько не чувствовал холода. В его объятиях Стефани согревалась быстрее, чем у раскаленной добела, пышущей жаром печи. Грозовая мгла сгустилась стремительно, а отгремев своё, прояснилась точно так же мгновенно. Солнце, брызнув, отыскало в траве изумруды. Над полями взошел напоенный свежестью пар. Буря отступила, но не думала покинуть город совсем. К вечеру закат заморгал окровавленным глазом, и ночное небо захлебнулось во тьме, в непроглядной пелене облаков. Стефани, готовясь ко сну, переступала по комнате на нетвердых, не сгибавшихся, как у новорожденного олененка, ногах. Ее шатало так, точно она ходила под парусом. Забравшись на кровать поверх одеяла, она не смела понять, не смела ясно представить, что было. Одно как-то страшно помнилось, само собою, всем организмом – долгий, пламенный поцелуй, и ей хотелось забыть его, чтобы уснуть, и так хорош он был, что она ни за что не могла с ним расстаться. Тени, перемежаясь со светом, таинственно мерцали на потолке. Странный шорох разбудил Стефани от ее забытья, и она сразу, с удивительной остротой поняла, что то были не шаги Бесси и Милфорда, не их тихий, вполголоса, разговор. Быстрый взгляд упал на створки окна, струившего волнующий ночной ветерок… Снаружи, в золотистом столбе фонарного света, тихо колебались ступеньки веревочной лестницы. Стефани сбежала на ночное свидание легко и неслышно, как юркая кошка: просто встала в раскрытом окне, ухватилась – лестница сама поползла с нею вверх. Спящий город медленно сжимался под ней, делался крошечным, а она, в розовой пижаме, в розовых носках, поднималась под самые облака. Туда, где приветно сияли огни дирижабля. Туда, куда устремлялся весь ее дух. Взойдя внутрь, Стефани огляделась изумленно и немного потерянно. Голова кружилась от разряженного воздуха, от незнакомой футуристической обстановки, наконец, от мысли, что она сейчас увидит его. - Привет, Стефани! Дружелюбный голос разнесся над палубой. В приглушенном свете она не сразу заприметила его у штурвала: Спортакус спокойно правил, рассекая сизые облака, и скоро сумрачное лобовое стекло раскололось на дюжину хрустальных квадратов, усеянных искрами. Ледяной месяц, страшно близкие звезды – только и было их здесь, равнодушных свидетелей полуночной встречи. Наконец-то они остались одни. Супергерой, вскинув руки, перемахнул через голову и приземлился аккурат перед Стефани. - Просто хотел узнать, как ты. После этой ужасной грозы… Он выговаривал мягко, слегка пришепетывая. Точно утешал обиженного ребенка. Точно боялся кого-нибудь разбудить. - Жара нет? Голова не болит? Стефани, сложив руки, не могла поднять к нему глаз. Странная застенчивость сковала ее, пагубное, колдовское оцепенение. Так стояла она, не в силах пошевельнуться. Статуя розововолосого ангела в залитом луною небесном саду. Но статуя была неподвижна и холодна. А щека Стефани под его рукой была облита живым, горячим румянцем. - Стефани… Ничего не надо было тут говорить, но он все равно говорил. Стефани и не думала ему за это пенять. Его поцелуи прикоснулись к ее лбу и щекам, точно теплый, нечаянно брызнувший дождь, – и сняли заклятие. Она обвилась вокруг него, как лоза вокруг колонны из мрамора. Пальцы Спортакуса тотчас впились в ее длинные, мягкие и тугие, как мокрый шелк, бедра. Его язык заполнил весь ее узкий, жадно разинутый рот; тихий, потрясающий нервы стон зазвенел у нее прямо под нёбом. Хорошо, упоительно хорошо было держать Стефани так, прижимать к себе все ее ладное, теплое, бесконечно желанное тело. Это было не тем же, что баюкать в танце партнершу; не тем, что снимать одною рукой застрявшего на верхотуре котенка, – пускай Стефани и была для героя такая же невесомая. Он чувствовал ее под одеждою всю, как нагую. Милые проворные пальчики, путаясь у него в волосах, ненароком сбросили шапку с очками, и Спортакус улыбнулся ей в поцелуй, как улыбаются на дивный теплый рассвет после вечной зимы. - Иди. – Шепнул он, затаивши дыхание. – Ну, иди же ко мне. Под его шагами подалась пластина в полу – с тихим шорохом отъехала стенная панель, разложилась, как по волшебству, небольшая, под завзятого одиночку, кровать. Розовые блестящие волосы разметались по кипенно-белой подушке, как венец из лучей. Стефани затряслась от удовольствия, громко ахнула, ощутивши на себе его вес. Супергерой, наклоняя голову то туда, то сюда, продолжал упорно целовать ее рот в какой-то увлеченной, восторженной спешке. Язычок Стефани, сперва неуклюжий, как у не научившегося пить из миски котенка, становился ей все послушнее: так азарт и радость успеха овладевали ей всякий раз, когда приходилось освоить новый вид спорта, новое движение в танце; так она привыкала чувствовать Спортакуса в себе и отвечать ему – еще неосознанно. Неосознанно повлеклась она вслед за ним, когда герой оторвался на миг, чтобы стянуть ей через голову ночнушку. Любо-дорого было смотреть: мокрые, припухшие губы, полураскрытые, обессмысленный обожанием взгляд. Стефани потянула героя за лацкан жилета, ловя его рот, ртом ощутила его тихий смех, ровные крепкие зубы. - Я хочу тебя поцеловать. – Пробормотала она, задыхаясь от жажды: губы кололо, горло сжималось, совершенно невозможно было терпеть. - Целоваться здорово, – Вымолвил Спортакус низким, мурлычущим тоном, проведя рукой по аллергически яркому личику. – Но есть кое-что получше. Тебе понравится. Последнее он произнес еле слышно, касаясь розовеющего ушка губами. Одновременно с этим обе ладони героя легли на персиково-мягкие груди, сжали их с нежной, уверенной силой, и Стефани, вспомнив вдруг о своей наготе, тотчас же поняла: да, понравится. Каждая новая ступень откровенности влекла за собой и другую, и следующую, как один стих тянет другой в мелодичной и складной поэме. Ее пальцы дергали за кромку футболки, теребили холодный кристалл – Спортакус отстранялся только затем, чтобы избавиться от одежды в два-три четких, молниеносных, как у солдата, приема. Ноги Стефани были сдвинуты не совсем плотно, и когда ладонь героя скользнула меж них, впадинка на лавандовой хлопковой ткани была уже так горяча и мокра, что супергерой не сейчас же опомнился. - Стефани… – Выдохнул он. Голова шла кругом похлеще, чем перед сахарным обмороком. - Твои брюки, – Тонкий, томный серебряный голосок. – Сними их. Одна она была в целом свете, чьих приказов Спортакус неукоснительно слушался. Он распрямился, крепкий и гибкий, как ивовый хлыст, сел на постели – Стефани вспыхнула, разглядев между раздвинутых бедер тесно сжатый в эластичном костюме стояк. Герой, склонив голову, блаженно любуясь ее нетерпением, медленно расстегнул пряжку ремня, медленно потянул молнию вниз. Тени играли на изгибах его мышц. Жар разливался у нее между ног. Член, выскользнув из-под резинки белых боксеров, прижался к мускулистому животу, полный сил, сока, желания. Стефани прикусила губу. Лунный свет трепетал на ее дрожащих ресницах: так она опускала, поднимала, отводила глаза, сходя с ума от любви и мучительной робости. Тлеющее веселье на лице супергероя догорело, погасло. У него появилось судорожное движение в скулах. Он больше не мог выносить. Он припал открытым ртом к шее Стефани, к набухшим торчащим соскам, точно, раз распробовав ее вкус, хотел проглотить свою душеньку целиком, выпить залпом. Стефани запрокинулась, спрятав лицо в изгибе острого локтя, даже не могла ему отвечать: так велика была необычайность всех ощущений, предвкушение неизвестного и страх перед ним. Льнущие касания горячей вельветовой кожи, тяжелой головки, оставлявшей на ее животе и бедре липкий влажный след смазки, наполняли ее каким-то благоговейным и таинственным трепетом. Кончики ее бессильно разбросанных ног мелко-мелко дрожали, и Спортакус стянул с них вымокшие трусики прямо зубами. Все равно удавалось ему с одинаковой ловкостью, с выверенным изяществом, которое так ее завораживало. Стефани обняла его плечи с какой-то наивной, отчаянной нежностью, ожидая вот сейчас же чего-то, сама не зная чего, с замиранием сжалась… Миновала секунда, другая. Стефани потихоньку открыла один глаз и другой: Спортакус спокойно улыбался ей, приподняв брови с легким радостным удивлением. - Ты… не хочешь? – Испуганно спросила она. Супергерой, хмыкнув, посмотрел промеж их тел и тихо ответил: - Проверь сама. Стефани, сообразив, нашарила рукой и слабо сжала напряженный, в твердых венах, член, пораженно следя, как герой ломался и млел даже от таких неказистых касаний: жмурил глаза, стиснув зубы, комкал одеяло до побелевших костяшек. - Почему ты не… - Начала Стефани. - Не терпится, да? – Спортакус, переведя дух, как после пробежки, усмехнулся и поцеловал ее в нос, точно пощекотал легким перышком. – Он не пройдет, маленькая. – Объяснил он уже серьезно и ласково. – Пока еще нет. Взгляни. Стефани поднялась на локтях и, точно, увидала сжатый в пальцах супергероя толстый конец, скользивший вверх и вниз по никак не подававшейся щелке. - Но… Как же быть? – Она, моргнув, перевела на своего героя очаровательно растерянный взгляд, но он, как обычно, был здесь, чтобы ее успокоить. - Пара хороших тренировок, – Спортакус подмигнул. – И все получится, вот увидишь. Стефани доверилась ему так же легко, как и во всем. Не было в их связи ничего жестокого, грубого; ничего даже непристойного, грязного, присущего всегда, как она знала по слухам, самым близким отношениям между мужчиной и женщиной. Герой, обнявши свою принцессу покрепче, накрывал ее между ног всею теплой, суховатой ладонью, просто оставлял ее там; Стефани сама поддавала стройными бедрами, ища движения, трения, распаляясь от нараставшего тайного зуда. Неустанно, неуклонно, трепетно скользил он между ее губ вверх и вниз, дразня их воспаленную алость, почти так, как Спортакус знал, она любила делать сама – гораздо лучше, чем она любила сама. Пусть Стефани еще не представляла, каково это: впускать в себя, быть заполненной, – его касания, отклики на касания не могли не проникать сквозь нее, подобно далеким тревожным сигналам. Вспышки удовольствия, яркие, мимолетные, больше не могли ее утолить. Тогда она, страдая, жалуясь ему на непонятную свою муку, принималась жалостливо стонать и целоваться еще плотояднее, чуть только не кусать супергерою язык. - Пожалуйста, – Стефани, голая, серо-сиреневая, извивалась в его горячих руках и бессмысленно умоляла. – Пожалуйста, Спортакус. А герой, как обычно, не мог не повлечься на зов, и угадывал инстинктом, всем своим существом, чем было нужно помочь. Пальцы, согнувшись, обхватили ее передок, как круглое сочное яблоко, и один скользнул между сладко склеенных складок, в зовущую глубину узкой девственной киски. Стефани умылась дрожью, крепко сжала жемчужные зубки, но сдержалась, даже не пикнула. Герой расцеловал ее благодарно, рассеянно; член, вжатый в мякоть ее тугого бедра, нервно дрогнул от пронзившего его возбуждения. Спортакус, подавшись вперед, легонько прокатил себя по влажной бархатной коже, поджав тонкие губы – Стефани не заметила даже, не могла замечать. Он ласкал ее, подпуская к ласкам острую боль. Боль нарастала, как штопор, ввинченный в рыхлую пробку, и вместе с тем и дразнила, и странно влекла неизвестными, несказанными какими-то обещаниями. Ее коленки приподымались, ловили, сжимали загорелую руку героя и снова слабели. Казалось, пульс в его гибкой сильной кисти отвечал ее изнутри отбивавшему пульсу; Стефани слушала этот таинственный ритм, от всего отрешенная. Горькое зелье любви ворожило над ними. Его движения становились настойчивее, дыхание – тяжелее. Супергерой, не в силах сдержаться, терся о свою гладкую, скользкую, точно воском натертую милочку, целовал ее шею взахлеб. Крупные мышцы переливали под блестящей от пота кожей, на виске билась набухшая жилка. Переполненный саднящим желанием член мелькал промежду их тел, льнул к ее пушком подернутой нежности, и только легкий трепет зацелованных, обветренных губ был герою зна́ком того, что Стефани чуяла все возраставший напор его ласк. Вдруг она повернулась к нему, блеснула в темноте агатовыми глазами. - Ты когда-нибудь думал об этом? - О чем, маленькая? – Отвечал Спортакус, глянув на нее с легкой, влюбленной улыбкой, точно как они просто болтали под липами, а не обнимались у него на кровати совсем обнаженными. - Думал о том, чтобы трахнуть меня, – Прошептала она и сама сладко сжалась от собственных слов – супергерой ощутил это ходившей в ее киске рукой. – После того, как я уехала? - Я думал о тебе, Стефани. – Он судорожно выдохнул дрожащим животом. – Всегда. Она облизнула сухие горячие губы и заторопилась, уговаривая, уверяя: - У меня никого не было там, без тебя. Никого. Я… - Я знаю. – Просто сказал он и прислонил свой лоб к ее, крупно сотрясаясь всем телом. Низкий, сдавленный стон, точно он поднял что-то очень тяжелое. Ярость страсти, исказившая его выражение только на один какой-нибудь миг. Стефани увидела это все близко-близко, каждой клеточкой кожи почувствовала. Она, тихонько боднув его, приподнялась на локтях, позабывши про всякую боль, и загляделась с нестыдливым любопытством: капли спермы, перекипавшие в крепком, со вздутыми жилами, кулаке, падали на простыню. Еще, еще, очень обильно. Белое терялось на белом. - Спортакус… - Ахнула Стефани. Супергерой хрипло произнес: - Полотенце. И отер себя махровою тканью, выпавшей на руку, как платок фокусника. - Так о чем это мы? Они сидя поцеловались, покачиваясь от сладкой истомы: луч лунного света пробежал и откатился по его широкой спине, по ее ярким, в перламутровых всполохах, волосам. Лапка Стефани легла ему между ног, и по обмякшему члену сейчас прошелся новый толчок вожделения. - Думаю, я знаю, что тебе нужно. – Она озорно улыбнулась. - Тогда просто попроси. – Отвечал он, наслаждаясь той смелостью, что столь очаровательно сочеталась в ней с детской неопытностью. - Яблоко. – Велела она. И яблоко, точно, упало в ее растопыренную ладонь с звонким стуком. Так она входила в жизнь героя полноправной хозяйкой, и с уютом обживалась, и владела всем, чем владел он. Полосатые потемки переползали по палубе. Они ели яблоки друг у друга из рук, освежали себя ледниковой водой. Стефани, нежась на его простынях, играла волосами супергероя, щекотала ему спину блестящими ноготками. Это было как ласкать на коленях ручного, роскошного, до беспамятства преданного тигра. Спортакус был втрое больше и бог знает насколько сильнее своей худенькой Стефани. Но его движения были сам осторожный расчет, его касания – сама благоговейная нежность. Он по румянцу на матовой белизне ее шеи, по томному оцепенению в смешливых глазах угадал, когда можно было попробовать снова. Ей по-прежнему тяжело приходилось, но все-таки уже не так тяжело, и природа не стояла на месте. Сперва казалось – ни за что не пройдет больше одного пальца, но Спортакус служил при ней рыцарски, терпеливо и самозабвенно. Упорство, внимание, очень много любви – вот что, он знал, было нужно всякому телу, а тем более, телу такой юной женщины. Его ласки открывали в ней новые грани чувствительности. Его поцелуи бабочками перелетали с ее груди и живота на лицо и на волосы. Стефани то льнула к нему, то откидывала голову с порывистым взмахом кудрей страстно и вольно. Ее руки, чудные, оживленные руки порхали по его плечам и спине, по его гладким щекам, по затылку и шее. Стенки ее киски, неохотно впустив второй палец, сочились смазкой, дрожали от спазмов – Спортакус утешал свою ненаглядную Стефани, воркуя ей разный ласковый вздор, а сам не двигал рукой ни туда, ни сюда: просто давал тугой мышце обтянуться по нем, как новенькой гимнастической ленте. Но Стефани, беспокоясь, изнывая от собственных растущих желаний, поводила отроческими бедрами, неумело забирая его глубже и глубже. Внутри пробуждалась, точно солнце, спрятанное за темный край мира, жажда отдаться. Пламя его любви к ней, точно вовсе нетронутое, билось у ее впалого живота, роняя капли топленого воска; Стефани, дотянувшись, собрала его в неуклюжую горсть, стала мять и тискать под тихие, исступленные стоны героя. Она представляла уже, то есть всеми обостренными женскими чувствами старалась вообразить, каково это будет – принять в себя вместо пальцев большой и тяжелый, еще больше набухавший от касания член. Уже сумерки редели на небесах, предвкушая рассвет. Горизонт подернулся возбужденным румянцем. Стефани, изнемогая, потянулась к супергерою в своей одинокой, страдальческой почти неге… К тому моменту, когда солнце, взойдя, забрезжило на востоке, он ей все-таки овладел. Крупная, в скользком блеске, головка все напирала на алую щель, на тугие, как жилы теннисной ракетки, мышцы, и как будто бы без толку. Но вдруг – проскочила, разом влезла в умопомрачительно влажную глубину, и супергерой громко ахнул: его схватил такой жар, будто протянули по спине раскаленным хлыстом. Стефани, полная ответного трепета, глянула из-под него громадными, в солнечных лучинках, глазами, удивленно до ужаса, и то, может, было сладчайшее, сильнейшее ощущение, когда-либо испытанное им. Истый восторг бытия расползался лучами по комнате. Пенно-розовая Стефани, свежий, розовый поцелуй, который, после стольких-то поцелуев, героя просто поразил наповал. Она казалась одурманенной или сонной; уже сонно-изнеможденно обняла его шею и младенческим жестом утерла перемазанный их слюной рот ему о плечо. Толчки были проникновенные, плавные, с тонкой дрожью на дне. Спортакус превосходно владел своим телом, не стесняя ее движений, дыхания. Стефани брала его не глубоко, но до жгучей сладости туго: как чешуйка к чешуйке, скорлупка к скорлупке. Она вся как-то успокоилась и затихла, не волновалась больше, мечась по подушке; только жмурилась от новой, странной, неприятной почти с непривычки щекотки, пока он, приминая проседавшую без скрипа постель, тихо трахал ее, свою душеньку. Стенки киски, розовые, в склизком перламутровом блеске, смыкались на члене героя часто и жадно, точно губы, прильнувшие к бутылке с водой. Спортакус был в своей страсти прекрасен, был весь наружу, весь обнажен; он по неодолимой инерции любовной погони принимался брать ее шибче, и входил в нее так, как меч падает в ножны. Стефани непроизвольно поднимала колени, крепко сжавши герою бока – он мягко расправлял их, шепча глубоким голосом: расслабься, и она, точно, делалась в его объятиях шелковая. В сущности, всегда было так. Спортакус восхищал ее своим великодушием, отвагой и мастерством до какого-то безумия умиления, зависти и любви, а потом ободрял крошку-Стефани самой светлой улыбкой, и учил ее всему, и мягко утешал в неудачах, так что та, незаметно растя над собой, становилась со своим героем на одну доску, вытягивалась по равной с ним мерке. Пусть новая наука любви пронзала насквозь, точно поперек тела лег длинный пламенный луч, Стефани принимала всё, с той же воодушевленной покорностью, что и шесть лет назад, что и всегда. Вызревало, закипало на дне сердца непростительное, небывалое счастье. Спортакус, подергиваясь одной стороной красивого, правильного лица, настигал его размашистыми толчками, отзывавшими громким хлопком о расставленные кремовые девичьи бедра. Жажда, неутолимая жажда движения била в висках, в набухшем твердом конце и передавалась и Стефани. Та, подладившись под его ритм и напор, больше не мяукала изнеженным голоском, а стонала открытым, похолодевшим от частого дыхания ртом. Этот великолепный мужчина, этот один, в ком была вся ее жизнь, дарил ее своей любовью так щедро, и Стефани ликовала, как природа в сильном расцвете ранней весны. Она, обняв его жаром облитую голову, нашла губами заостренное ухо и зашептала: - Да, Спортакус. Да, да, да… И ее да, точно стартовый пистолет, пустило в нем что-то необратимое, неописуемое. Супергерой, подхватив ее под крепкий маленький зад одною рукой, стал вбиваться в мокрую киску быстро-быстро, в полную силу и совершенно неутомимо. Он уж был за тем порогом неудержимой, установившейся страсти, доводящей почти до бесчувствия, и для Стефани все слилось и смешалось: и свет, и тень, и ее визгливые стоны, и его громкое, ровное, как свист огромных гончарных мехов, дыхание. Полная им, блаженно, до онемения полная, она ни испугаться не успела, ни даже хорошенько задуматься – в голове не осталось места для мыслей, так глубоко герой ее брал, все собой вытесняя. Когда он, резко вырвавшись, застонал высоковатым, непривычно уязвленным голосом, Стефани могла только всхлипнуть и сжаться, сложив ножки кузнечиком – так ошеломляюще велика показалась ей пустота, так невыносима потеря его рук, его члена. Но, прозрев, поняла наконец: Спортакус, не упустив в нее ни капли, не обронивши даже ничего на ее гладкий, лоснящийся от пота живот, превозмогал с натугой помрачивший рассудок оргазм. Превозмог, сжавши белые зубы, и взглянул на свою Стефани с таким небывалым восторгом, с таким обожанием в ясных лазурных глазах, что она, неожиданно для себя, рассмеялась – нервным, вешним, бессильным, но до ужаса счастливым девичьим хохотом. Он такую ее, податливо-трепетную, засыпавшую у него на руках с чудной сладкой улыбкой, искупал на весу, одел, как была, без тени непристойной мысли, с одной только внимательной, чуткой заботой. Точно был он ей никакой не любовник, а все тот же воспитатель и друг, тот же местный супергерой, возвращавший свою юную Стефани после ночных приключений домой. Спортакус, уложивши ее на убранную зарею постель, поцеловал на прощание нежно приоткрывшийся во сне розовый рот, щеку и мягкие волосы, и возвратился в свой небесный корабль, чувствуя себя, несмотря на бессонную ночь, как никогда живым, помолодевшим, готовым горы свернуть.