Вор

      Жизнь — следствие нашего выбора или, если точнее, ошибок. Вот только мало кто задумывается об этом, делая тот или иной выбор. Когда решаем сохранить обиду вместо того, чтобы простить, мы и не осознаем, что избираем одиночество. Нами движет гордыня и злость. Когда предаем, многие ли задумываются о том, что запускают тем самым череду страданий, боли и недоверия? С ума можно сойти, если задуматься. Каждый из нас и есть та крошечная и незаметная бабочка, что несвоевременным взмахом своих крыльев способна стирать с лица Земли города. Так может… пора начать вдумчивее относиться поступкам и научиться прощать?       — Вдарь-ка ему посильне-е-е! — рявкнул баран в балаклаве, и я ощутил, насколько сильно недооценивал мощь тонких бараньих ножек. — Расскажи лучше, как ты собираешься оплачивать сче-ет.       Черт с ними, с болью и ребрами, я улыбался тому, что удар пришелся выше кармана с сокровенной бутылью, приобретенной мной ранее в баре. Однако радуясь, что эти кретины не додумались меня обыскать, я не брал во внимание весьма очевидный факт: реши они извлечь все содержимое моих карманов прежде, чем приступить к избиению, я вполне мог бы оттянуть свою участь до утра дня за понедельником следующей недели.       — Бе-ей е-еще!       Приказал баран. Ровно за секунду до удара, в точности как было завещано нам классикой киношного клише, дверь за моей спиной отворилась. Говоря «отворилась», я скорее подразумеваю то, что ее, судя по неистовому грохоту, выломали к чертям собачьим.       — Департамент предсказуемости! — воскликнул знакомый женский голос. — Да-да-да, ваше недоумение предсказуемо, как и усиление его эффекта от этого.       С этими словами она одарила стоящего передо мной охранника добротной пощечиной. Растопыренные в стороны глаза разъехались еще сильнее, так что я потерял их из виду за плотной тканью балаклавы.       — Этот идет со мной, — она схватила меня под руки и повела к выходу.       — Но…       — Не-ет! — передразнила Энни, предугадывая вопрос. — Никаких компенсаций не будет. Все вопросы к владельцу принтера, из которого вы вылезли.       Мы выскочили в низкий коридор и стремительно зашагали прочь. Даже когда спутница разрезала стеснявший меня хомут, я все равно не мог отделаться от гнетущего ощущения бессилия. После предательства Куртки роль ведомого мне претила.       — Первый раз? — спросила Энни, уверенно шагая вперед. — Я вот предусмотрительно заперла свою в туалете, прежде чем удрать. И нет, меня запереть не выйдет, не думай об этом. Нравится или нет, но тебе придется довериться.       — Отвратительно, — фыркнул я, все же отгоняя фантазии о том, как заталкиваю ее в первый подвернувшийся на пути чулан.       Поворот за поворотом, мы оказались у лестницы, ведущей на крышу. Энни услужливо пропустила меня вперед. Я продолжал сохранять настороженность. Где-то наверняка должны были поджидать ее коллеги. Ведь. Вдуматься только. Департамент предсказуемости отпускает преступника? Звучит как-то… непредсказуемо.       — Минуты через три они всем скопом полезут сюда и свалятся в нелепую кучу барахтающегося синтезированного мяса, — сказала Энни, слегка подкрутив один из болтов на креплении лестницы. — Это должно поднять тебе настроение, не так ли?       Взгляд ее больших разноцветных глаз, как прежде, порядком меня напрягал, однако теперь я собрал всю свою силу воли, дабы только впериться в них долгим оценивающим взглядом. Что не так с этой девчонкой? Маска жизнерадостности на ее лице не позволяла считывать истинные эмоции, отчего одолевавшее меня напряжение лишь крепчало. И все же она спасла меня, стоило проявить хоть толику благосклонности.       — Собственно… я сваливаю, — выдавил я и зашагал прочь.       — Погоди! Я знаю короткий путь.       Мы были не так высоко, но из-за тумана в Мутном переулке складывалось ощущение, будто здание возвышалось над всем Дичтауном. Казалось, даже мысли в голове здесь становились более чистые и возвышенные. Я с большим удовольствием растворился в них, вместе с тем сбегая от навязанной мне компании. Так жаль, что счастье, увы, скоротечно. На одной из очередных крыш, которые мы сменяли то спускаясь, то поднимаясь по узким металлическим лестницам, дорогу нам перегородил местный гид, разбивающий на очереди собравшихся на крыше людей.       — Люди, люди, молодые, немолодые люди, проходим-проходим, не создаем столпотворений, — скандировал грузный мужик с планшетом в руках. — Супергерои — вдоль крыши, налево — ряд пафосных гаргулий и десять минут на монолог. Пять хиней, пять хиней! Льготная цена для нашей гордости. Злодеи — главная дверь. Мрачные кабинеты с панорамными окнами к вашим услугам. Два. Два хинея. Просто потому что, потому что просто. Мораль не спасет от мучительной смерти. Самоубийцы — лифт! Лифт! Пятьдесят хиней. Отриньте мирские блага. Отриньте. Вам лишняя тягость, моей супруге шубы в радость. Сотый этаж. Сотый! И пусть бетон внизу не будет пухом. Любезные… Вы куда? О, молодой человек, вам в пору уже…       — Нам бы отдельную крышу, бесплатно, с шикарным видом на город, — перебила Энни и, спасая торгаша от удушья неконтролируемым смехом, добавила. — Либо, конечно, можем постоять здесь, посмотреть на вашу лицензию. Вы ведь окажете такую честь офицеру ДПШТНХ?       — Н-нет… Гмх… То есть, да, — откашливался мужик, подавившись собственным самомнением. — На крышу это вам сюда.       На очередной бетонной платформе мы вновь остались наедине. После суеты и парня, выдающего по сто слов в секунду, подобно учителю на ознакомительной лекции, тишина здесь даже казалась какой-то неловкой.       — Департамент предсказуемости штатных, технически непредсказуемых, характеристик, — ответила Энни на немой вопрос. — Слева пожарная лестница. Если хочешь, можешь идти.       Не взглянув на меня, она присела на край крыши и уставилась на извечно бодрствующие просторы Дичтауна, пульсирующие невнятным гулом. Города, лишь просто смотря на который достаточно долгое время уже можно было заработать себе ментальные проблемы.       — Ты ведь уже знаешь, что я решил, разве нет?       — Если бы.       — Тут… довольно высоко, — заметил я, располагаясь рядом с Энни.       — Не думала, что ты боишься высоты.       — Боюсь не выдержать соблазн, — хмыкнул я. — Так как, собственно, ты это делаешь? Здоровяк вломился в твой дом на одиннадцатилетие и сказал, что ты волшебница? Курсы боевых астрологов? Шаманский дух за спиной? Как?       — Все куда проще, — улыбнулась Энни, поворачиваясь ко мне и убирая бирюзовые пряди за ухо. — Наушник здесь. И основной механизм тут.       Она протянула запястье, демонстрируя обыкновенные на первый взгляд наручные часы. При более детальном осмотре в глаза перво-наперво бросались восемь стрелок, мечущиеся в разные стороны, а уже после и пятнадцать странных символов, равноудаленно расположившихся по всей окружности.       — Камешек, что ты не выпускаешь из рук, тоже какой-то скрытый элемент системы?       — Нет, это… подарок, — Энни вздохнула, верно считав недоумение на моем лице. — Дело в том, что мы сами присваиваем вещам ту или иную значимость. Вот представь, что я сейчас повяжу тебе нить в знак нашего знакомства.       — Не стоит…       — Это мелочь, но по мере укрепления дружбы будет расти и значимость самого подарка. Тогда это уже не просто нитка, а «та самая нитка». Символ. Человека, что подарил ее, может не быть, память, словно дуршлаг, крупица за крупицей просеет минувшие события в небытие, а вот нить… нить навсегда сохранит для тебя воспоминания о том дне, когда мы с тобой познакомились. Теперь понимаешь?       — Ладно, — выдохнул я, выбивая из головы всю эту романтизированную ересь, которую только что услышал. — Так. Разве с этой твоей штуковиной нельзя предупредить все катастрофы и прочие нежелательные события?       — Салют.       Она вскинула руку и в небе в тот же миг запестрили разноцветные искры.       — Охренеть.       — Охренеть, — точно зачарованный, повторил я.       — Нет, — улыбалась Энни. — Это как полиграф. Без человека, который смог бы интерпретировать треклятый белый шум, что разжижает мне сейчас мозг, это всего лишь мусор. С мелочами легко, а вот в глобальных вопросах… мы, увы, не всесильны.       — Хорошо, — выдохнул я.       — Переживаешь за свои будущие преступления? — хохотнула Энни.       — Я детектив, вообще-то! — выпалил я, машинально поправив осанку, правда карманы, весом добрых семь килограммов каждый, тут же поставили ее на место. — Вот только вся эта затея с контрафактной солью все больше отдает абсурдом, нежели действительно стоящим делом.       — Эй, ты хотя бы занят тем, что любишь, так? — поддержала Энни, мрачно улыбнувшись. — Я оставила родной город, чтобы работать черт знает кем, днями напролет слушая не то шелест ветра, не то производные чужого расстройства желудка.       — И зачем?       — Ну, назовем это импульсивностью.       Не вставая, она подтянула к себе ногу, едва не пнув меня белой кроссовкой. Под юбкой, на бедре, прямо поверх темных колготок малярным скотчем была приклеена синяя папка. Я, если что, в этот момент отвернулся, так что описание целиком и полностью, совершенно точно взято из головы… Но это не точно.       — Серьезно?       — Что? — всплеснула руками Энни. — Вот посажу производителей женской одежды и выбью нам тридцатилитровые карманы на юбках, а пока… не надо мне тут. Посмотри лучше, что скажешь?       Взяв папку, я мельком пробежался по содержимому. Подозреваемый проник в архив Дичтауна и уничтожил всю имевшуюся там информацию о себе. По неустановленным мотивам, предположительно, сохранив нечто, что может подтвердить факт того, что он тот, кто нам нужен. Осмотр места происшествия и места жительства (здесь и далее им.) неустановленного лица не принес результата… бла, бла, бла.       — Интересно, — заключил я, возвращая дело. — Человек, очевидно, нарцисс, раз сохранил упоминание о себе вопреки риску быть пойманным. Таким важен пафос и символизм. Что-то тесно связанное с его персоной, подтверждающее значимость или правоту. Я мог бы высказать более точное предположение о местоположении тайника, будь у меня психологический портрет и базовая хронология значимых событий и преступлений этого человека. Вот только…       Я замялся. Чего она добивается? Сколько бы я ни пытался разглядеть ее истинную суть, взгляд мой тонул в глубинах пары необыкновенных глаз. Что прячется за этим ее образом, за пугающей общительностью и жизнерадостностью, за сочащимся обаянием и вуалью радушия? Нет. От людей всегда жди беды, в особенности когда кажется, что ничего плохого не происходит.       — Вот только это дело — липа, — констатировал я. — Да, бумаги кажутся официальными и подделаны достаточно качественно, что, например, для работника государственной структуры вроде тебя едва ли проблематично. Еще. Я смутно помню, как долго живу в этом городе, еще хуже — свое прошлое, но вот посещение в Дичтаунского архива, — меня пробрал непроизвольный смешок. — Гарантирую, сами работники там не знают где, что и в каком количестве копий может храниться.       — Это… поразительно! — воскликнула Энни. Казалось, она пытается замять поднятую тему. — Здорово заиметь в этом городе друга, с которым можно вот так вот поговорить. Мы ведь так и не представились друг другу, — она комично встряхнула головой, распушая волосы и, подняв вертикально от локтя левую руку, протянула кисть вперёд. — Я — Энни!       Я опешил, словно на меня направили пистолет. Сердце ударялось о грудь, точно моя голова о стену в очередном депрессивном эпизоде. Тело словно парализовало на мгновение, и только вероломная левая рука украдкой дернулась в сторону девушки. Благо я сумел возвратить контроль рассудка над эмоциями и, вместо неловкого рукопожатия, подтолкнул свою предательскую конечность так, что та со шлепком отбила протянутую ко мне ладонь.       — Еще чего, — фыркнул я. — Что, аппарат не успел послать в твою попавшую под радугу голову своевременного шептуна с предупреждением о том, что со мной лучше не иметь ничего общего? Боги, да компания четырех стен и медовухи куда заманчивее любого человеческого общения. Всего плохого!       Поднявшись, я направился прямиком к пожарной лестнице. Все дальше и дальше вниз, прямиком к сладострастному покою одиночества, не сулящего непредсказуемых колебаний бытия и несбыточных надежд, гибнущих так же легко и внезапно, как те бабочки, на метафору с чьими незаметными, но столь значимыми решениями всем насрать.