Вор

      Пришло время проверки на внимательность. Помнишь загадку в самом начале и ответ на нее, который я дал немногим позже? Нет? Слушай, у меня к тебе серьезный разговор… Я для кого тут вообще распинаюсь? Погоди, я сейчас не внушаю тебе чувство вины. Никаких манипуляций. Ок? Н-да. Научишь на свою голову. Короче, забыли, я просто скажу ее в третий раз.       Как вычислить источник зла, если у него больше нет фриковской маски с неоновым указателем; если оно более не только не является чем-то материальным, но и подменило собой саму систему общественных норм и ценностей, и интерпретируется всеми не иначе как благо?       Ух, сейчас как разберемся, как разберемся. Наверняка, еще с первого прочтения, тебе колит глаз слово «зло». Что за картонное понятие такое? Люди далеки от эталона благоухающих сказочных принцесс или вонючих сквернословящих гоблинов, пусть и не все, но… преимущественно. В жизни не существует добра и зла в чистом виде. Здесь сладкоголосая принцесса могла бы избивать принца за то, что он, скотина, опять разбрасывает по дому носки, а гоблин, после разорения людского поселения, вполне себе мог бы спасать и подкармливать бездомных животных. Вот только не спрашивай, чем, ладно, давай без неудобных вопросов? Прочувствуй чистосердечность мотива.       А что же собой представляет та самая пресловутая мораль? Это система общественных норм и ценностей, задающая эталон поведения человека. Точно лакмусовая бумажка, определяющая что правильно, а что — нет, что благо, а что — зло. Набор очередных картонных понятий, а ведь мы по ним живем. Как же иначе, спросишь ты? Отвергнуть законы и погрузиться в хаос? Разумеется, нет. Как уже можно было заметить из наших с тобой монологов, я не предлагаю решение: этим пусть занимается какой-то миссия. Я лишь акцентирую внимание на насущных проблемах.       Лично мне кажется странным жить в мире продиктованных нам поверхностных оценочных суждений. В этом же и есть вся их суть. Чтобы людей не занимала необходимость формирования собственного мнения. Тогда им с легкостью можно навязать какой-то двухмерный термин с плавающей интерпретацией, монополизируя жестокость (так как это охрана порядка), воровство (ведь налоги — артерии общества) и ложь (как говорил Платон: «Правители государств — единственные, кому дозволено лгать»). Это во благо. Другим нельзя. Тогда уже не во благо. Запиши себе, чтобы не забыть.       Самое страшное то, что в этой картонной коробке из наставлений без персональной системы жизненных норм и ценностей, если и зародится мораль, то только в форме придушенного пуповиной дитя инцеста. С такой идеологией общество не лжет не потому, что это подло и лицемерно, а из-за порицания; не крадет не потому, что кто-то потратил на вещь силы, средства и, банально, может быть сильно к ней привязан, а потому, что стыдно попасться; не убивает не потому, что это безмерная жестокость, требующая стечения невиданных обстоятельств, а потому, что боится угодить за решетку. Спроси меня, какой тип преступников самый опасный. И я отвечу: тот, кто, при всех присущих людям пороках, искренне мнит себя моралистом.       — Может закончишь уже говорить сам с собой и поможешь нам? — негодовал Фокс, раскладывая купюры на стойке и просвечивая их моим фонариком.       — Тебя не смущает, что даже сотрудники ресторана оставили попытки прорваться мимо Рыбы, надеясь спасти деньги, и бросились бежать, — сказал я, глядя на вырывающееся с кухни пламя. — Если не хочешь остаться ни с чем, я бы на твоем месте прихватил возможные улики с собой.       — Черт с тобой. Эрнест, помоги.       Рыба вырвал кассовый аппарат, и мы все вместе выскочили на улицу. Огонь распространялся с бешенной скоростью. Пожрав сперва самое сладкое, вроде синтетических занавесок, пары ворсистых ковров и дешевых скатертей, он принялся за основное блюдо, являвшее собой тяжелые деревянные столы и кожаные диваны, и, совсем скоро, охватил уже все помещение.       — Идем, чего встал?! — всплеснул Фокс под сдавленный вой сирен вдалеке.       — До вас хоть дошла аналогия? — я не удержал смех. — Я хотел, чтобы вы по собственной воле повторили события на крысиных боях, но вышло как-то… зажигательнее, что ли. Огонь, вода, что там у нас осталось… бедные трупы?       — Медные трубы… — Фокс насупил брови. — Так это не они подожгли ресторан, избавляясь от улик? Ты солгал. И бумаги — подделка?       — Разумеется, нет, — фыркнул я. — Просто относились они к давно закрытому делу на совершенно другой ресторан.       Звук сирен на фоне усиливался.       — И зачем ты так?       — Продемонстрировал, что тебе это не по зубам, — передразнил я на манер Фокса. — Порой, чтобы решить какую-то проблему необходимо зеркальное проявление силы. Отморозки не воспримут жест доброты, они ударят сильнее, но покажи им угрозу, и разговор будет протекать в куда более конструктивном ключе.       Фокс хотел было что-то сказать, но я тут же вскинул руку, обрезая неуместное развитие диалога.       — Говорить нам не о чем. Мы друг друга услышали: у вас свои цели и мотивация, у меня — свои. Отступать я не намерен, — я забрал у Рыбы кассовый аппарат и закинул его в огонь. — Эти бумажки, все равно, что наши убеждения. Ничто без вложенного в них смысла. Свой я нашел. Продолжите навязывать мне ваш бред, как-то мешать, — я указал на полыхающий ресторан, — помните, эта демонстрация силы и для вас. А теперь катитесь на хрен, чтобы я вас больше не видел.       Ну, вот. Одной или, точнее, двумя проблемами стало меньше. Я брел по улице и мир обращался вязким болотом. Ноги заплетались, ступая по неоновым от сотен вывесок лужам. Слепленный в единое нечто ком удушливых мыслей, болезненных воспоминаний, неоднозначных ощущений и безумных образов, точно очередная неведомая поебень в дешевом хорроре, полз на меня из темных глубин подсознания.       Теперь я ощутил и его. Ледяной, по-настоящему ледяной ветер. Ему плевать на не отступившую осень. Он вспенивает асфальт и почву под которыми прятался, неся с собой январскую стужу, стенает и дует с силой, посильной заживо сдирать кожу и обтачивать оголенные кости. Не сыскав решения лучше, я сошел на асфальт и лег поперек дороги, переводя дыхание и заглушая вой фантомной вьюги стоном автомобильных гудков.       С серой скатерти небосвода на меня осыпались колючие крошки распаляющегося дождя. Казалось, тот задался целью смыть Дичтаун в усыхающий океан, последние несколько недель ежедневно сбрасывая на город месячные нормы осадков. Проглотив пару опавших на лицо капель, я ощутил привкус соли и помрачнел.       — Просто шикарный нож! — восклицал сидящий рядом бездомный, перекрикивая ругань редких в столь поздний — или уже ранний — час автомобилистов. — Спасибо. Это куда лучше черепицы.       — Я же просил тебя молчать, — с тяжелым вздохом напомнил я. — По планам здесь лишь гнетущая меланхолия. Никаких диалогов.       — Тяжелая болезнь тоже входит в ваши планы, юноша? — Вопрошал тихий женский голос.       Я привстал и обратил испепеляющий взгляд на укрывшуюся под огромным зонтом низкую негодующую старушку. Ввиду ограниченности твоего восприятия одним лишь текстом, своеобразный стиль и, временами, обрывистые описания которого не всегда позволяют подмечать все мельчайшие детали, не стану томить и сразу выдам спойлер: это та самая старушенция, которая на рынке подарила мне деньги на трубку.       — Старость подкралась незаметно, — констатировал я. — Чего вам всем надо? Что за собрание?       — Хочу, чтобы вы проследовали за мной в приют, — пояснила женщина. — Нечего делать на улице в такую погоду.       — Знаю я таких, — хмыкнул я, сощурившись. — Добавите что-то в еду и продадите в рабство бобрам в Курвоград, где я сгнию на одном из гигантских промышленных портов Великой Империи. Добрякам нельзя доверять.       Старушка рассмеялась, но после, изменившись в лице, нехарактерным ее возрасту резким движением сдернула с плеч шаль, ударив ею меня точно хлыстом.       — Вас может поразить моя строгость, молодой человек, — твердо сказала она, возвращая шаль на место. — Вставайте. Живо! Просушите одежду, поедите, отоспитесь, а после уже делайте, что пожелаете.       Бездомный, точно ребенок, созерцающий экзекуцию старшего брата родителями за общую провинность, стыдливо отвел глаза, как бы открещиваясь от меня, и поднялся на ноги. Я вздохнул. Ладно. Не то, чтобы у меня был большой выбор мест для ночлега, учитывая, что домой без четкого плана дальнейших действий я не хотел возвращаться.       Мы свернули за угол и двинулись вверх по Безобразной улице. Здесь, вдали от старого города, подобных названий было в избытке. Путь не был длинным, минут через пять старушка замерла у заброшенного собора и обернулась к нам.       — Помяните любого из Двенадцати входя сюда, ибо это их милость сегодня одарила нас пищей и кровом, — наставляла женщина, приоткрывая дверь.       — Сомневаюсь, что хоть кто-то из них скидывался на продукты, — сощурился я, оглядывая обшарпанные барельефы чрезмерно пафосных идолов.       — В вас нет веры? — охнула старуха и даже начала было закрывать дверь обратно.       — Я верю в единственное божество, с которым каждый из нас однажды пересечется — смерть. Но его пока нет в пантеоне, — сказал я, мрачно улыбаясь в искаженное недоумением старушечье лицо. — Что, я зря шел сюда эти двести метров?       — И не будет, — бабка посуровела, но дверь все же отворила. — Приют принимает всех.       Колоссальное открытое пространство было усеяно спящими, скучающими, и перешептывающимися людьми. От типичного притона это место отличали лишь свежие подношения у потрескавшихся статуй повелителей стихий, демонов или невиданных, по крайней мере мной, всевозможных мифических тварей.       Войдя, я двинулся вдоль стены, не желая сгинуть в сгущающейся к центру человеческой воронке. Сотни расставленных повсюду свечей, последним очагом сопротивления, неистово сражались с осадившей собор армией вороньи-черных теней, но их силы нещадно таяли. Проливайте кипящий воск! Сбрасывайте на них блики! Держать строй! Держать строй! Где треклятое подкрепление фонарей?! НЕТ! Ублюдки погасили Кенни!!! Гм-м… Извини. Темно было, короче.       — Сюда.       Старушка провела нас вдоль стены к длинному столу с продуктами. Я заметил изрядно опустевшую треснутую корзинку из магазина Бека, коробки с остывшей пиццей, целую тонну печенья и даже замки из консервных банок.       — Угощайтесь, — сказала женщина, легонько коснувшись моего плеча. — Выбор не слишком велик. Что-то мы покупаем сами, что-то получаем в дар.       — Если дар — краденный, — сказал я, вынув из треснутой пластиковой корзины пустую коробку хлопьев. — Это грех или благо?       — Это — вымысел, — усмехнулась старушка, удаляясь.       Бездомный, прихватив целую коробку пиццы, так же меня покинул. Оставшись наедине, я потянулся было, чтобы съесть печеньку, но осек себя. Какого черта я делаю? Сегодня принимаю еду от сектантов, завтра общаться с ними начну, а что потом? Дружба, доверие, тлен? Меня передернуло.       — Еда бесплатная, ее не нужно красть, — отозвалась словно материализовавшаяся из тьмы девушка в коричневой рясе. Ее лицо скрывалось за глубоким капюшоном и узором красок.       — Выходит, ее невозможно украсть, — заметил я, продолжая распихивать по карманам консервные банки.       — И все же, именно такой посыл вы вкладываете в свои действия, — добродушным тоном допытывалась незнакомка. — Можем ли мы вам чем-то помочь?       — Оставить меня. Все что нужно, мне под силу взять самому.       Девушка попыталась положить руку мне на грудь, но я успел отстраниться.       — Несчастный, — протянула она таким заунывным тоном, что мне даже поплохело. — Срастутся кости, стихнет хворь, но лишь души угрюмой рана извечно источает боль…       — Не люблю поэзию, — сказал я, отразив очередной набег на мое личное пространство. — Поверь, ты ошиблась. Здесь я — та самая мразь, после встречи с которой придется латать душевные раны. А если ты еще раз протянешь ко мне руку, то добавятся еще и физические. Всего наихудшего.       Ухватив последнюю банку, я устремился к выходу. Ледяной ветер за дверью, точно заскучавший пес, тут же бросился на меня, облизав лицо колючим дождем. Я стоял, глядя на банку в своей руке и глаза обожгло неприятное давящее чувство. Стиснул зубы в ожидании подступающих слез, но ничего не произошло. Эти чувства лишь застряли тошнотворным комом поперек горла, уступая место уже совсем иным эмоциям. Брови так сильно опустились вниз, что капли стекали по ним прямо в застывшие невидящие глаза. Дыхание участилось, заставляя сердце бить с удвоенной силой.       Я опустился на колено, сдавливая банку до белых костяшек и принялся, что было ярости, вбивать ее в асфальт. С вырвавшимся из горла криком, я бил снова и снова, дробя кожу шрапнелью мелких камней. Бил до тех пор, пока та не обратилась бесформенными жестяными огрызками, полосующими ладонь в лоскуты.       Закончив, я плюхнулся наземь. Глубоко вдохнул, впитывая расплескавшееся умиротворение. Взглянул на дрожащую изорванную руку и усмехнулся. Надо же, я так увлекся, что не заметил прибывшую к собору колонну полиции. За тремя грузовиками БОБРа, из которых бодрым строем выпрыгивали и окружали меня вооруженные спецназовцы, остановились несколько машин департамента предсказуемости. Ко мне подступил щуплый паренек в знакомом синем комбинезоне.       — Вы предсказуемо арестованы. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может и будет непредсказуемо использовано против вас в суде…