малолетка

***

Я у парадной Андрюша, 00:56

Даже не зайдешь?

Господин запой, 00:57

Да Иначе не успеем Андрюша, 00:57       Глеб молча кидает телефон в карман кожанки и, прощально глянув в зеркало, поправляет кудри, прежде чем наконец выйти из квартиры.  А встретившись, Андрей, прекратив топтаться с ноги на ногу от холода, лишь молча кивает в сторону такси.  — Та-ак.. а всё же, куда это мы не успеем в.. час ночи? — он валится на заднее сиденье машины, туда же кидает свой рюкзак и переводит взгляд на сидящего слева Андрея.        Тот поворачивается: свет от дисплея телефона с открытым на нём инстаграмом освещает лицо — видок у него, конечно.. мертвецкий. Будто пару-тройку суток не спал точно. И не сказать, конечно, что в обычные дни он выглядит свежее.. но сегодня синяки под глазами оказались явно повыразительнее, а вдобавок, от чёрной рубашки разило чем-то вроде вина. В общем, с ним всё ясно.  — Мосты, родной. Что ж ещё-то? — Фёдорович закидывает телефон в карман джинс, — Сезон вчера открыли. У нас ещё минут десять до начала есть.  Глеб не сразу понимает, о каких мостах речь — он переехал в Петербург, едва ли успев застать последний их развод перед закрытием сезона. И позже уже даже не вспоминал о них. Да и дела ему до всего этого нет, если быть честным.  А для Андрея наблюдать за дворцовым — прямо-таки целая традиция. Его лирическая натура, склонная к любви к ночному городу, находит это ужасно символично-романтичным. К тому же, после завала на работе, выходя из университета, ему как раз по пути, грех упускать возможность. 

***

— Знаешь, чему меня за все эти годы научил Петербург? — сделав ещё пару глотков из бутылки Каберне, Андрей лёг на мокрый асфальт веером, вставляя сигарету меж покрасневших от спиртного губ, — Чьи-то корабли не поплывут, пока не разведут мосты..  Глеб почти сразу забирает бутылку с вином себе, стоит только тому потерять долю бдительности, — Ты о чём, Игоревич? — скептично оглянув лежащего уже чуть ли не в астрале Андрея, он делает два глотка за раз ему вдогонку.  — О том, что сейчас чьи-то мосты разводятся. — И чьи-то корабли, соответственно, встречаются.. — он говорит с воздушной лёгкостью: даже в воздухе пахнет его несвойственным спокойствием (не иначе, кроме как на почве выпитого), — Смекаешь?  — Ага, главное, чтоб наши не развели.. — Глеб ехидно хихикает; видимо, на него тоже Каберне постепенно оказывает воздействие.       Андрей же в ответ лишь не многозначительно цокает и вздыхает в унисон с сигаретной затяжкой, наблюдая тусклыми голубыми глазами за тем, как меж двух бетонных отрезков медленно образуется пропасть в виде тёмной реки; та по виду точно как вино.  Глеб тоже смолкает. Минуты на полторы — точно: вытянув худощавые ноги в скинни по мокрому асфальту, блестящими глазками с севшим зрением проводит мост вплоть до момента, пока обе его части окончательно не разомкнутся. Отдаёт дань уважения чужим традициям, можно сказать.

Молчание.

Андрей приподнимается, садясь ближе.  Глеб неосознанно тянет свободную от бутылки руку, всего одно прикосновение — и ладони уже сливаются друг с другом в непрочное подобие замка.  — Развели, получается? — он переводит взгляд на Андрея, легко улыбаясь. — И чьи-то корабли сейчас сведут, получается.. — кивнув крашенной головой, Фёдорович тоже поворачивается с ответно-мягкой, но всё же чуть более обречённой улыбкой: будто пытается выудить из себя последнюю нежность.       А Глеб теперь пялится влюблённо, не иначе: на фоне мелкого дождя и абсолютной, сковывающей юношеское сердце, серости ночного Петербурга весной, ангельские, небесно-чистые глаза Андрея казались ему райскими светлячками посреди извечной темноты.  И с каждой секундой он поддавался, становясь всё слабее и чувствуя, как последние капли здравомыслия тонут в них, не давая отвести взгляда.  Тело само двигается ближе и, едва ли Викторов успевает это осознать, как рука уже спускает хватку с бутылки вина, а он сам теперь тянется за неуклюжим поцелуем, не в силах продолжать диалог словами.        Андрей не поддаётся в ответ. Пускай и не сразу из-за выпитого получасами раннее, но он всё равно отворачивает голову почти рефлекторно.  Утюжит уголки кривой улыбки, уводя притуплённый взгляд к Неве. Невыносимый стыд сваливается на плечи как только он трёт ладонью губы и, кажется, на долю переосмысляет всё сказанное-сделанное. Посыл речей был явно не таким, коим их воспринял Глеб. 

Но не успевает он даже повернуться назад, как его перебивают..

— Почему ты не можешь меня поцеловать? — Викторов выглядит и звучит по-настоящему обиженно. Уязвлённо. Опечаленные в момент глаза с едва различимой в них любовью во мгле сверлят насквозь даже уродливое сердце Андрея.  — Амур, ты неправильно мою.. мою метафору истолковал.. — он пьяно заикается на словах про литературный приём, позорно зачёсывая волосы назад в попытке найти новое пристанище холодным рукам.        Глеб в моменте вдруг начинает чересчур остро ощущать на себе северный ветер и холод: трясётся, как натянутая струна, не смыкая удивлённых глаз в попытке разглядеть то самое «правильное истолкование», прокручивая в голове всё, вплоть до присланной Андреем смски. 

И, кажется, всё же разглядывает.

Брови хмурятся к середине лба, лицо наперекос кривится в осознании.       Викторов поднимается с мокрого асфальта вместе с бутылкой Каберне и, сделав ещё два глотка, всё же решает с последней надеждой удостовериться: — Я сейчас.. правильно понял? Ну, про мосты? Андрей равнодушно кивает и тоже поднимается. Глеб почти моментально кидает бутылку ему под ноги — та сразу разлетается на сверкающие в каплях дождя осколки, а вино в акварельной луже растекается под чужими поношенными вансами, заставляя рефлекторно отскочить в сторону. И Андрей уже было хочет возмутиться, но в унисон с пронесшейся в недрах нетрезвого сознания мыслью, небеса, как из баллист, заряжают стрелами грозы прямо в Александрийский Обелиск, а незначительный дождь перерастает в разгневанный ливень, заглушая всякие идеи. — Ёбаная дьявольская деталь твои ёбаные ангельские глаза, Игоревич!.. — Глеб кричит так, что перебивает даже звуки хлещущей о землю воды и, развернувшись, кидается прочь от мостов.