I see your sound

По мере того как злость Нила на «Монстров» угасала, а события той ночи растворялись в памяти, Хэтфорд все чаще находил себя на крыше «Норы». Не в попытке сбежать, как подсказывали инстинкты, а просто чтобы вдохнуть холодный вечерний воздух полной грудью. Там, внизу, среди «обычных» людей, ему становилось тесно. Не то чтобы Нил считал себя особенным — просто «Лисы» временами были слишком любопытны. Элисон сдержала слово и никому не открыла лишнего, но разве это кого-то останавливало? Все норовили узнать о нем чуть больше, чем он позволял. Присутствие в команде, которую называли «Монстрами» не только из-за названия, Рене обрело для Нила больший смысл теперь, когда он знал ее историю, пусть и в общих чертах. Довериться Уокер было легко и сложно одновременно, поэтому Нил был благодарен, что девушка, похоже, пришла к такому же выводу, давая ему необходимое пространство, чтобы ко всему привыкнуть. Она по-своему поддерживала его и была своеобразным буфером между ним и остальной частью группы. Ники со временем стал вести себя свободнее. Радоваться этому или нет — Нил не знал. Но втайне он был доволен: Хэммик все же принял сказанное ранее и перестал пытаться флиртовать. Правда, шумным он от этого меньше не стал. Дэй, напротив, был полон энтузиазма. Он все еще много ругался и выражал недовольство в доброй половине случаев, но, по крайней мере, теперь иногда позволял себе похвалить сокомандника за удачную игру. Репетиции стали изматывающими, словно у Кевина открылось второе дыхание. Нил признался себе, что иногда это было даже неплохо — возможно, чаще, чем хотелось бы. Брюзжание брюнета можно было игнорировать, как это делал Эндрю, но разговоры о музыке он был готов поддерживать часами. Кевин, казалось, разделял его страсть, и добрая часть тренировок уходила на обсуждение различных теорий. В современных группах Нил не разбирался, но Дэй был решительно настроен открыть ему этот новый мир. Все шло своим чередом, будто вселенная на миг решила смягчиться к нему. Но Нил не строил иллюзий: затишье не вечно. Еще несколько дней, может, месяцев — и новая угроза снова окажется на пороге. Он привык к этому так же, как привык к чувству вины, что всегда оставалось рядом — острое, как лезвие, пронзающее нутро. Он не сопротивлялся ему. Возможно, так и должно было быть. Может, это и было его наказанием за годы лжи, за молчание и бездействие. Быть ребенком не значило не иметь воли, но Натаниэль всегда выбирал покорность — лишь бы единственный дорогой ему человек остался жив. Имело ли это смысл теперь, когда матери больше не было? Горечь на языке отвечала красноречивее любых слов. Нил не заметил, как тихо скрипнула дверь, ведущая на крышу. И не обернулся: единственный свидетель его слабости был, к счастью, столь же молчалив и сосредоточен, как он сам. Эндрю подошел и, подражая Нилу, спустился вниз по стене, согнув ногу в колене. Они словно были зеркальными отражениями друг друга, запертые в собственных мыслях и не пытавшиеся что-то с этим сделать. Крыша оставалась единственным уголком «Норы», где, казалось, от них обоих ничего не требовалось. Или, может быть, они ничего не требовали друг от друга? Нил не знал, что творилось в голове Миньярда, и не спешил спрашивать. Так у них повелось: приходить сюда, когда нужна минута покоя, и не прогонять другого, если желание уединения совпадало. Эндрю затянулся — когда только успел достать сигарету? — и медленно выдохнул клубок дыма. Тот закружился, дрогнул, устремился в небо и исчез во мраке. Чуткое обоняние уловило тонкие ноты мяты, и Нил чуть улыбнулся. Он не стал комментировать чужое пристрастие к медленному саморазрушению — чья бы корова мычала, — но внутренне усмехнулся, отметив, как наплевательски Миньярд относится к своим легким. Кевин был бы в восторге. Хотелось спросить Эндрю, нарочно ли тот это делает, но Нил знал, что ответа не получит. Хэтфорд поспешно стер улыбку с лица и нахмурился. Размышления о команде напомнили ему другую мысль, пришедшую во время последнего выступления «Монстров». Когда-то Ваймак упоминал, что двум группам стоило бы объединить усилия и поучиться друг у друга. Так или иначе, все они были участниками ST — соперниками и товарищами одновременно. Нил все больше склонялся к выводу, что в этом действительно не было бы ничего плохого. Если сам Хэтфорд находился здесь всего пару недель, то тренер был рядом с самого основания лейбла. Опыт обоих подсказывал: его первое впечатление о команде оказалось слишком субъективным. С объективной же стороны всё выглядело так: Кевин временами терял концентрацию прямо во время игры, словно сдуваясь, как воздушный шар; Рене была хороша, но слишком легко поддавалась эмоциям; Эндрю… Эндрю будто застрял в вечной стадии отрицания. Он игнорировал репетиции, подавлял чувства, словно они ничего не значили, и совершенно не был готов к сотрудничеству. Но и «Лисы» ничем не отличались. Сету не хватало мастерства; Дэн играла слишком осторожно; Мэтт, ведомый девушкой, быстро терялся; Элли же, напротив, слишком часто думала только о себе — иронично, ведь в начале их знакомства с Нилом всё было ровно наоборот. Так стоило ли Хэтфорду приложить усилия и подтолкнуть обе команды на правильный путь? И если да, то как? Проблема ведь, скорее всего, крылась не в самих игроках, а в непонимании и череде недоразумений, что постепенно обрастали вокруг обеих групп. Нил решил отложить эту мысль на потом. Возможно, позже он всё же найдет способ. Сейчас приоритетом оставались его собственные испытания: в субботу Нила ждал первый в жизни открытый концерт, а сразу после — первое интервью. Ваймак был прав: им нужно объяснить людям решение так поспешно принять нового участника. Но дурное предчувствие не отпускало. Одна только мысль о клубе и телевидении бросала рыжего в дрожь.

***

Утро четверга стало для Нила настоящим открытием. Прошлым вечером он, по наивности приняв предложение Бойда, едва ли не подписал себе билет в один конец. «Вечер кино», как называли это Лисы, на деле обернулся самой настоящей попойкой. Спасло Нила только присутствие Рене — девушка тоже отказалась от алкоголя и всё время удерживала друзей от идеи «споить новичка». Присутствовали все, кроме братьев и Ники. Последний, как выяснилось позже, был бы не прочь присоединиться, но слишком опасался гнева Эндрю. Почему — оставалось загадкой, и спрашивать дважды не стоило. Множество безобидных игр и общее веселье позволили всем наконец выдохнуть. Даже Нил, сначала чувствовавший себя неловко, постепенно втянулся. Лисы были шумными и живыми — делились историями, в которых слышались и восхищение, и боль, и странное родство: как собралась их разношерстная компания, кто с кем был знаком до «Норы», с какими трудностями им пришлось столкнуться в начале. Это было неожиданно приятно. В ответ Нил рассказывал об Англии, о дяде, который стал ему опорой в трудный момент, о сестре, с которой теперь не мог найти общий язык. Он избегал упоминаний о родителях и, упаси боже, о собственной сольной карьере — и правильно делал. К ночи, когда все разошлись спать, Нил поймал себя на мысли, что не прочь повторить этот вечер. Страх открыться, долго державший его в плену, понемногу слабел под влиянием команды. Утром, с трудом поднявшись с постели, он мечтал только о чашке крепкого кофе. Время было ранним, и Нил не ожидал встретить кого-либо, но в гостиной неожиданно наткнулся на Сета. Удивительно, как часто за последние недели они пересекались. Брюнет, казалось, был погружен в работу — то и дело шуршал ручкой в блокноте, изредка откладывал его, чтобы перебрать струны гитары. Нил не стал мешать и молча устроился на другом конце дивана. Он уже начинал клевать носом, когда громкое ругательство Гордона вытряхнуло его из дремы. Вздрогнув, Нил перевел взгляд на Лиса. Тот выглядел раздраженным и явно готов был сорваться. — Чего уставился? Нил сонно моргнул. — Я не смотрел, — произнес неуверенно. — Ну да, конечно, — фыркнул брюнет. — Я же не Кевин, чтобы удостоиться внимания, и не Миньярд со своими вспышками гениальности. Это что, сарказм? — Не понимаю, к чему ты клонишь. — О, брось, — нахмурился Сет. — Только слепой бы не заметил, как ты смотришь на тех двоих. Будто у монстров цветы из жопы растут. И сам ты не лучше — весь из себя правильный, присоединился только ради подруги. Наверняка смотришь на нас свысока. Нил слушал его, не веря своим ушам. Про сон можно было забыть — каждое слово звучало как пощечина. — Что за бред? — наконец выдавил он. — Ты вообще в своем уме? Говоришь так, будто знаешь меня. Это что, зависть? Я думал, у тебя проблемы только с принятием чужих ориентаций, но, похоже, всё куда глубже. — Да плевать мне, кто кого трахает, — фыркнул Сет. — Просто бесит, что выскочки вроде вас собираются здесь, как мухи, а обычным людям и шанса прославиться не дают. — Выскочки? — в гневе переспросил Нил. — Да ты понятия не имеешь, сколько сил и времени ушло на то, что ты сейчас так легко обесцениваешь! — Заткнись! — И не подумаю, — резко ответил Нил. — Попробуй хоть раз в жизни засунуть свою ненужную гордость поглубже и попросить о помощи вместо оскорблений — может, тогда и сам стал бы лучше. А пока можешь дальше жаловаться, что ничего не получается, — он ткнул пальцем в блокнот. — Я ухожу. Нил вскочил, как ужаленный, и громко хлопнул дверью. Слова Сета задели его больнее, чем хотелось бы признавать. Впрочем, странным было другое: еще вчера парень вел себя вполне нормально, а сегодня будто с цепи сорвался. Хэтфорд не имел ни малейшего представления, что это вызвало, но разбираться не собирался. Плевать. У него не было времени заниматься чужим уязвленным эго.

***

Нил чувствовал, как бешено колотится сердце, а одежда, выбранная Ники, липнет к телу, словно пытаясь удержать его в этом моменте, который хотелось пережить и забыть одновременно. По спине медленно стекал пот, руки дрожали, ноги казались ватными, а перед глазами стояла пелена тумана, пронизанная яркими вспышками света. В горле стоял ком, виски сдавила тупая, навязчивая боль — от неё хотелось только одного: исчезнуть, убежать как можно дальше, пока мир не вернётся в привычное, безопасное русло. Выступление продолжалось. К счастью, никто из зрителей, похоже, не заметил, как новый гитарист еле держится на ногах. И это было лучшее, что могло случиться, ведь Нил прекрасно понимал — стоит ему сделать хоть одно лишнее движение, и сознание снова предаст. Всё вокруг стало слишком ярким, слишком громким, слишком живым, почти невыносимым в своей интенсивности. В коротком перерыве между песнями Кевин что-то говорил, но слова до Нила не доходили: звуки сливались в гул, в котором невозможно было различить смысл.Аарона, стоявшего на страже внизу, он тоже предпочёл не замечать.  Нил отмахнулся, прогоняя надоедливого парня, и, сжав зубы, приготовился к следующему заходу. Ладонью смахнул влагу с щёк — там уже блестели тонкие дорожки слёз. Поймал взгляд Эндрю, такой же непроницаемый, как всегда, и попытался улыбнуться. По крайней мере, так ему показалось. К чести Миньярда, тот не стал комментировать этот странный порыв. О, Эндрю. Если бы в этот миг мир действительно рухнул, Нил, вероятно, не обратил бы на это внимания. Его вселенная сузилась до кончиков побелевших пальцев, скользящих по струнам, до густого, глубокого тембра и до медовых глаз, в которых отражался весь хаос сцены. Толпа гудела, но её шум постепенно стихал, когда Рене отбивала ритм — её удары были остры, как лезвие, но в них скрывалась удивительная мягкость, от которой звук становился почти осязаемым: он обволакивал, направлял, заставлял двигаться в такт. Кевин, беспощадный, словно сам огонь, излучал неистовую энергию, и даже на репетициях в нём не было столько ярости и силы.  Нил знал, что улыбается — и мурашки, бегущие по коже, подтверждали это лучше любых слов. Он был похож на марионетку, покорно перебирающую струны, но то чувство, что рождалось в нём на сцене, было сродни огню, сжигающему изнутри: он горел под лучами прожекторов и продолжал гореть под раскатами аплодисментов. В этом безумном, вращающемся калейдоскопе единственной константой оставался Эндрю — его голос собирал разбросанные искры в одно ослепительное пламя. Нилу казалось, что парень рычит, вкладывая в каждый звук ярость, силу и холодную власть, заставляющую слушателей склоняться перед ним. На сцене он был тираном, от которого невозможно было укрыться. Лев ли он, или лишь мираж, созданный светом и звуком, — Нил не знал, но не мог отвести взгляд. Хотелось сказать хоть что-то, но внутренний голос приказывал молчать.  Терпкий запах мандаринов ударил в нос, и он едва не задохнулся — проклятая аллергия. И всё же он продолжал играть, пока не показалось, что из ушей вот-вот польётся иллюзорная кровь, и весь этот мир звуков не схлопнется в одну точку. Это было прекрасно. Прекрасно и ослепительно настолько, что Хэтфорда затошнило. Он не помнил, как закончилось выступление — кто что говорил, какие лица мелькали вокруг. Всё потеряло очертания, и когда чьи-то руки схватили его за ворот и потащили вниз по коридору, Нил не сопротивлялся. Когда дверь подсобки захлопнулась за спиной, он сорвался с места. Один, два поворота, дверь, ещё одна дверь — и колени подломились. Он упал, вцепившись в крышку унитаза, и его сотрясла дрожь. Тело выворачивало, пока не стало хоть чуть-чуть легче. Мир постепенно перестал кружиться, и Нил выдохнул — кажется, впервые с тех пор, как вышел на сцену. Пространство сузилось, время ускорилось, тело снова стало своим. Сознание вернулось вместе с осознанием кошмара происходящего. Вот тебе и первое выступление, — саркастично подумал он. Или сказал вслух? Тихое покашливание со стороны двери заставило его вздрогнуть. Он резко поднялся, нажимая на кнопку смыва, будто это могло скрыть очевидное. Поднял взгляд — и понял, что поздно. Эндрю стоял в проходе, опершись спиной о дверь, руки скрещены на груди, на лице — привычное выражение ленивой насмешки. От этого взгляда Нила передёрнуло. Блондин был спокоен, собран, словно всё происходящее его не касалось, тогда как сам Нил ощущал, как внутри всё сжимается в тугой узел. То спокойствие, которое раньше приносило облегчение, теперь раздражало почти физически. — Что тебе надо? — буркнул он, не дождавшись, пока Миньярд заговорит. — Не слишком похоже на паническую атаку, — сухо заметил тот. — Боишься сцены? Не совсем, — подумал Нил, но вслух произнёс другое: — Какая разница? Эндрю хмыкнул. Его, похоже, забавляло раздражение Хэтфорда — или сам факт, что тот пытается держать оборону. Игривый Эндрю встречался нечасто, но каждый раз был одинаково невыносим. — У тебя проблемы, Хэтфорд, — лениво протянул он. — Придумал уже, что скажешь остальным? Держу пари, Кевин от радости в обморок грохнется. Блядь. — Какое тебе вообще дело? — выдохнул Нил, чувствуя, как злость вытесняет усталость. Эндрю на секунду задержал взгляд, будто раздумывал, а потом произнёс спокойно, почти серьёзно: — Предлагаю сделку. — Сделку? — переспросил Нил, не веря своим ушам. — Я помогаю тебе избавиться от страха сцены, а ты отвлекаешь Кевина, чтобы он не думал о Рико. Ты ведь справляешься, — усмехнулся Миньярд. — Особенно с тех пор, как Дэй окончательно принял роль твоей мамочки. Предложение звучало странно, но заманчиво. — Я не собираюсь выкладываться, если человек, который должен это делать, до сих пор играет вполсилы, — произнёс Нил, глядя прямо в глаза. — Это предъява? — приподнял бровь Эндрю. От этой улыбки Нила будто током прошибло — в ней было что-то слишком маниакальное, слишком острое. — Это наблюдение. Я соглашусь, если ты пообещаешь перестать сдерживаться, — что бы это ни значило. — Я хочу увидеть настоящего тебя, а не тот образ, который ты с таким усердием выстраиваешь перед остальными. В конце концов, выгода должна быть взаимной, верно? Заставить Эндрю играть по-настоящему — уже почти победа. А если в процессе ему удастся хоть немного понять Миньярда как человека — тем лучше. Тот неизменно скрывался за холодной маской, и Нил слишком хорошо знал, что за ней таится ложь. — Сделка в сделке, — усмехнулся Миньярд, делая шаг ближе и лениво постукивая пальцами по бедру. — Умно. Тогда ты будешь должен мне ответы. Когда угодно, где угодно. И только правду. — А если вопрос мне не понравится? — нахмурился Нил. — Тогда я задам другой. Он задумался. Правда, которую требовал Эндрю, могла оказаться опасной — слишком откровенной, слишком болезненной. Некоторые вещи он не хотел бы произносить вслух никогда. И всё же сделка манила — два решения в одном обещании. Отказаться только из-за страха приоткрыть душу казалось глупо. А может, это и вправду не так страшно, если он сам, по сути, хотел того же. — По рукам, — тихо выдохнул Нил, оставляя непредсказуемые последствия своего решения на потом.