La dolce vita

Субботняя путаница Пение птиц за приоткрытым окном будит Азирафеля на следующее утро. Он еще сонный, его мысли разбегаются, перестраиваются и возвращаются с полной силой: вечеринка по случаю дня рождения… cannoli… бесстыдный флирт... Азирафель стонет и закрывает лицо рукой, сдвигая маску для сна. Неужели он вчера действительно заигрывал с Антонио и стонал, как один из актеров порнофильмов, поедая эти восхитительные сладости? Лизал палец Антонио, словно собирался сделать ему минет? И согласился купить новую одежду? Азирафель сбрасывает маску и трет лицо руками. Это вино говорило за него, точно, и spumante. Они ослабили его сдержанность. Они виноваты. К счастью, Антонио, кажется, не обиделся и назвал его белые кудри сексуальными. Хотя он мог сказать это из вежливости, потому что это был день рождения Азирафеля. Никто не грубит имениннику. Глаза Азирафеля устремляются к шляпе и складному вееру на комоде. Он даже не знает, интересуется ли Антонио мужчинами? Такой великолепный человек, как он, может заполучить кого угодно. Конечно, Антонио не упоминал потенциального партнера, мужчину или женщину, но зачем ему кто-то вроде него – пухлого и неуверенного в себе, уже не молодого? Азирафель садится, спуская ноги с кровати. А еще он явно назвал Антонио «мой дорогой». Азирафель снова стонет и падает обратно на матрас. Как он опозорится в следующий раз? Назовет его «милый мой» или, что еще хуже, «хитрый змей»? Татуировка и то, как Антонио покачивает бедрами и буквально растекается по любому сиденью, напоминают ему змея. Разве не змей был искусителем в Эдемском саду? Потому что искушение написано на всем жилистом теле Антонио. Некая часть тела между ног Азирафеля шевелится и требует внимания. Азирафель с ворчанием хлопает ладонью по одеялу, вскакивает и бросается в ванную, чтобы принять ледяной душ. Ну и что, если у него есть крошечная влюбленность в Антонио? Пока он держит язык за зубами и руки при себе, все будет в порядке. Нет ничего предосудительного в том, чтобы восхищаться кем-то на расстоянии. После более-менее успокаивающего душа Азирафель бреется и одевается, отказавшись на день от галстука-бабочки и собирается выйти из комнаты. Но, открыв дверь, он замирает — на полу стоит стакан с одиноким бледно-розовым цветком.Он приседает, берет его и вдыхает опьяняющий аромат. Кто мог это оставить? Хотя Селия обновляет букет в его комнате каждые несколько дней, но она никогда не ставит ничего перед дверью, чтобы не создать опасность споткнуться, кроме того, она обычно заходит в его комнату поздно утром. Это исключает ее и оставляет Габриэля и Франческу. Но и для них такой жест нежности был бы необычным. Тогда Эрик или Антонио? Но Эрик явно подарил бы цветы своей девушке, а не ему. Неужели это Антонио? Если да, то возникает вопрос: зачем? Не то чтобы Азирафель не оценил такой жест; просто для него нет причины. Или это извинение за прошлую ночь? Но ведь единственный, кому нужно извиняться за свое дерзкое поведение, – это Азирафель. Он вносит стакан в комнату и ставит на стол, кончиками пальцев касаясь нежных лепестков цветка. Остаток утра тянется медленно, так как Азирафель не может сосредоточиться на новом романе в стиле Регентства. Его мысли кружатся, пытаясь разгадать загадку одинокого цветка и его значение. Чтобы отвлечься, он посещает огород и беседует с морковкой и салатом о том и о сем, рассказывая о своей дилемме. Они снова оказываются отличными слушателями, но, увы, не предлагают решения. Позже он играет с Бруно в «принеси мяч», пока пес не решает, что шум на дереве интереснее игрушки. За обедом Азирафель ведет приятную беседу с Анафемой и Ньютом. Они приглашают его поехать вместе с ними в Сан-Джиминьяно в следующий четверг. А после обеда бродит вокруг и обнаруживает за мастерской куст с такими же бледно-розовыми цветами. Большинство из них уже завяли. Азирафель заглядывает в мастерскую и видит Антонио, возящегося с велосипедом. Он складывает руки перед собой и откашливается. Антонио поднимает взгляд и одаряет его одной из своих ослепительных улыбок. – Ciao, Азирафель. Что ты здесь делаешь? Впервые он видит Антонио без солнцезащитных очков, но с расстояния можно лишь разглядеть, что у него темные глаза. – О, я услышал шум и подумал, кто это может быть? Антонио вытирает грязные руки тряпкой. – Просто я. Азирафель делает осторожный шаг вперед, теребя руки. В голове сталкиваются разные мысли, и он пытается их упорядочить. Как извиниться, чтобы это не звучало жалко или слабо? Он не хочет, чтобы Антонио избегал его до конца отпуска. Как бы хаотичен и непредсказуем ни был этот человек, он подарил Азирафелю несколько самых дорогих воспоминаний этого лета. Азирафель опускает взгляд и говорит с ноткой неуверенности в голосе: – Ты… эм… оставил цветок перед моей дверью этим утром? – Да. Азирафель поднимает голову и смотрит в сияющее лицо Антонио. – Почему? Выражение лица Антонио слегка меркнет. – Это красота. Азирафель не понимает. Какое отношение красота имеет ко всему этому? Словно почувствовав его замешательство, Антонио говорит: – Я покажу тебе. У куста снаружи Антонио срывает цветок и крутит его между пальцами. – Эти…! – он щелкает пальцами в поисках названия. – Мaledizione! – Он достает телефон из кармана, что-то набирает и смеется. – Ах, слово почти такое же. – Он показывает Азирафелю запись в словаре и говорит. – Пион – особый цветок, часто застенчивый. Когда они расцветают, это самое красивое зрелище и запах, – он вручает цветок Азирафелю, – как ты. Щеки Азирафеля заливаются прелестным оттенком красного. Как Антонио может сравнивать его с таким захватывающим образцом, когда он сам описал бы себя скорее, как простую ромашку? Он подносит цветок к носу, на мгновение наслаждаясь сладким ароматом. Однако сомнения, терзавшие его весь день, вынуждают слова вырваться наружу. – Я не достоин твоей доброты после вчерашнего. – Э? – Антонио смотрит так, будто у Азирафеля вдруг выросло две головы. Пальцы того дергаются и крепче сжимают пион. – Я вел себя неподобающе, и за это я прошу прощения. Надеюсь, мы сможем ладить без обид до конца моего отпуска. – Я не могу уследить за твоими словами. – Я лизнул твой палец самым непристойным образом! – восклицает Азирафель, размахивая руками. На несколько секунд воцаряется тишина, а затем Антонио сгибается пополам и разражается хохотом. Ошеломленный и потерявший дар речи, Азирафель наблюдает за этим зрелищем. Он собрался с духом и извинился, а Антонио смеется над ним. Как он посмел! – Ты подумал… с твоим… что я… – смех льется непрерывным потоком и заглушает половину слов Антонио. Чувство унижения растекается в груди Азирафеля, обжигая холодом каждую клетку. Ему невыносимо терпеть столь оскорбительное обращение ни от кого, особенно от Антонио, которого он до сегодняшнего дня считал хорошим человеком. С идеально прямой спиной и высоко поднятой головой он плавно разворачивается на каблуках и покидает помещение, сохраняя каждую крупицу своего достоинства. ​​​​​​​​​​​​​​​​ – Нет, нет, нет! – Антонио догоняет его и преграждает путь. Азирафель фиксирует взглядом точку над плечом Антонио и холодно говорит: – Пожалуйста, избавь меня от дальнейшего унижения и отойди. – Прости, Азирафель, – говорит Антонио, вынимая полураздавленный пион из мертвой хватки Азирафеля и вставляя его в верхнюю петлицу жилета, – я не оскорбляю тебя, ты все не так понял. Азирафель приподнимает бровь и ждет дальнейших объяснений. Антонио наклоняется и шепчет: – На будущее… я – cannolo, – он подмигивает и исчезает в мастерской. Челюсть Азирафеля практически падает на землю. Неужели Антонио правда сказал, что он… и ему… Он дал ему разрешение… лизать его? Это не может быть правдой! Азирафель закрывает лицо руками и издает напряженный стон. Может, он страдает слуховыми галлюцинациями? Он предпочел бы последнее, но уверен, что уши его не подвели. Делает глубокий вдох и приходит к пониманию двух вещей: во-первых, он краснеет, как пион, не тот, что у мастерской, а скорее, как те, что за гостевым домом, во-вторых, особенно назойливая часть его тела оживает при мысли о том, чтобы поглотить Антонио, как самый изысканный cannolo. Из горла вырывается высокий крик отчаяния. Когда его жизнь стала такой необоснованно захватывающей, такой сложной? Так быстро, как только позволяют ноги, он спешит обратно в главный дом, надеясь, что никто не увидит его в таком затруднении, и запирается в своей комнате. Остаток дня он лежит на покрывале, крепко прижимая подушку к груди, и его мысли кружатся вокруг стройного загорелого тела, кремовой начинки и завораживающих цветов. И лишь одно стало кристально ясно – Антонио невыносим…