La dolce vita

В воскресенье в соседней деревне проходит традиционная церковная служба. Азирафель выходит из машины и смотрит через дорогу на небольшую церковь с витражными окнами. За коваными железными воротами – обсаженная оранжевыми цветами мощеная дорожка, упирающаяся в три каменные ступени, которые ведут к прочной деревянной двери. Во дворе уже собрались люди. Среди них Антонио в облегающем темно-синем костюме и галстуке. Чисто выбритый, с убранными в хвост волосами, он, солнечно улыбаясь, предлагает нонне одну руку, а ее подруге – другую и провожает их к церкви. Желудок Азирафеля сжимается при виде словно бы нависающего над ним здания. Мрачное небо делает его еще более угрожающим. Он сглатывает и поправляет галстук-бабочку, готовясь войти в дом, который никогда не принимал его таким, какой он есть. Внутри церковь проста и дружелюбна: деревянные скамьи и со вкусом украшенный алтарь. Азирафель садится рядом с Габриэлем на край скамьи и теребит руки. Чувство тревоги начинает нарастать, когда холодные голоса прошлого тянутся к нему, обвиняя и осуждая. Колокол звонит, и последний вошедший занимает своё место. Священник начинает службу на латыни, затем переходит на итальянский. Азирафель изо всех сил старается следить за ходом мессы, улавливая отдельные слова — «сообщество», «дом», «любовь». Но мысли блуждают, снова и снова возвращая его к неодобрительным взглядам, обидным словам, стыду, застывшему на лице его бабушки. Взгляд Азирафеля мечется по залу, выискивая призраков прошлого, а рука непроизвольно тянет ставший тесным воротник рубашки. Антонио оглядывается на него через плечо и вопросительно хмурит брови. Азирафель отвечает натянутой улыбкой, скрывая внутренний хаос. Ему не нужна жалость. Все вокруг слушают проповедь, не замечая его мучений. Когда священник благословляет собравшихся, Азирафель выбегает из церкви, срывает галстук-бабочку и жадно хватает воздух ртом. Он делает несколько шатающихся шагов по дорожке и падает на одно колено. Прийти сюда с семьей, в место, которое вскрыло старые раны, было ошибкой. Несмотря на годы, разделяющие «тогда» и «сейчас», Азирафель все еще недостаточно силен, чтобы столкнуться с болью своей юности, которую он спрятал в самом дальнем уголке сознания. Неожиданно появляется Антонио и приседает рядом с ним. – Ты в порядке? Азирафель мог бы солгать и сказать, что все нормально, что у него просто приступ клаустрофобии, что что-то съеденное вчера расстроило желудок. Все эти оправдания рушатся под обеспокоенным взглядом Антонио. – Я… – начинает Азирафель, и запинается, – это… – слова, даже не успев ожить, умирают на языке. Он зажмуривается, и непрошеные образы, жалостливо-презрительные взгляды всплывают перед ним. – Можешь встать? – спрашивает Антонио, кладя руку Азирафелю на плечо. Тёплый, успокаивающий жест — словно спасательный круг, за который можно ухватиться. Азирафель слабо кивает. Антонио помогает ему подняться. – Пойдем туда, где тихо, – говорит он, подавая знак обеспокоенной Франческе, стоящей в нескольких метрах, и уводит его от толпы. Азирафель уходит, опустив голову, ожидая осуждающего шепота, опасаясь, что его поведение покажется странным. Но ничего не происходит. Никто не вмешивается. Антонио остается рядом, словно щит между ним и окружающим миром. У ворот они сворачивают направо, оставляя древнее здание позади. Узкая улица пуста – только чья-то кошка лениво пересекает мостовую. Антонио продолжает держать руку у него между лопатками, лёгкое давление успокаивает. С каждым шагом тревога постепенно отступает. Они останавливаются перед небольшим светлым домом с коричневыми оконными рамами, ухоженным садом, окруженным каменной стеной и растущими вдоль нее розовыми, красными и пурпурными мальвами. – Хочешь поговорить? – спрашивает Антонио, его рука скользит к локтю Азирафеля, сохраняя физический контакт. Азирафель не желает даже мысленно возвращаться к этому, не говоря уже о том, чтобы произнести вслух. Умение похоронить болезненные воспоминания до сих пор служило ему надежной защитой. И все же неясное, томительное чувство подталкивает его поделиться своей историей с Антонио, сбросить наконец невыносимую тяжесть с души. Разрываясь между двумя противоположными желаниями, он уклоняется от прямого ответа: – Ты выглядел таким умиротворенным в церкви. Почему? Лоб Антонио прорезает задумчивая морщинка. – Это сообщество. Сообщество. Для Азирафеля оно никогда не было таковым. Только отчуждение и унижение, слепое повиновение или жестокое наказание. – Люди собираются вместе, чтобы разделить веру. Горький смех, пропитанный застарелой болью, вырывается из груди Азирафеля, и он отворачивается, чувствуя, как эмоции и воспоминания бурлят слишком близко к поверхности, грозя прорвать хрупкую плотину самообладания. – Кто причинил тебе боль? Мягкость в голосе Антонио пронзает сердце Азирафеля, словно остро заточенный кинжал. – Церковь, – произносит он голосом, едва слышным даже в окружающей тишине. – Что они сделали? Азирафель с трудом сглатывает вязкий ком в пересохшем горле, пытаясь сдержать слезы, предательски наполняющие глаза. – Мне было пятнадцать, наш приход был маленьким, все знали друг друга. Однажды церковный смотритель застал меня с другим мальчиком – это была невинная первая влюбленность, – говорит он, стирая одинокую слезу, скатившуюся по щеке. – Меня немедленно притащили к викарию, который объявил, что я обречен вечно гореть в чистилище, если не вернусь на путь истинной добродетели, а потом... – его голос срывается, – потом он избил меня ремнем. Внутренняя плотина окончательно рушится, и слезы безудержным потоком заливают его лицо. – Они наказали меня за любовь именем той самой любви, которую проповедовали. Антонио бережно разворачивает его к себе и притягивает в крепкие, невыразимо утешительные объятия. Азирафель судорожно вцепляется в лацканы пиджака Антонио и зарывается пылающим лицом в его плечо. – Они отвергли и заклеймили меня, – всхлипывает он, содрогаясь всем телом, – и никто, ни единая душа не встала на мою защиту. Годами подавляемое горе изливается из Азирафеля, оставляя после себя странную, звенящую пустоту. – Теперь у тебя есть я, – произносит Антонио, с трудом справляясь с собственными слезами, – они больше не смогут причинить тебе боль. Азирафель отчаянно хочет поверить, что прошлое больше не властно над ним, что Антонио действительно способен защитить его от призраков минувшего. Однако стоит ему закрыть глаза, как он вновь видит злорадную ухмылку на лице своего мучителя. – Держи злых демонов подальше от меня, Антонио. Пожалуйста! Слезы текут нескончаемым потоком, пропитывая воротник рубашки Антонио и оставляя на белоснежной ткани влажные разводы. – Я могу это сделать. Антонио молча держит его, давая время прийти в себя. Как несокрушимый утес среди бушующего моря, он остается рядом — надежный, теплый, спокойный. Его сострадание окутывает Азирафеля, постепенно наполняя израненное сердце тихой надеждой — надеждой, что однажды мучительное прошлое останется позади. В конце концов, Азирафель поднимает голову и неловко шмыгает носом: – Прости... сегодня все это нахлынуло вновь. Не знаю, что на меня нашло. – Нет, это я сожалею о тех ужасных людях, – произносит Антонио голосом, охрипшим от сдерживаемых эмоций. – Каждый человек заслуживает любви. Каждый! Пальцы Азирафеля нервно скользят по лацканам пиджака Антонио, машинально разглаживая образовавшиеся складки. – Не все разделяют твое мнение, – тихо замечает он. Антонио решительно отмахивается от этого утверждения. – Бог распространяет любовь. Люди все портят. Несмотря на свое жалкое состояние, Азирафель невольно хмыкает, услышав, как Антонио использует это слово. – Какое простое видение вещей. – Моя вера и есть простая. Она остается между мной и Богом, и я точно знаю – Он меня любит. – Как ты можешь быть так уверен, что Он тебя любит? – в голосе Азирафеля слышится не скептицизм, а искреннее желание понять. Теплая улыбка медленно расплывается по лицу Антонио, свидетельствуя о его непоколебимой вере. – Потому что Он подарил мне семью и друзей, которые меня любят. Я вижу Его любовь через них. Плечи Азирафеля заметно опускаются. – Тогда Бог, должно быть, ненавидит меня, потому что все, что у меня осталось, – это только мой брат. Большой палец Антонио бережно стирает последние слезы с его покрасневшей щеки. Шоколадно-карие глаза с удивительными золотистыми крапинками излучают такое тепло, такую доброту и убежденность, что у Азирафеля перехватывает дыхание. – Нет, это неправда; люди в твоей жизни любят тебя. Ты просто пока не позволяешь себе это увидеть. «У меня не так много людей в жизни», – мысленно признает Азирафель. В Лондоне нет семьи, только Агнес, которую он, пожалуй, мог бы назвать подругой. Здесь, в Италии, есть его брат, который любит его, хоть иногда и перегибает палку; Франческа, Эрик, нонна и теперь Антонио. Он не уверен, как их назвать – друзья? семья? – но они, несомненно, ценят его мнение и относятся к нему с теплотой и уважением, словно он – неотъемлемая часть их тесного круга. – Хотел бы я обладать твоей уверенностью, – вздыхает Азирафель, аккуратно вытирая нос кружевным платком. На асфальт падают первые тяжелые капли дождя. Антонио достает из кармана брюк изящный складной нож и произносит с необъяснимой убежденностью: – Сегодня Он привел меня сюда не случайно, – он ловко срезает великолепную пурпурную розу и бережно вручает ее Азирафелю, – чтобы я помог тебе и показал, что такое настоящая любовь. Азирафель намеренно пропускает мимо ушей последнее слово, опасаясь неверно истолковать намерения Антонио. Любовь имеет множество форм и проявлений, слишком много, чтобы разбираться в них сейчас, в его эмоционально истощенном состоянии. Вместо этого он глубоко вдыхает сладкий, почти обволакивающий аромат розы, напоминающий спелый персик и экзотическое личи, и шутливо интересуется: – Ты всегда носишь с собой нож? Антонио складывает нож и криво ухмыляется. – Не когда плаваю. Азирафель хихикает. Он наблюдал за этим спектаклем с первого ряда. Дождь усиливается, и вдалеке гремит гром. Антонио снимает пиджак и держит его над их головами, защищая от ливня. – Пойдем обратно к машине. Азирафель засовывает цветок в нагрудный карман. – Блестящая идея. Вместе они бегут по пустой улице к машине и быстро забираются внутрь. Азирафель смахивает воду с лица, затем опускает голову, прислушиваясь к ритмичному стуку капель дождя по лобовому стеклу. – Ты все еще веришь, что Бог тебя любит? Антонио бросает промокший пиджак на заднее сиденье и берет зонт. – Конечно! Я просто забыл зонт в машине.