La dolce vita

В субботу утром Азирафель просыпается от раздражающего звука газонокосилки. Сонный, он смотрит на часы и понимает, что проспал дольше обычного. К сожалению, из-за этого он пропустил завтрак, о чем его желудок недовольно напоминает. Придется самому приготовить что-нибудь на кухне. Азирафель садится и потягивается, поднимая руки над головой. День мог бы быть чудесным, если бы не этот раздражающий шум снаружи. Он выходит на балкон и ищет виновника, почти ожидая увидеть Антонио, но это Эрик на зеленой газонокосилке на колесах, весело кружит между каштаном и бассейном. Слегка разочарованный, Азирафель возвращается внутрь и одевается. На кухне он намазывает тост вкусным абрикосовым джемом Селии и моет горсть черешен. Его взгляд постоянно скользит к дорогой кофемашине, вспоминая, как Антонио управлял ею, и как получился горячий, вкусный напиток. Он мог бы попробовать сам. Никого нет рядом, чтобы осудить, если что-то пойдет не так. Азирафель включает машину и проверяет уровень воды; берет маленькую синюю чашку из шкафа и достает контейнер с кофе. Затем ищет подходящую ложку в ящике. – Ciao, Азирафель, – раздается знакомый голос за спиной. Вскрикнув, Азирафель вздрагивает и роняет ложку. – Антонио! – оборачивается он, – ты обязательно должен… Все мысли вылетают из головы при виде, в котором Антонио предстает перед ним. Тот в черных беговых кроссовках, красных шортах и неоново-оранжевой повязке на голове, словно перенесенной прямо из 1980-х в настоящее. Пот блестит на его коже, а провод наушников-вкладышей обвивает торс. Ох, Господи! – Нужна помощь? Мозг Азирафеля перестает работать. Слова становятся чуждым понятием. Не то чтобы он раньше не видел Антонио полностью раздетым. Напротив, он уже дважды был свидетелем склонности Антонио к полной наготе. И все же этот клочок ткани, прикрывающий нижнюю часть тела, и блестящая кожа разжигают воображение Азирафеля, как ничто другое. Он сильнее вцепляется в столешницу за спиной, собирая все силы, чтобы устоять, пока ноги превращаются в желе. Антонио подходит к нему и поднимает с пола ложку. – Ты в порядке? – Да, да! Антонио наклоняет голову, вытаскивая один наушник и снимая солнцезащитные очки. – Все х-хорошо, правда. Просто готовлю себе… эспрессо. Точно. Это он и делал, пока мозг не замкнуло. – Давай я… – Нет, нет, нет, нет… Не нужно, – говорит Азирафель, руки порхают, как безумная бабочка над цветущим полем, – все под контролем! – он яростно кивает, убеждая Антонио и себя. – Ладно, – Антонио не выглядит уверенным. Тем не менее, он кладет ложку рядом с чашкой, крадет черешню с его тарелки и уходит. Скрип деревянных ступеней затихает, и Азирафель наконец позволяет себе дышать. Он оседает на столешницу и закрывает глаза с облегчением. Это ошибка, потому что образ Антонио в крошечных беговых шортах, с мокрым от пота торсом отпечатался на сетчатке Азирафеля и, вероятно – нет, точно – будет мучить его позже. Азирафель трясет головой, чтобы прояснить разум. Его контроль висит на тонкой ниточке. Сейчас Антонио разденется и примет душ. Его руки будут скользить по груди и животу, намыливая тело пенящимся мылом, которое затем стечет по бесконечным ногам. Азирафель прижимает костяшки пальцев ко рту, чтобы заглушить нарастающий вопль. Ничего не под контролем. Все ускользает из рук. Было бы так плохо, если бы Азирафель поддался моменту? Антонио его интересует и завораживает. Этого Азирафель не может отрицать, даже если не уверен, носит ли это больше романтический или физический характер. А сам Антонио? Ну, он может быть очень внимательным и очаровательным, когда не сводит его с ума. Он помогал ему несколько раз и дарит самую милую улыбку на свете. Иногда Азирафелю кажется, что этот человек с ним флиртует. Возможно ли, что у Антонио тоже есть маленькая влюбленность в него? Его подарки, лежащие сейчас на комоде в спальне намекают на это, и Азирафель должен признать, что очень их ценит. Может ли он рискнуть и предложить свое израненное сердце Антонио? Его последние отношения провалились, потому что он избегал любого риска, и шрамы все еще видны. Азирафель вздыхает. Почему отношения такие запутанные и сложные? Не говоря уже о тонкостях человеческого общения, особенно невербального? Он не приблизится к ответу, если будет размышлять на кухне, пока его желудок от голода превращается в черную дыру. Возможно, шанс появится на фестивале малых искусств сегодня днем? Он поедет с Габриэлем и Франческой, и Антонио, наверняка, тоже будет там. Взгляд Азирафеля падает на открытый контейнер с кофе. Почему-то желание пить кофе пропало. Он убирает все на место и наливает себе стакан воды, а затем покидает кухню и с тарелкой в руках выходит наружу, где раздражающий шум становится желанным отвлечением. После обеда Азирафель прощается с Анафемой и Ньютом, которые проведут еще несколько дней в Риме перед возвращением домой. За последние две недели он стал ценить их общество и обещает поддерживать связь. Тадфилд не так далеко от Лондона. Днем семья едет в Ареццо. Улицы уже полны людей, слушающих народную музыку, пробующих местные деликатесы и аплодирующих артистам. Габриэль, Франческа, Эрик с подругой, Азирафель и Антонио пробираются сквозь толпу. Множество впечатлений, обрушивающихся на Азирафеля, переполняют его, и рука незаметно скользит в руку Антонио – его спасательный круг в этом хаосе. Группа расходится на площади: Габриэль с Франческой с нетерпением ждут выступления местного драматического клуба, а Эрик с подругой встречаются с друзьями. Антонио наклоняется к Азирафелю, чтобы не перекрикивать шум, и говорит: – Что тебе нравится? Азирафель теребит нижнюю пуговицу своей мятной зеленой рубашки. – Не знаю. – Тут есть все. В этом и проблема. Слишком много выбора, слишком много вариантов. – Эм… Антонио оттаскивает его в сторону, чтобы люди не толкали их. – Что тебе нравилось в детстве? Выражение Азирафеля смягчается. – Я пробовал себя в магии. Антонио приподнимает бровь. – Ловкость рук, прятал монетки, заставлял карандаши парить — такие вещи, – говорит Азирафель, глаза загораются радостью от воспоминания. – Я был не очень хорош, но мне это нравилось. Антонио тянет его за руку. – Я знаю место. Они пробираются через толпу, мимо акробатов и огнеглотателей, и находят сцену в боковой улице, где дружелюбный фокусник вытаскивает цветной платок из рукава. Они садятся на скамейку в последнем ряду и смотрят шоу. После особенно смешного фокуса дети вскакивают и визжат от смеха. – Я переведу для тебя, – предлагает Антонио, указывая на сцену. Азирафель поворачивает голову и улыбается Антонио. – Это не нужно. Магия говорит сама за себя. И она действительно возвращает его в счастливый, беззаботный момент детства. Шоу заканчивается грандиозным финалом с громкими аплодисментами, не последнюю роль в которых играет конфетная пушка. Дети с родителями собирают сладости, и толпа расходится. – Что дальше? – спрашивает Антонио, закидывая фруктовую жвачку в рот. – Еще одно шоу через… – он вытягивает шею, чтобы прочитать доску объявлений, – пятнадцать минут. Азирафель смотрит на их переплетенные руки: ухоженные с мозолистыми. Это чувствуется хорошо, правильно, идеально. Он прикусывает нижнюю губу и решается быть смелым. – Здесь есть татуировщик для детей? Антонио почесывает челюсть. – Не уверен. Узнаю, – он встает и подходит к мужчине у сцены, чья дочь красуется нарисованной кошкой на лице, через минуту возвращается и говорит: – В парке. По пути они покупают две бутылки воды и пакет жареных орехов. На горизонте собираются первые темные облака. У стенда художника в парке Азирафель размышляет, какой дизайн выбрать? Он предпочитает что-то маленькое и простое, не слишком броское, но уникальное. Что-то, что покажет его благодарность. Маленькая свернутая змея слишком безлична, ведь у Антонио уже есть татуировка змеи, и Азирафель не знает ее историю. Cannoli слишком откровенно и заигрывающе, а роза символизирует любовь, что не отражает того, что он хочет выразить. Трудное решение. – Нужна помощь? – говорит Антонио, отгоняя назойливое насекомое, жужжащее вокруг его головы. Азирафель постукивает пальцем по губам. – О, придумал. Хочу красный велосипед. – Красный велосипед? – спрашивает Антонио, будто Азирафель заговорил загадками. – Да, это мило, – Азирафель сияет. – Можешь ей сказать? Пожалуйста? – Va bene! – Антонио указывает на стул. – Садись. Азирафель качает головой. – Это не для меня. Это для тебя. – Э? Азирафель берет руку Антонио в свои. – Ты столько для меня сделал за последние две недели, больше, чем я могу выразить словами. Поэтому я хочу что-то тебе дать, знак моей благодарности. – его большой палец гладит участок кожи на предплечье Антонио. – Здесь, маленький красный велосипед от меня тебе. Примешь? Хотя очки Антонио почти полностью скрывают его глаза, Азирафель замечает их влажный блеск. – Только от тебя, angelo mio, – говорит Антонио, сжимая его руку. Он говорит с художницей, и через несколько минут милый красный велосипед украшает его правую руку. И он носит его с гордой улыбкой весь остаток дня. Далее они смотрят веселую битву двух мимов, посещают кукольный театр и тир, где Антонио выигрывает для Азирафеля плюшевую летучую мышь размером с ладонь. День наполнен смехом, игривыми улыбками и мягкими касаниями, и телефон Антонио ломится от милых и глупых снимков. К вечеру Азирафель проголодался, и они находят фургончик с едой, продающий лазанью на бумажных тарелках. – Белое или красное? – спрашивает Антонио, пока Азирафель садится на деревянную скамью под навесом, уклоняясь от редких дождевых капель. – Красное, пожалуйста, – говорит Азирафель, складывая бумажную салфетку на коленях. Он берет пластиковую вилку и пробует первый кусочек. Это, конечно, не так вкусно, как у нонны, но все же съедобно. На втором укусе рядом с ним плюхается юноша лет двадцати пяти. Азирафель игнорирует и его, и то, что он говорит. Юноша – блондин с серыми, остекленевшими глазами, придвигается ближе, и сильный запах алкоголя ударяет в лицо Азирафелю. Он сглатывает. Сдвинуться вправо он не может, там уже сидит женщина. Где, черт возьми, Антонио? Нежеланная рука ложится на плечо, и непонятные слова проникают в ухо. Азирафель замирает. Вилка падает на землю. Рука поднимается, чтобы сдвинуть его шляпу и взъерошить кудри. Азирафель закрывает глаза и молится, чтобы мужчина прекратил свои навязчивые прикосновения и оставил его в покое. Однако мольбы так и не срываются с губ. Раздается громкий, сердитый обмен репликами – один из голосов принадлежит Антонио – и рука исчезает. Азирафель не открывает глаза, потому что теперь все вокруг смотрят на него, делая его центром нежеланного внимания и осуждения. Почему он не сел один? Почему так вызывающе оделся? Почему не защитил себя? Его сжатая рука дрожит. Слова летают вокруг, и он слышит громкий шум, словно скамья или стол упали. Азирафель желает, чтобы земля разверзлась и поглотила его целиком. Рука касается его плеча, заставляя вздрогнуть. – Это я, Антонио. Этот придурок ушел. Тело Азирафеля дрожит, и он не может остановить это, не может дышать, не может успокоить бешено бьющееся сердце. – Шшш, – говорит Антонио, обнимая его, – я здесь. Азирафель сворачивается в утешающих объятиях и цепляется за рубашку Антонио. – Ты в безопасности. Безопасность. Антонио — значит безопасность. Его разум цепляется за эту мысль. – Прости, что оставил тебя одного. Это не вина Антонио. Если кого и винить, то его самого. Всегда его. Они сидят очень долго. Пока Антонио шепчет утешительные слова и гладит его спину, Азирафель постепенно успокаивается. В конце концов, он разжимает пальцы и разглаживает смятую ткань. – Спасибо, – говорит Азирафель, его слова едва ли громче шепота. Антонио не ослабляет объятий и прижимается поцелуем к его макушке. Азирафель поднимает взгляд и смотрит в глаза, полные беспокойства и любви. – Отвези меня домой, Антонио. Вернувшись в поместье, Антонио готовит чашку чая и миску крекеров для Азирафеля. Остаток вечера они проводят на диване в гостиной, два тела в поисках утешения и покоя, и Азирафель не хочет его отпускать. Снаружи молнии прорезают небо.