La dolce vita

Первые полосы рассвета просачиваются сквозь щель в занавеске, возвещая, что наступил день прощания. Несмотря на ранний час, Азирафель полностью проснулся. Он прижимается к спящему Антонио и не хочет размыкать объятий. Никогда. Прошлой ночью было шумно и весело, как на его дне рождения. Присутствовали все, кто хоть немного был знаком с семьей. Количеством мяса, которое его брат приготовил на гриле, можно было накормить целую деревню. Panzanella Азирафеля выглядит невзрачно и просто. Но не для Антонио, который завладел миской и с наслаждением принялся за блюдо. По мере того, как вечер продолжался, узел в желудке Азирафеля затягивался все сильнее, и он не мог перестать теребить салфетку, скатерть или шов рубашки. Антонио заметил его нарастающую тревогу, и они сбежали с бутылкой красного вина на скамейку у маслобойни. Они говорили обо всем и ни о чем, прячась от шумного мира в своем коконе, и наслаждались близостью. В конце концов солнце село, и они вернулись, немного подвыпившие, но слишком уставшие, чтобы зайти дальше легких прикосновений и поцелуев. Они приняли душ вместе, и Азирафель провалился в беспокойный сон, его подсознание боялось момента, когда утром зазвонит будильник. Азирафель пододвигается ближе, пока между его носом и волосами Антонио не остается лишь дыхание. Запах оливок и лавра наполняет его нос, сочетание, с которым Азирафель близко познакомился за последнюю неделю. Он протягивает руку и проводит пальцами по волосам Антонио, запоминая их текстуру и гладкость. – О, Антонио, я буду скучать по твоей милой улыбке, – его пальцы скользят вниз по шее и плечу, – по твоей загорелой коже, – его рука распластывается на груди Антонио, – по жажде жизни, что впиталась в каждую частичку твоего тела. Антонио шевелится и бормочет, голос хриплый ото сна: – Angelo? – Шшш, мой дорогой, – говорит Азирафель, один палец обводит края серебряного креста, – спи дальше. Антонио что-то невнятно бурчит под нос и переворачивается, прижимаясь лицом к плечу Азирафеля. Азирафель перекатывается на спину и тянет Антонио к себе. Тот растягивается на нем, и Азирафель заключает его в любящие объятия. Слеза стекает по щеке, и он закрывает глаза, желая быть таким же могущественным, как волшебник из его книг, и остановить время, чтобы остаться в этом моменте навсегда. Пальцы Азирафеля обводят форму бедра Антонио через одеяло. Почему самые драгоценные моменты в жизни длятся лишь мгновение, а неприятные тянутся бесконечно? Почему счастье ускользает, словно песок сквозь пальцы? И почему ему кажется, что потери всегда перевешивают приобретения? «Не обязательно все видеть в таком свете, – шепчет тихий голос внутри. – Антонио будет ждать твоего возвращения». Сможет ли то хрупкое чувство, что пробивается между ними, выдержать испытание расстоянием и временем? Или Антонио вскоре устанет от ожидания и оборвет тонкую нить их отношений? Перестань рисовать мрачные картины, даже не попытавшись. Поверь в себя и в Антонио. Азирафель хмурится. Обычно его рассудок первым препарирует ситуацию со всех сторон, безжалостно указывая на изъяны и несовершенства. А теперь вдруг нашептывает слова поддержки? Тебе явно это нужно. После десятилетий, проведенных в объятиях тревоги, фраза «поверь в себя» звучит почти издевательски. Почему? Потому что ты столько раз терял веру? Разве не естественен страх, что его израненное сердце разлетится на тысячи осколков, и он уже не сумеет собрать их воедино? Значит, ты сдаешься. Просто так, не сопротивляясь. Что остается, кроме самозащиты? Азирафель, любовь способна сдвигать горы, если дать ей шанс и поверить в нее. – Азирафель, – на этот раз его имя звучит глубже, интимнее, а теплые губы прижимаются к коже, разрушая хрупкую оболочку внутреннего диалога. – Buongiorno, angelo mio, – приветствует его Антонио ослепительной улыбкой и ласково блуждающими по телу руками.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Buongiorno, – отвечает Азирафель, и прежде чем он успевает осмыслить, что происходило в его голове, сон это был или нет, желание охватывает и поглощает его. Он жадно и сильно целует Антонио, руки исследуют каждый дюйм тела любовника. Они ласкают друг друга и вместе погружаются в бездну наслаждения. Удовлетворенные и переполненные блаженством, они лежат на боку, лицом друг к другу. Азирафель накручивает прядь волос Антонио на палец. – Спасибо. Антонио моргает. – За что? – За то, что ты – это ты. – Я всегда я. Что изменилось? Азирафель не может точно определить, но что-то внутри него сдвинулось. Будущее не кажется таким мрачным, как на рассвете. – Не знаю. Просто помни, что я доверяю тебе, – он переплетает их пальцы, – и верю в тебя. Антонио сжимает пальцы в ответ. – В нас. Я не один. – В нас, – повторяет Азирафель, скрепляя обещание медленным, значимым поцелуем. – Я приеду к тебе на несколько дней в октябре. Лицо Антонио озаряется. – О, тогда начинается сбор оливок. Тебе понравится. – Что в этом особенного? – искренне интересуется Азирафель. – Лучшее время года! Olio nuovo это… ммм! – Антонио подчеркивает слова несколькими хвалебными жестами. Для Антонио, должно быть, это удовлетворение – пожинать плоды своего труда. – Тогда прибереги для меня лучшую бутылку, Антонио. – Все, что пожелаешь, angelo mio. – Антонио касается его щеки поцелуем. – Все для тебя. – Следующий поцелуй перерастает в серию томных и игривых, и они снова сплетаются. – Рождество? – предлагает Антонио, прижимая голову Азирафеля к своей груди и перебирая пальцами белые кудри. Азирафель вздыхает. – Не могу. Декабрь – самый сумасшедший месяц для работы. – Январь? – с надеждой спрашивает Антонио. Азирафель кивает. – И Пасха. – И лето. – И лето, – говорит Азирафель с уверенностью, поднимая голову. – А пока я буду писать тебе письма. – Сколько он ни читал о них в книгах, он никогда не пробовал писать романтическое письмо от руки. В отличие от короткого сообщения с эмодзи, которые он так и не понял, письмо это совсем иное. Глубоко личное. Слова идут прямо от сердца. – Я пришлю тебе фото, – говорит Антонио, ухмыляясь, – меня голого... Азирафель хихикает. За всю свою жизнь он бы никогда не подумал, что однажды будет ждать фоток чьего-то члена. Антонио тянется к тумбочке и ищет телефон Азирафеля. – Начнем сейчас, – говорит он, делая фото себя и Азирафеля. Внезапное движение застает Азирафеля врасплох, и в сочетании с неудачным ракурсом он выглядит как испуганный кролик, застывший в мгновении паники. В то же время Антонио – идеальный пример смайлика.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Нужно больше света, – говорит Антонио, вскакивая и раздвигая занавеску. Азирафель морщится и прикрывает рукой глаза от яркого солнечного света. Соответствующее фото отражает момент. Они делают множество снимков в самых разных и нелепых позах. На любимом фото Азирафеля Антонио лежит на кровати, голый и привлекательный, как лучшая мраморная статуя, и смотрит на него любящим взглядом. Ему также нравится снимок, где Антонио опирается на перила балкона – к счастью, в трусах – солнце окутывает его кожу золотым сиянием. Азирафель не хочет устраивать нежелательное шоу для кого-либо, хотя подозревает, что это не первый раз, когда семья видит Антонио голым. Возможно, момент, когда он поворачивается к Антонио с зубной щеткой во рту и пеной в уголках губ, не нужно было бы запечатлевать навеки. Несмотря на эту маленькую жалобу, Азирафель не удаляет ни одно фото. Когда они оба одеты, Азирафель проверяет галстук-бабочку в зеркале, Антонио спрашивает: – Готов к завтраку? Азирафель качает головой. – Нет, не совсем, но я не хочу заставлять всех ждать. За столом внизу его для него готов тост, любимый джем и тарелка с нарезанными персиками. Азирафель ведет вежливую беседу с Габриэлем и Франческой, а Антонио приносит ему эспрессо. Темная жидкость последний раз дразнит его вкусовые рецепторы. В Лондоне он не найдет ничего подобного. После завтрака они прогуливаются рука об руку по огороду, и Азирафель благодарит растения за терпение, с которым они выслушивали его. Он закатывает глаза, когда Антонио приседает и гладит растущую тыкву. Поздним утром прощание больше нельзя откладывать. Антонио берет чемодан и сумку и загружает их в багажник. Азирафель обнимает Франческу. – Спасибо, что пригласили меня. – Ты всегда желанный гость, – отвечает Франческа. – Надеюсь, тебе понравилось. – Это было чудесно. – Это превзошло его самые смелые мечты. Габриэль обнимает его и подмигивает. – Кроме того, теперь у тебя есть еще одна причина навещать нас. – Это правда. – Самый большой стимул опирается на машину и наблюдает за сценой. Бруно требует внимания и почесывания за ушами, и, наконец, нонна щиплет его за щеки и вручает пакет бутербродов с мортаделлой. Азирафель садится в машину и машет на прощание, его меланхолия нарастает. Машина движется по гравийной дорожке, и поместье исчезает в зеркале заднего вида. Антонио включает левый поворотник, и они выезжают на главную дорогу. В отличие от своего обычного стиля вождения, Антонио образцово соблюдает скоростной лимит. С одной стороны, Азирафель желает, чтобы они ускорились, так как страх смерти отвлек бы его; с другой – надеется, что они замедлятся еще больше и отодвинут прибытие на вокзал. Его рука остается на бедре Антонио всю поездку. Здание вокзала появляется в поле зрения после правого поворота на перекрестке. Оно стоит, высокое и гордое, как маяк, для всех путешественников. Антонио находит парковочное место, и они выходят. Он берет чемодан и перекидывает сумку через плечо. – Готов? Азирафель хватает его руку, и они идут к платформе. Чем ближе они подходят, тем крепче становится хватка. У путей Азирафель смотрит на часы. Восемь минут до прибытия поезда. Его голова покоится на плече Антонио, а руки обнимают талию. Люди снуют вокруг в смеси радостных встреч и сердечных прощаний. Где-то на заднем плане лает собака. – Обещай, что не забудешь меня. – Никогда. – Обещай, что будешь писать, звонить и присылать мне фото. – Азирафель, – говорит Антонио, мягкими пальцами под подбородком побуждая его поднять взгляд. – Это не конец. Мы справимся. Цепляясь за слова Антонио, Азирафель кивает и сдерживает слезы, подступающие к глазам. Большой палец Антонио скользит по его щеке. – Я верю в нас. Прошу того же от тебя. – Я постараюсь. Очень сильно. Громкоговоритель над головой трещит и хрипло объявляет о прибытии поезда, который уже показался вдалеке. Несколько человек выходят из вагонов, прежде чем новые пассажиры начинают торопливо занимать свои места. Азирафель медлит до последнего. Антонио бережно ставит чемодан и сумку у ног Азирафеля и поднимается на нижнюю ступеньку, одной рукой держась за дверной проем, чтобы сохранить равновесие. – У меня есть кое-что для тебя, – произносит Антонио, доставая из заднего кармана небольшую оливковую ветвь. Его пальцы слегка дрожат, когда он вручает этот символический дар. – О, Антонио, – выдыхает Азирафель, захватывая его губы в последнем отчаянном поцелуе, вкладывая в него все свои чувства – щемящую нежность, боль разлуки и невысказанную тоску. Пронзительный свисток кондуктора безжалостно разрывает их объятия. Антонио отступает назад, и двери с тяжелым металлическим лязгом смыкаются. Поезд медленно трогается, набирая скорость, и расстояние неумолимо растет с каждой секундой. Там, где только что был прощальный взмах руки Антонио, теперь мелькают размытые силуэты деревьев и домов. Неохотно, словно в полусне, Азирафель поднимает вещи и бредет искать свое место. Со слезами, беззвучно скатывающимися по щекам, он механически убирает багаж и опускается в кресло, бережно сжимая оливковую ветвь и отчаянно надеясь, что их чувство окажется сильнее любых расстояний и испытаний. Его разум, тело и израненное сердце полностью зависят от этого.​​​​​​​​​​​​​​​​