I just need to get it off my chest

«Там, конечно, не дворец…» — эхом отозвалось в памяти, пока Кейтлин замерла у тяжелой металлической двери. Попасть в зал Медарды можно было только через чёрный ход инженерного корпуса, мимо станков, пахнущих машинным маслом, и гор старого оборудования. В конце заснеженной аллеи стояло кривое, облупленное здание. Ржавые трубы, выбитые стёкла, облезшая краска — оно смахивало на заброшенный ангар, который университет стыдливо прикрыл табличкой «Исторический корпус. Ремонт».        — Формально — ещё один корпус. А по факту… — Алекса повернулась, и её лицо расплылось в ухмылке. Она ловко поймала на лету свой дред, упавший на лицо. — Гадюшник Амбессы Медарды. Качалка для отчаянных. — Она встрепенулась, и её дреды, припорошённые инеем, взметнулись вверх, чтобы с шумом упасть на плечи. — Не стой столбом, пойдём! Выглядит жутко, да. Я в первый раз подумала, что меня сейчас на органы разберут. Но внутри… Внутри всё по-другому. Увидишь сама.        Она схватила Кейтлин за рукав и потащила за собой, не останавливаясь ни на секунду, словно боялась, что та передумает. Кейтлин шла молча, сжав руки в карманах. Сердце ныло — то ли от страха, то ли от дурацкого предвкушения. Она впервые была в этой части университета. Обычно её маршрут ограничивался треугольником «библиотека — университет — общежитие». Было волнительно впускать в свою жизнь что-то новое, особенно нечто настолько… жуткое.        Она мысленно поблагодарила себя за то, что надела самое потрёпанное и тёмное, что нашлось на дне шкафа: старые спортивные штаны и просторный худи, купленный для субботников. Здесь она в нём не выделялась. Сливаться с окружением — единственное, что у неё пока получалось.        Алекса втолкнула её внутрь, и дверь с тяжёлым металлическим скрипом захлопнулась за спиной. Первое, что ударило по нервам, — звук. Гул. Лязг железа, глухие удары по груше, скрип кожи, тяжёлое, сопящее дыхание. И запах: едкая смесь пота, металла, резины и какого-то дешёвого антисептика.        Здание внутри оказалось одним огромным, шумным пространством, поделённым на зоны не стенами, а хаотичными скоплениями железного оборудования. Всё было голо, но на удивление функционально: бетонный пол, стены, кое-где заляпанные краской, и провода, тянувшиеся к розеткам. По помещению слонялись крепко сбитые парни и девушки, негромко переговариваясь и разминаясь.        — Тут так людно, — проронила Кейтлин, всё ещё чувствуя неловкость от необходимости начинать беседы. Но, казалось, Алексе хватало одного маленького тычка, чтобы завестись и начать болтать без умолку. Вот и сейчас она подхватила слова Кейтлин с обычной для нее легкостью, энергично жестикулируя.        — Не, это ещё мало! Видела бы ты это место вечером — тут просто адский ад. Почти каждый вечер устраивают то боксёрские поединки, то командные игры, вроде волейбола или баскетбола. Очень даже весело! — Алекса рассказывала, кивая знакомым и ведя Кейтлин к скамейкам, где можно было переодеться. — Обычно все скидываются, кто сколько может, а выигрыш победитель или победившая команда тратит на что-то из списка нужд зала. Довольно удобно. Так тут всегда есть и еда с водой, и всякое по мелочи.        — Если в итоге всё идёт на нужды зала, почему просто не организовать сбор? — спросила Кейтлин, понемногу привыкая к гулу и запаху антисептика. Она села на лавочку, поправляя шнурки на обуви. Её руки искали, чем бы заняться, нервно теребя край худи, в то время как на них то и дело оборачивались люди.        — О, так в этом и вся фишка! — Алекса хлопнула себя по коленке, её глаза весело заблестели. — Во-первых, азарт. Никто не захочет просто так нести свои деньги Медарде, а соревнования — отличный предлог. Во-вторых, только победивший решает, на что тратить. Так что это ещё и битва за право выбора — что появится раньше. Типа, если тебе нужны новые бинты для рук, зачем тебе платить за маты? В общем, всех устраивает. У Медарды меньше трат — значит, зал работает дальше. Цикл жизни получается! — Она хмыкнула, довольно развалившись на скамейке.        Кейтлин закончила поправлять всё, что можно было: шнурки на кроссовках, складки на штанах, ремешок часов на запястье. Её взгляд скользил по высокому потолку, где множество самодельных фонарей в железных клетках создавали теплый, но местами мигающий свет. Она прислушивалась к скрипу чьих-то кроссовок от быстрых движений. Иногда резкий лязг цепей заставлял её вздрогнуть: звук отдавался эхом в полупустом, но шумном пространстве. Только сейчас Кейтлин заметила плакаты на стенах, явно сделанные кем-то своими руками из вырезок газет и рисунков: «Не сдавайся», «Держись», «Карабкайся вверх», «Бей». «Довольно креативно», — подумала она, продолжая нервно ёрзать по скамейке.        Кое-где были развешаны потёртые полароидные фотографии с подписанными датами. На одной было запечатлено жаркое объятие двух девушек-боксёров на ринге, их лица сияли улыбками, хотя у одной под глазом уже расцветал синяк. На другой — целая куча народа, повалившаяся в кучу-малу; они кричали, смеялись и победоносно вскидывали в камеру кулаки. Выглядело удивительно мило и по-домашнему, как архив самых ярких моментов большой и шумной семьи.        — Ну, так что, хочешь небольшую экскурсию? — спросила наконец Алекса, затягивая свои ярко-розовые боксёрские бинты и встряхивая руками, проверяя плотность обмотки.        — Да, — неуверенно откликнулась Кейтлин, всё ещё блуждая взглядом по стенам, словно пытаясь запомнить каждую деталь этого странного места.        — Тогда поехали! — Алекса подскочила, будто её подбросило пружиной, и двинулась вдоль стены, энергично жестикулируя забинтованной рукой. — В общем, правило первое и главное: уважай других — и тебя будут уважать. Не мусорить, не курить, не устраивать драм. Но думаю, тебе можно этого и не говорить, — хихикнула она, подмигнув.        Она уверенно вела Кейтлин мимо силовых рамок и самодельных стоек, ловко лавируя между разбросанными блинами.        — Вот это, — она с глухим стуком хлопнула ладонью по массивной металлической конструкции, облепленной блинами, — наше всё. «Старуха». Так её все зовут. Ей лет пятьдесят, не меньше, но тащит на ура. Только не вздумай ронять штангу с рычага — Медарда услышит даже из-под земли и прибежит читать лекцию о бережном отношении к железу. Читала мне её раз… до сих пор в ушах звенит. — Алекса сделала комично-испуганное лицо.        Резко свернув к углу, где висели несколько потрёпанных груш, она продолжила: — А тут — зона для отработки ударов. Сюда приходишь, когда голова кипит. Бьёшь до тех пор, пока либо груша, либо твои проблемы не сдаются. Чаще, конечно, сдаётся груша, — она одобрительно похлопала по одной из них.        Кейтлин кивала, стараясь запомнить всё, что говорила Алекса, а та тем временем уже перешла к следующему объекту, указывая на толстые канаты, свисавшие с балки.        — А это наша «гордость» — канаты. Медарда заставляет ползать по ним туда-обратно, пока руки не отвалятся. — Она сказала это с таким надрывом в голосе, будто её конечности всё ещё помнили эту пытку. — Говорят, тот, кто доползёт до потолка и обратно три раза без остановки, может загадать желание, и оно обязательно сбудется. Пока что это удалось только Вай в прошлом году. Ну, ясно почему, — фыркнула Алекса, с завистью разглядывая канаты. — С её-то руками… Кстати, о Вай… Видишь тот угол с матами?        Она указала подбородком на дальний конец зала, отгороженный невысоким бортиком.        — Это её вотчина. Там она раздаёт уличный стиль. Учит драться и держать удар тех, кто пошустрее. Туда лучше не соваться просто так — можно случайно поймать ногой по лицу или стать подопытным кроликом для какого-нибудь болевого. — Алекса говорила это с видом знатока. — Я тоже там отрабатываю удары, — похвасталась она, выпрямляясь. — Она меня даже иногда хвалит! — добавила доверительным шёпотом, прикрывая рот рукой.        -- А что насчёт… — начала Кейтлин, но Алекса её уже перехватила, поймав направление её взгляда.        — Душ? Туалет? — она многозначительно закатила глаза и махнула рукой в сторону зелёной двери в углу. — Вон за той дверью. Всё аскетично, но горячая вода есть. Иногда, правда, пропадает, но Клаггор за этим очень активно следит и чуть что — сразу чинит. Так что бояться, что уйдёшь отсюда потной и вонючей, не стоит. Из советов: приноси всё своё. Полотенце, гель, тапки. И да, не оставляй ничего ценного в раздевалке. Если потеряешь что-то дорогое, Медарда убытки на себя не возьмёт. — При этих словах взгляд Алексы быстро, почти незаметно скользнул к запястью Кейтлин, на котором поблёскивали часы.        Кейтлин опустила взгляд, нервно дёрнув за ремешок и взглянув на застывший циферблат. Она молча кивнула, сжимая запястье другой рукой.        Внезапно глаза Алексы загорелись азартом.        — А хочешь, покажу, где тусуется сама хозяйка? — Не дожидаясь ответа, она подтащила Кейтлин к небольшой, но основательной будке из оргстекла и фанеры, сколоченной в углу. — Смотри. Это её капитанский мостик. Нет, она там не сидит. Она там дежурит. Как ястреб. Видишь тот стул? Спинка вся потерта. Это от того, что она наклоняется вперёд, когда следит за кем-то особенно пристально.        Кейтлин посмотрела на тот стул, на глубокие царапины на полу рядом с ним, на потёртую чашку с надписью «Я кофе — я всё могу» и почувствовала, как по спине пробежал холодок. От мысли, что Медарда караулит тут каждый день и следит за каждым, глаза Кейтлин забегали по залу, бессознательно выискивая эту внушающую страх фигуру.        — Не парься, сегодня её нет! — рассмеялась Алекса, хлопнув её по плечу. — Я в начале тоже её боялась до дрожи в коленках. Но она только снаружи выглядит как гора мышц и ярости. На деле она даже иногда вывозит нас всех на барбекю. Мировая женщина! — с искренним восторгом выдохнула она. — А ещё тут есть холодильник, — Алекса обошла будку Медарды и пнула носком кроссовка низкий, бочкообразный холодильник. Краска на нём давно пожелтела, а на дверце корявым почерком было выведено: «ПЕРВАЯ ПОМОЩЬ». — Его притащили со свалки. Иногда он тихий и кажется, что окончательно сдох, а иногда он так кряхтит и стонет, что волосы дыбом встают, и начинаешь думать, что лучше бы уж сдох. Там обычно хранят напитки и лёд. Так что, если ушибешься или в горле пересохнет — тебе сюда. Она еще раз несильно пнула холодильник, и тот сбивчиво загудел; они несколько секунд постояли, слушая этот гул. Кейтлин медленно обвела взглядом всё помещение, мысленно накладывая карту только что услышанной экскурсии на реальное пространство. На языке вертелись правила, которые она повторяла про себя как успокаивающую мантру: уважать, штанги не ронять, вещи не оставлять… Это действовало на неё умиротворяюще, создавая иллюзию контроля. — Вроде, всё показала, — заключила Алекс, поворачиваясь к Кейтлин и упирая забинтованные руки в бока. — Теперь, думаю, можно и разминку начать, а? Что думаешь?        Она тут же встала в немного неловкую, но энергичную боксёрскую стойку: левая нога впереди, правая сзади на носке, кулаки у щёк, локти прикрывают корпус. Уставившись на холодильник, как на соперника, она начала ритмично разминаться, отрабатывая короткие джебы в воздух.        — Смотри внимательно, — бросила она через плечо, — никогда нельзя знать наверняка, когда это пригодится.        И Кейтлин смотрела. С лёгкой, почти невесомой улыбкой наблюдала за её спиной: как напрягались и играли лопатки под тонкой тканью майки, как взлетали и падали её дреды в такт движениям. Напряжённое, сосредоточенное лицо Алексы она видела не так часто, и это было по-своему завораживающе.        Это продолжалось недолго. Минуту, две. Ровно до того момента, пока Кейтлин не почувствовала на своём плече лёгкий, почти невесомый хлопок, а затем — ощутимую, уверенную тяжесть. Словно кто-то просто опёрся о неё, положив руку на плечо и перенеся на него часть своего веса.        — Ну и кому ты тут собираешься показывать приёмы? — чуть хрипловато протянул голос у неё за спиной. — Воздух уже давно всё про тебя знает. Он тебя в пролёте обыгрывает.        Кейтлин замерла. Её дыхание перехватило.        Присутствие Вай разрезало пространство, впуская в него едкую остроту табака, уличной прохлады и -- неожиданно — сладковатый, едва уловимый аромат сирени или лаванды от шампуня. Необычно. Непривычно.        — Тренер! — воскликнула Алекса, моментально прекращая демонстрацию ударов и подпрыгивая на месте от радости, как щенок, встречающий хозяина. — Вообще-то, я учу её самообороне!        — Думаю, если ты её и сможешь чему-то научить, — лениво констатировала Вай, покачивая головой, от чего сладковатый аромат вперемешку с табаком стал гуще и на мгновение окутал Кейтлин, — так это тому, как выглядеть достаточно сумасшедшей, чтобы все соперники разбегались без боя.        — Ну, если это сработает, то это ведь тоже полезно, — буркнула Алекса, надув щёки в притворной обиде, но глаза её всё так же сияли. — А что ты тут делаешь так рано? — перевела она разговор, пытаясь скрыть свою радость под маской делового интереса.        — Твою болтовню слышно ещё от входа в инженерку, — хмыкнула Вай, протянув руку и потрепав Алексу по плечу — Вот и пришла проверить, кому ты тут зубы заговариваешь, вместо того, чтобы удары отрабатывать.        — Если соскучилась и хочешь послушать сплетни, то так и скажи, — фыркнула Алекса, но её улыбка выдавала, что она польщена вниманием.        — Если я по чему и соскучилась, так это по твоим карманам, полным жвачки, — с этими словами Вай резко отпрянула от Кейтлин, будто её оттолкнула невидимая пружина, и молниеносно принялась рыться в карманах Алексы.        — Эй! — возмутилась та, хватая её за запястье, но Вай была проворнее и уже успела выудить заветную пачку. — А попросить разрешения?! — Я учу тебя бесплатно, — парировала Вай, ловко выкручиваясь из её хватки одним плавным движением запястья. Она повела плечами и это движение было настолько отточенным и мощным, что Кейтлин невольно задержала на нём взгляд.        — Ты всех учишь бесплатно, а жвачки воруешь только у меня! — Потому что больше их никто с собой не носит в таких промышленных масштабах, — не моргнув глазом, ответила Вай, уже разворачивая серебристую обёртку.        Она закинула подушечку жвачки в рот, в то время как Алекса всё ещё пыталась удержать её руки, тщетно пытаясь помешать этому акту наглого воровства.        — М-м-м, мятная, — с наслаждением протянула Вай, её челюсть лениво и ритмично работала, перекатывая жвачку. Уголок рта приподнялся в характерной ухмылке. — Мне так этого не хватало на сборах. Настоящая валюта.        Алекса лишь фыркнула, с пораженным видом засовывая оставшуюся пачку поглубже в карман. Вай тем временем лениво прислонилась к будке Медарды, её взгляд, скользнув мимо Алексы, зацепился за Кейтлин. В её глазах вспыхнуло что-то мимолётное и нечитаемое.        — О, ты привела свою «подружку», — она взяла это слово в кавычки язвительно-сладким, приторным тоном, от которого захотелось морщиться. — Решила повыпендриваться и показать, что сможешь её защитить в случае чего?        — Что?! Нет! — Алекса начала негодующе подпрыгивать перед ней, словно раздражённый воробей, пытающийся отогнать кошку. — Хватит нести эту ерунду!        — Ну, объект для геройства ты выбрала что надо, — протянула Вай, демонстративно игнорируя, как Алекса ноет и дёргает её за рукав.        Она медленно, с явным прищуром, окинула Кейтлин с ног до головы оценивающим, сканирующим взглядом. Под этим взглядом кожа Кейтлин будто покрылась микроскопическими иголками, заставляя её смущённо ёрзать и непроизвольно отступить на полшага назад. Она чувствовала себя образцом под стеклом микроскопа.        — То жвачки отжимаешь, то перед друзьями меня позоришь. Фу, какая же ты…— Алекса ткнула пальцем в ребро Вай, заставляя ту резко выдохнуть, поморщиться и издать короткий, довольный хмык.        Она хотела ткнуть её ещё раз, но Вай будто снова переключила режим. Её рука метнулась вперёд и схватила Алексу за перебинтованное запястье, заставив ту застыть на полпути. Вай слегка нахмурила брови, её лицо внезапно стало сосредоточенным и строгим.        — Ладно, с налогом разобрались, — сказала она, ловко переворачивая руку Алексы ладонью вверх и внимательно изучая бинты. — Теперь посмотрим, что ты сделала с руками. Удиви меня новой гранью ужаса.        Алекса театрально закатила глаза, но послушно вытянула руки вперёд для инспекции.        — Да вроде нормально, — пробормотала она, уже теряя запал, и с интересом наблюдая, как Вай щупает плотность обмотки вокруг её суставов.        Вай держала её ладонь своими длинными, сильными пальцами — не грубо, но уверенно, как врач, проверяющий пульс. Её собственные руки были голыми, и Кейтлин увидела, как играют сухожилия на её предплечьях при каждом движении.        Она была одета в чёрное спортивное термобельё, обтягивающее её тело как вторая кожа. Поверх — лишь лёгкие боксёрские шорты. Каждый мускул на её спине, каждом плече был виден под тонкой тканью, когда она наклонилась, чтобы осмотреть работу Алексы. Она выпрямилась, откинув со лба выбившуюся прядь красных волос, и Кейтлин мельком увидела тёмные чернила татуировки на её шее, частично скрытые воротом и прядями волос. Над левой бровью угадывался тонкий, почти белый шрам.        — «Нормально» — это когда кровь не останавливается в пальцах, — лениво прокомментировала Вай, одним точным движением поддевая край бинта и начиная его разматывать. — За красивые бантики здесь баллов не дают. Нужно, чтоб рука не сломалась. Смотри.        Кейтлин застыла, словно заворожённая. Она старалась не смотреть, отводила взгляд на ржавый холодильник, на канаты, на группу людей у «Старухи» — но её внимание, как стрелка компаса, снова и снова возвращалось к Вай. Она видела, как при дыхании вздымалась её грудь, как напрягались мышцы живота, когда та делала акцент на слове. В голове гудели обрывки разговоров: «с её-то руками…», «лучший боксёр…», «её мускулы никому не дают спуску…».        Ей стало тяжело дышать. В груди заныло тревожное чувство. Она судорожно потянула рукав своего худи, пытаясь отвлечься, а пальцы другой руки нашли на запястье холодный металл отцовских часов и сжали его, как якорь спасения.        Тем временем Вай, не выпуская руки Алексы и продолжая работать над бинтом, рассказывала про какой-то инцидент на сборах.        — …И он думает, что если он на каратэ год походил, то может вот так вот... — Вай сделала резкое, отрывистое движение локтем в воздухе, и мускулы её плеча на мгновение очертились идеальным, пугающим рельефом, — зайти. А я ему…        Кейтлин поймала лишь обрывки фразы, пропустив суть истории. Её мозг отказывался анализировать слова, он был занят другим, он сканировал и запоминал каждую деталь: как Вай поправляет волосы, задевая пальцем маленькую серебряную серьгу в мочке уха, как она теребит распустившуюся петлю на своих шортах, как её голос, хриплый от сигарет, на низких нотах отдаётся где-то глубоко в животе у Кейтлин.        «Она очень атлетичная», — пыталась убедить себя Кейтлин, чувствуя, как горит лицо. -- «В спортзале все так выглядят. Это нормально. Просто… Я не знала, что это настолько… видно».        Но это была будто другая грань Вай. Кейтлин видела её занятой ремонтом мотоцикла — внимательной и оперативной; видела бессовестно курящей у главных ворот, показывающую средний палец Мэдди; тысячу раз ловила её в коридорах, беспечно болтающей с самыми разными людьми. Это всё была она. Но сейчас, здесь, среди пота и лязга железа, она была, как на своей территории — абсолютная, цельная, пугающе реальная. И эта реальность гипнотизировала Кейтлин, выбивая почву из-под ног и заставляя мир сузиться до точек напряжения на её спине, до игры мускулов на предплечьях. Внезапно Вай отпустила руку Алексы, закончив свою историю коротким, хриплым смехом, и повернула голову. Её серые глаза, ясные и сфокусированные, встретились с взглядом Кейтлин, который та не успела отвести.        — Что-то не так? — спросила она прямо. — Выглядишь так, будто тебя только что привезли с другой планеты и всё тут для тебя в новинку.        Кейтлин почувствовала, как кровь мгновенно ударила в лицо. Мысленно она уже рыла себе нору, чтобы провалиться сквозь землю. Она застыла, переводя растерянный взгляд с Вай на недоумевающую Алексу. В горле встал ком, а в ушах зазвучал язвительный голос Мэдди: «Вечно ты выглядишь потерянной, Кейтлин. Люди думают, что ты не в себе. Перестань вести себя, как сумасшедшая».        Этот внутренний укор подействовал как удар хлыста. Ей нужно было сказать что-то. Что угодно. Быстро. Объяснить свой взгляд, оправдать своё присутствие здесь. Её мозг, перегруженный паникой, казалось, работал на пределе своих возможностей в те несколько секунд оцепенения, пытаясь вырвать из хаоса мыслей хоть что-то, что могло бы стать спасительным якорем, логичным объяснением.        Вспышкой пронеслись воспоминания: как она ещё до прихода Вай машинально отметила неточность в бинтах Алексы, как только что наблюдала за уверенными движениями рук Вай, поправляющих эту самую ошибку. Это была знакомая территория. Факты. Логика. Алгоритм.        Сознание резко переключилось на знакомые рельсы анализа и систематизации. Это был её козырь, её крепость.        — Я… — её голос прозвучал тихо и сдавленно. Она сглотнула, заставив себя говорить чётче, глядя куда-то в область плеча Вай. — Я наблюдала за техникой коррекции обвязки. Ты пропускаешь укрепление бугорка ладьевидной кости и дополнительную фиксацию запястья при таком способе обмотки. Это… — она на мгновение замолчала, собираясь с мыслями. — Это повышает риск травмы при осевой нагрузке и прямом ударе. Особенно для новичков, чья техника ещё нестабильна и удар может придти не по костяшкам.        Воцарилась тишина, которую нарушал только гул зала. Алекса смотрела на Кейтлин с широко раскрытыми глазами и приоткрытым ртом.        Вай не моргнула. Она изучающе смотрела на Кейтлин несколько секунд, её лицо было абсолютно нечитаемым. Затем, не говоря ни слова, она засунула руку в карман своих боксёрских шорт и достала свёрток свежего эластичного бинта. Молча протянула его Кейтлин.        Этот молчаливый жест был понятен без слов.        Покажи.        Кейтлин снова сглотнула ком в горле. Её пальцы слегка дрожали, когда она взяла прохладный рулон бинта. Она избегала смотреть Вай в глаза, сосредоточившись на задаче.        — Можно на твоей руке? — тихо спросила она.        Вай молча протянула ей свою левую руку — ладонью вверх, ее пальцы были расслаблены. Кожа на внутренней стороне предплечья была удивительно мягкой, контрастируя с жёсткими, шершавыми костяшками.        Кейтлин коснулась её кожи, и по её спине пробежали мурашки. Она сделала глубокий вдох, и её голос, когда она заговорила, приобрёл металлический, лекторский оттенок — её «аудиторный» голос, голос, которым она защищала курсовые.        — Начинать нужно с фиксации запястья, создавая жёсткую основу. — Она уверенными, чёткими движениями сделала два оборота вокруг запястья Вай, её пальцы работали быстро и эффективно. — Это предотвращает гиперэкстензию. Затем — обязательная прокладка на ладьевидную кость, чтобы равномерно распределить давление и избежать защемление нерва… — Она говорила, и её уверенность росла с каждым витком бинта. Это была знакомая территория: факты, последовательность, логика. Её голос то крепчал, обретая уверенность профессора, то снова срывался на полушепот, когда она ловила на себе тяжёлый, неподвижный взгляд Вай.        Алекса наблюдала, и с каждым новым витком бинта казалось, что она всё ближе к какому-то взрыву от восторга.        Закончив, Кейтлин аккуратно взяла забинтованную руку Алексы и поднесла её к руке Вай, демонстрируя разницу.        — Видишь? У Алексы бинт лежит более свободно, он амортизирует, но не даёт достаточной жёсткой поддержки. Здесь же… — она легонько провела пальцем по плотно сидящему бинту на руке Вай, — создан каркас. Риск растяжения или ушиба нервного узла значительно ниже.        Она отпустила руки и отступила на шаг, уткнув взгляд в бетонный пол. Внутри, словно заевшая пластинка, зациклилась мысль:        «Слишком поверхностно. Пропустила артериальную компрессию при таком натяжении. Надо было упомянуть вариативность для разного типа перчаток. Сейчас она скажет, что я дилетант…».        Она судорожно сжала руки за спиной, пальцы впились в запястья, пытаясь физически остановить дрожь: свидетельство её собственной неидеальности, которое вот-вот станет заметно всем.        Вай молчала. Слишком долго молчала. Она подняла руку и несколько раз медленно, почти задумчиво, сжала и разжала кулак, прислушиваясь к ощущениям, которые были недоступны Кейтлин. Кончики её пальцев скользнули по безупречной поверхности бинтовки, будто читая невидимый шрифт Брайля, выискивая изъян.        «Милая, ну зачем ты это делаешь?» — прозвучал в голове сладкий, ядовитый шёпот Мэдди. -- «Ты же будущий юрист, твоё место — в библиотеке, с книгами, а не здесь. Твоя мама расстроится узнав, что ее дочь выставляет себя на посмешище перед этими… отбросами. А твой отец…».        На лице Вай обычно насмешливом и беззаботном не было ни улыбки, ни гримасы раздражения — лишь полная, безраздельная концентрация, которая казалась куда страшнее любой критики.        «А что бы сказал твой отец?..»        От одной этой мысли металлический корпус часов на её запястье внезапно стал ледяным и невыносимо тяжёлым, словно гиря, приковывающая её к этому месту позора.        Каждая секунда продолжающегося молчания отдавалась в висках унизительным стуком. Её ладони вспотели, и её потянуло развернуться и бежать — спрятаться, исчезнуть, чтобы никогда не видеть этого разочарования, которое она, казалось, уже читала в глазах напротив. — Действительно лучше, — наконец произнесла Вай. Её голос был тихим, ровным, без привычной хрипотцы или следов сарказма.        Воздух повис — густой, тяжёлый, пронизанный немым вопросом в её прищуренном взгляде. Даже гул зала на мгновение будто стих.        И тут тиски, давившие грудь Кейтлин, разжались. Воздух с шумом вырвался из её лёгких, позволяя снова взять контроль над дыханием. Действительно лучше. Всего два слова — но они звучали в голове настолько громко, что начисто заглушили ядовитый шёпот Мэдди. Но прежде, чем мозг успел проанализировать, разобрать по косточкам и разложить по полочкам этот крошечный, но такой весомый вердикт, пространство вокруг взорвалось.        — ТЫ СЛЫШАЛА ЭТО?! — взвизгнула Алекса так, что у Кейтлин дрогнули перепонки. Алекса подпрыгнула на месте, и ее дреды взмыли в воздух, словно были набиты не волосами, а пружинами. Она схватила Кейтлин за плечи и принялась трясти её с силой, неожиданной для её хрупкой на вид фигуры. — ОНА СКАЗАЛА! СКАЗАЛА: «ЛУЧШЕ»! Я ЗНАЛА, ЧТО ТЫ ЧЕРТОВ ГЕНИЙ! — Её лицо расплылось в восторженной, немного безумной ухмылке, а глаза сияли так, что, казалось, могли заменить те самые мигающие фонари под потолком.        Вай больше ничего не сказала. Лишь коротко, почти неслышно фыркнула, резко встряхнула головой, смахнув со лба выбившуюся прядь, и направилась к кряхтящему холодильнику. По пути она точным движением выплюнула жвачку: та описала в воздухе бледно-розовую дугу и бесшумно исчезла в глубине мусорного ведра.        Вай рывком дернула ручку, дверца холодильника со скрипуче-недовольным гулом подалась вперед. Достав оттуда пол-литровую бутылку с водой, она отпила несколько долгих, жадных глотков, запрокинув голову. Горло работало ритмично, и Кейтлин следила за этим движением, затаив дыхание. А потом — взгляд. Через полупрозрачный пластик бутылки, поверх её изогнутой стенки. Серые, тяжёлые глаза, прищуренные от яркого света, упёрлись в Кейтлин. Они не выражали ни одобрения, ни насмешки — лишь чистое, неотфильтрованное изучение. От этого пристального, молчаливого взгляда по коже побежали мурашки, и Кейтлин поспешно отвернулась, сделав вид, что всё её внимание поглотила сияющая, безудержно болтающая Алекса.        — … Поверить не могу, что ты смогла заставить тренера сказать комплимент, — она хихикнула, бросив взгляд в сторону Вай. — Ты мегамозг, откуда ты вообще знаешь…        Слова Алексы сливались в один сплошной, восторженный поток. Она то и дело дёргала Кейтлин за рукав, за плечо, не давая той утонуть в омуте собственной растерянности. Кейтлин старалась улыбаться в ответ, кивать, но её взгляд снова и снова крадучись возвращался к Вай.        Та захлопнула холодильник, вытирая влажные губы тыльной стороной ладони и делая шаг к ним. Кейтлин показалось, что она хочет что-то сказать: может задать вопрос или остановить тираду Алексы, но ее опередили.        — Вай! Ты где пропадаешь? Мы уже все размялись, а ты болтаешься уже полчаса. Давай скорее!        Голос, сорванный и громкий, пробился сквозь гул зала, и момент разрядился, словно лопнувший пузырь. Вай замерла с приоткрытым ртом, её плечи едва заметно дёрнулись — то ли от досады, то ли от облегчения — и взгляд, наконец, оторвался от Кейтлин, уступив место привычной маске готовности к хаосу.        Из-за силовой рамы появилась группа. Парень в растянутом до колен свитере и две девушки, одна из которых — высокая, с ирокезом ярко-синего цвета — щёлкнула карабином от подвесной трапеции, явно нетерпеливо.        — Пока тебя не было, Уильям уже успел себе палец прищемить, — добавила вторая, с хитрыми глазами и губами, подведёнными чёрным карандашом.        — Эй, Вай, стрельни сигарету, а? — крикнул кто-то из-за спины.        Кейтлин застыла. Гул зала, который до этого был лишь смутным фоном, обрушился на неё лавиной: лязг железа, крики, смех, тяжёлое дыхание. Она моргнула, ошеломлённая. Когда здесь стало так много людей? Она была так сфокусирована на Вай, на её руках, на её взгляде, что совершенно перестала замечать всё остальное. Теперь же реальность навалилась на неё со всей грубой, шумной очевидностью. Её взгляд, всё ещё расфокусированный, наткнулся на Вай. Ту уже облепили со всех сторон. Кто-то хлопал её по плечу; тот самый мускулистый рельеф, за которым недавно следила Кейтлин, теперь сжимался под дружескими, но сильными ударами. Кто-то тыкал пальцем в экран телефона, что-то показывая. Кто-то просто стоял рядом, явно ожидая своей очереди что-то сказать. Вай вертела головой, её лицо отражало привычную смесь лёгкого раздражения и концентрации. Она отбивалась от одного, отвечала на вопрос другого, кивала в сторону третьей. Она была, как эпицентр бури, и всё вращалось вокруг неё — шумное, требовательное, голодное до её внимания. — О-о-о, началось… — хихикнула Алекса, наблюдая за этой суматохой с видом знатока. — Сейчас её растащат по кусочкам. Всегда так, когда она здесь.        И тут с грохотом, который перекрыл всё на свете, распахнулась дверь зала.        — ЁБВАШУМАТЬ! — прогремел голос, знакомый Кейтлин как источник похабных песен в стенах кампуса. — ТИШИНА В ЗАЛЕ, УБЛЮДКИ, ИБО МАЙЛО ЗДЕСЬ И ОН НЕСЁТ ХОРОООООООООООООООООР!        В проёме стоял он сам, Майло, с дикой ухмылкой во всё лицо. Он вкатил в зал огромную, повидавшую жизнь колонку на шатких колёсиках, с размаху ударил по ней ладонью — и пространство взорвалось пронзительным, разрывающим барабанные перепонки визгом обратной связи.        Несколько человек устало застонали.        — Только не Майло, чёрт… Опять это дерьмо.        — Я ща в ухо себе суперклей залью, честное слово.        Вай зажмурилась, её лицо исказила гримаса настоящей, неподдельной боли. Она резко развернулась к нему, и её голос, низкий и резкий, как удар биты, прорезал визг колонки:        — ВЫРУБИ ЭТУ ХРЕНЬ, МАЙЛО! ТО, ЧТО МЕДАРДЫ НЕТ, НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО НЕКОМУ ТЕБЕ ПО БАШКЕ ПОСТУЧАТЬ!        — Ой, да ладно вам! — ухмылка на его лице стала еще шире, показывая все неровности зубов. — Я новый рэп состряпал! Про нашу жизнь тут, про железо и пот! Эпично же!        — Вырубай. Сейчас же, — в голосе Вай не было злости, только усталость и абсолютная уверенность в том, что её послушают. Это был голос сестры, которая знает, что её слово — закон для придурковатого младшего брата.        — Ну-у-у… — протянул он, покрутил ручку громкости, и визг стих, сменившись тихим, но назойливым гулом. — Ладно. Петь не буду. Буду диджеем. Фончик поставлю для настроения.        Он с вызовом посмотрел на Вай, но та уже отвернулась, её внимание снова переключилось на синеволосую девушку с ирокезом, что-то показывающую на своей ладони. Майло, довольно хмыкнув, покатил свою колонку вглубь зала, растворяясь за грудой металлических конструкций.        Вай, погружённая в объяснения, уже почти скрылась за поворотом стойки с гантелями, увлекая за собой шумный поток людей. Гул, казалось, отступал вместе с ней, оставляя Кейтлин и Алексу в клочке внезапно наступившей тишины. И в этот миг Вай резко остановилась, будто споткнувшись о собственную мысль. Она обернулась, её взгляд на секунду выцепил Кейтлин из пустоты.        — Секунду! — бросила она, не успев толком развернуться, и рванула к будке Медарды.        Кейтлин заворожённо наблюдала, как Вай, не церемонясь, принялась рыться на заваленном бумагами столе, сгребая в кучу какие-то каталоги и отбрасывая их в сторону. Через мгновение она вынырнула из будки, сжимая в руке помятый листок. Она стремительно пересекла зал и, не останавливаясь, сунула эту бумажку Кейтлин прямо в руки.        — Держи.        Кейтлин машинально взяла листок, её пальцы сомкнулись на шершавой бумаге. — Что это? — успела она выдохнуть.        Но Вай уже не слушала. Она лихорадочно похлопала себя по карманам, нашла телефон, включила на нём камеру и, не целясь, ткнула объективом в сторону Кейтлин.        — Сыр! — крикнула она командным тоном.        Вспышка ослепила Кейтлин на долю секунды. И, прежде чем она успела моргнуть, Вай уже повернулась к ней спиной, бросая на бегу: — Как заполнишь — отдай Алексе!        И растворилась в небольшой толпе своих подопечных, которые тут же окружили её, снова засыпая вопросами. Кейтлин стояла, как вкопанная. В ушах всё ещё звенело от визга колонки, смешиваясь со сладковатым шлейфом шампуня, что всё ещё витал в воздухе следом за Вай. Пальцы сами сжали тёплый, чуть помятый листок, будто пытаясь удержать ускользающую реальность. Она медленно, почти не дыша, развернула его.        Алекса, сиявшая как рождественская гирлянда, подпрыгнула к ней, заглядывая через плечо.        — О господи! — её глаза округлились. — Да это же… Анкета! Настоящая анкета «Гадюшника»! Форма новичка!        Она впилась пальцами в плечо Кейтлин и принялась трясти её с новой, неистовой силой.        — КЕЙТЛИН! ТЫ ПОНИМАЕШЬ? ОНА ТЕБЯ ПРИГЛАШАЕТ! ТЫ МОЖЕШЬ СТАТЬ ЧАСТЬЮ КЛУБА!        Её восторженный визг, острый и безоговорочный, вонзился в сознание, отчего стало ещё страшнее. Кейтлин не отвечала. Она лишь водила взглядом по неровным строчкам, замирая на графах «Имя», «Навыки», «Что ищешь в этом месте?».        Этот невзрачный листок бумаги внезапно стал тяжелее всех учебников мира, вместе взятых.

***

Прошла неделя. Семь долгих дней, в течение которых Кейтлин чувствовала себя загнанным зверем, с натянувшимися в струну нервами. Каждая вибрация телефона от Алексы отзывалась в теле вспышкой паники. Она отмазывалась смсками вроде «Приболела», «Учёба», «Хеймердингер поручил срочный проект». Враньё давило на грудь тяжёлым, невидимым грузом.        Их редкие встречи в коридорах, когда рядом не было Мэдди, были похожи на странный танец. Алексa ловила её взгляд, улыбалась во всё лицо и выпаливала что-то вроде: — Привет! Как ты? А анкета как? Не потеряла? Если что, у Клаггора принтер есть, могу принести новую. Она никогда не давила, не требовала ответа. Она просто бросала эти фразы, как семена, в надежде, что хоть одно прорастёт. И от этой её ненавязчивой, но упрямой надежды Кейтлин съёживалась ещё сильнее.        Единственным местом, где эта тревога немного отпускала, была библиотека поздним вечером. Здесь царил свой, особый порядок. Воздух, густой от запаха старой бумаги и пыли. Приглушённый свет ламп, оставляющий в углах тени. И её единственный компаньон — сторож, Маркус, вечно копошащийся в своих сканвордах.        — Эй! — его хриплый шёпот пробивался сквозь тишину зала. — На «Б»… Семь букв… Любимый конь Александра Македонского? Кейтлин, не отрываясь от конспекта, тихо отвечала: — Буцефал. — А, точно! — довольное бормотание, скрип ручки по бумаге. — Спасибо!        Это был их ритуал. Обмен ничего не значащими словами, который напоминал ей, что она ещё жива и хоть кому-то может быть полезна.        Сегодня она перепроверила уже всё. Конспекты, задачи, даже ту презентацию для студенческих консультаций, которую навязала ейМэдди.        «Раз уж ты ничем полезным не занята, Кейти, будь добра, помоги тем, кто действительно стремится к успеху»        Обычно такие поручения вызывали тошноту, но сейчас она была почти благодарна за них. Они заполняли время. Не оставляли места мыслям.        Но теперь и они закончились. Тишина навалилась на неё, густая и звенящая. Пальцы забеспокоились, заскребли по поверхности стола, ища, за что зацепиться. Зуд под кожей вернулся — навязчивый, знакомый. Зуд незавершённого дела.        Рука сама потянулась к маленькому внутреннему карману её сумки, тому, что она старалась обходить стороной. Пальцы нащупали шершавый, уже знакомый сгиб бумаги. Она вытащила его почти против своей воли, развернула и положила на чистый стол, аккуратно разгладила ладонью заломанные уголки.        И снова застыла, как вкопанная.        Анкета «Гадюшника». Форма новичка.        Простой лист А4, распечатанный на уставшем принтере. Кривые строки, нарисованные вручную в какой-то простой графической программе. Но для неё этот лист обладал гравитацией чёрной дыры. Он тянул её к себе, втягивая в водоворот воспоминаний, страхов и того взгляда серых глаз, от которого до сих пор сводило живот.        Взгляд Кейтлин скользнул вниз, к пустоте, что зияла под аккуратными, выведенными её же рукой строчками. Имя. Фамилия. Кафедра. Номер телефона. Три строчки. Три жалкие, ничего не значащие строчки. Она заполнила их ещё неделю назад, сидя на своей кровати в общежитии. Тогда её пальцы ещё помнили прикосновение к коже Вай — удивительно мягкой вопреки всем ожиданиям. Тогда в ушах ещё звенел восторженный визг Алексы. Эти три строчки были её коконом. Её официальной, проверяемой идентичностью. Данными, которые можно найти в деканате. Они были безопасны. Они не требовали от неё ничего, кроме факта существования. Но дальше… Дальше начиналась территория, на которую она боялась ступить. Её взгляд, будто обжигаясь, соскользнул на следующую строку. Всего одно слово, отпечатанное кривым шрифтом, показавшееся ей самым страшным словом на свете. Навыки. Пустота в графе была бездонной. Она втягивала в себя, грозя поглотить всю её хрупкую уверенность. «Что я могу?» — пронеслось в голове, и тут же накатила волна леденящего, панического бессилия. Умение зубрить параграфы уголовного кодекса до трёх часов ночи? Способность идеально составлять конспекты, которые потом забирала Мэдди? Талант быть незаметной, тихой, удобной? Эти «навыки» были клеймом. Показателем того, кем её сделали. Они не имели никакого значения там, среди лязгающего железа, пота и громкого, бесшабашного смеха. Сквозь этот шум в висках прорвалось одно из тех немногих воспоминаний этой недели, где она пыталась найти опору. Она шла по коридору, и Алексa, словив удачный момент уединенности, подошла и спросила шепотом: -- Ну что, анкету уже исписала вдоль и поперёк? Кейтлин, уткнувшись взглядом в собственные туфли, пробормотала: -- Я не знаю, что там писать. В графе «навыки». Я ничего не умею. Алекса фыркнула так, что её розовые дреды взметнулись в воздух. -- Ты что, шутишь? Ты можешь думать за всех нас там, вместе взятых! Просто напиши «быстро учусь» или «аналитический склад ума». Они там такого слова, «аналитический», еще не слышали, глаза повылазят! Её смех был таким лёгким и беззаботным. Таким… недостижимым. Энтузиазм Алексы в воспоминании отозвался не теплом, а новой волной тревоги. «Глаза повылазят». Они будут смотреть на неё, как на диковинку. Как на учёного пуделя в цирке медведей. Ей стало не по себе. А потом всплыло другое. Резкое, как удар хлыста. Они сидели в столовой. Мэдди листала документы на планшете, а Кейтлин, подбирая момент, осторожно спросила, стараясь, чтобы голос звучал просто любопытно: -- Как ты думаешь, какие у меня… полезные навыки? Кроме учёбы. Мэдди даже не подняла глаз. Её палец продолжал скользить по экрану. -- Твой главный полезный навык сейчас — не мешать мне заниматься делами, Кейтлин. Серьёзно, это не время для дурацких вопросов. Помолчи, пожалуйста. Лёд растёкся по жилам. Больше она не возвращалась к этому разговору. «Что я могу предложить?» — вновь прозвучал вопрос в голове. Два ответа. Два совершенно разных ответа. Один — полный абсурдной веры в неё. Другой — тихий, холодный, методично стирающий её в порошок. И теперь, глядя на зияющую белую строку, Кейтлин понимала, что не может принять ни один из них. Не может написать совет Алексы — это будет похоже на насмешку, на ложь. И не может вписать то, что подразумевала Мэдди — своё собственное, удобное молчание. Она застряла в подвешенном состоянии между этими двумя полюсами. Её пальцы онемели, не в силах сжать ручку. Навыки. Что она могла предложить этому миру, кроме попыток идеально соответствовать чужим ожиданиям? Ничего. Ответом была лишь оглушительная, унизительная тишина, звонко отдававшаяся в пустой графе. Что ищешь в этом месте? Взгляд, спасаясь от мучительной пустоты графы «Навыки», бежал ниже. И наткнулся на новый вопрос. Казалось бы, такой простой. Такой безобидный. Что она искала? Правда была до смешного проста. Она искала тихое место, чтобы переждать шторм в своей голове. Искала возможность не чувствовать себя абсолютно одинокой на этих утренних пробежках. Искала теплое, дышащее помещение, где можно было согреть замёрзшие после стадиона пальцы. Вот, собственно, и всё. Никакой высокой цели. Никакого запроса на изменение жизни. Она пришла туда просто поддержать Алексу. Просто бегать. Просто отвлечься. Но этот простой вопрос, словно крюк, зацепил что-то глубоко спрятанное и болезненное. Из памяти, как из старой, плохо зажившей раны, поползло воспоминание. Яркое, унизительное, живое. Первый курс. Клуб программистов. Ей тогда это казалось таким захватывающим: создавать что-то из ничего, заставлять линии кода оживать. Она даже пыталась спорить с Мэдди, доказывая, что единицы и нули не вытеснят из её головы статьи гражданского кодекса. Она тогда ещё верила, что может совмещать, что имеет на это право. Мэдди, конечно, так не считала. И методично, с каменным спокойствием, доказывала ей это. Не запретами — нет. Важными делами. -- Кейтлин, мы же подруги, помоги разобраться с этими бумагами, я одна не справлюсь. -- Кейти, это срочно, деканат ждёт, брось ты свою ерунду. -- Ты же не оставишь меня одну? Это важнее твоего клуба. И она шла. Раздражалась, злилась, чувствовала уколы совести — но шла. Ведь отец всегда говорил, что жалеть время на друзей — скупость, а Мэдди была её другом. Единственным. Она должна была быть рядом. Через полгода президент клуба, усталый парень в очках, отвел её в сторону. Он не злился. Не упрекал. Он просто констатировал. -- Слушай, Кейтлин, — сказал он. — У тебя, видимо, совсем нет времени. Мы возьмём другого. Если освободишься — приходи в следующем году. Она уходила, чувствуя на спине взгляды бывших товарищей. Не злые. Не осуждающие. Разочарованные. И это было в тысячу раз хуже. Она их подвела. Она была ненадёжной. Недостаточно сильной, чтобы сказать «нет» Мэдди. Недостаточно важной, чтобы её время уважали. В следующем году она не пришла. Хватка Мэдди с тех пор стала только сильнее. Любое её увлечение, любая попытка выйти за пределы треугольника библиотека — аудитория — общежитие уходила в глубокое подполье. Секретные пробежки. Тайные поездки на хакатоны. Это угнетало, но давало мнимое чувство контроля. Пока её не ловили — она была свободна. И теперь этот вопрос -- «Что ищешь?» — вскрывал все её старые страхи разом. Она боялась снова разочаровать. Разочаровать суровую Медарду, чей взгляд, наверняка, мог просверлить бетон. Разочаровать Алексу, чья безудержная вера в неё щемила сердце и вызывала панику. Боялась не соответствовать этому месту и снова увидеть в чужих глазах то самое, давнее, разочарование. Но больше всего, до тошноты, до дрожи в коленях она боялась не оправдать надежд Вай. Что Вай от неё хотела? Что этот взгляд, оценивающий и цепкий, пытался в ней разглядеть? Что означала эта анкета? Было ли это признанием её потенциала или просто минутной прихотью, жестом, не обременённым смыслом? Кейтлин не понимала. И эта неопределённость давила на виски тяжёлым, тупым грузом, вышибая из-под ног последнюю опору. И тут, как проклятие, нахлынули они. Те самые мгновения, которые она подмечала украдкой всю неделю, пытаясь понять эту девушку и в итоге придя лишь к одному выводу: они с разных планет. Она видела Вай в главном корпусе — не одну, никогда не одну. Её всегда окружали люди. Она шла по коридору, и пространство вокруг неё искривлялось, подчиняясь её хаотичной энергии. Кто-то хлопал её по плечу, кто-то что-то кричал ей вслед, а она лишь отмахивалась, ухмылялась, парировала колкостями, которые все воспринимали со смехом. Она была центром бури — неспокойная, магнетическая, живая. Однажды Кейтлин увидела, как Вай задержалась у граффити Паудер, которое так и красовалось на не снесённом заборе. Всего на минуту. Её осанка, всегда такая уверенная, на мгновение изменилась. Плечи слегка ссутулились, взгляд стал не острым, а каким-то… далёким. Усталым. Но тут же к ней подскочил тот парень в растянутом свитере, что-то прокричал, и маска моментально вернулась на место. Смех, толчок в плечо, и она снова понеслась дальше, оставляя за собой шлейф энергии. Кейтлин наблюдала за этим, чувствуя себя призраком за стеклом. Они существовали в разных измерениях. Мир Вай был громким, ярким, построенным на интуиции, мышечной памяти и какой-то животной уверенности в своём праве быть, занимать пространство, шуметь. Её собственный мир был тихим, выстроенным из правил, предписаний и вечного страха сделать что-то не так. Её сила была в умении молчать, подчиняться, анализировать. Её слабость — в неспособности просто быть. Как она могла переступить порог спортивного зала, зная это? Зная, что её тихий мир законов и параграфов рассыпется в прах перед миром Вай, где правила писались на ходу, а главным аргументом была сила — не только физическая, но и сила духа, которой у Кейтлин, казалось, не было вовсе. Тот порог, что она переступила неделю назад, теперь виделся ей не дверью, а краем пропасти. Многокилометровой глубины. И по ту сторону была Вай — свободная, шумная, настоящая. А по эту — она сама. Зажатая, тихая, состоящая сплошь из чужих ожиданий и собственных тревог. Перепрыгнуть эту пропасть было невозможно. Можно только упасть. И разбиться. Она сидела, вжавшись в стул, и смотрела на анкету, которая была уже не бумагой, а зеркалом, отражающим всю её боль, все её страхи и всю её оглушительную, неизбывную неуверенность в себе. И бездну, отделяющую её от того, кем она так отчаянно, так безнадёжно хотела бы быть. Тишину прорезал хриплый голос, донёсшийся с поста охраны. — Эй, умная! На «П»… Девять букв… «То, что теряют при неправильном выборе»? — Маркус постучал ручкой по газете, явно довольный заковыристым вопросом. Кейтлин вздрогнула, словно её окатили ледяной водой. Слова повисли в воздухе, наполненные странной, колючей иронией. То, что теряют при неправильном выборе. Она машинально, почти без участия сознания, выдала ответ: — Потенциал. — Ага, точно! — раздалось довольное бормотание и скрип ручки. Потенциал. Слово отозвалось в ней глухим, болезненным эхом. Именно это она и делала. Прямо сейчас. Теряла. Возможность. Шанс. Всё то, что видели в ней другие, но было невидимо для неё самой. Этот дурацкий вопрос из сканворда стал последней каплей. Точкой, в которой хаос мыслей внезапно кристаллизовался в холодную, непреложную уверенность. Она медленно, будто во сне, сложила тот злополучный листок. Не стала мять, не стала рвать — аккуратно, с почти болезненной точностью, вернула ему первоначальные сгибы. Движения её были механическими, лишёнными всякой эмоции. Она убрала анкету в самый дальний карман сумки, туда, где ей и место. Потом так же медленно принялась собирать учебники, укладывая их в идеально ровную стопку. Она знала, что завтра или послезавтра она снова столкнётся с Алексой в коридоре. И Алексa снова спросит про анкету. И на этот раз у Кейтлин уже будет готов ответ. Твёрдый, окончательный. «Я не могу вступить в клуб. И… нам, наверное, стоит прекратить тренировки. Пока стадион не откроют». Мысленная репетиция этой фразы обжигала горло, как глоток кислоты. Она застегнула сумку на молнию. Резкий, сухой звук прозвучал в ночной тишине библиотеки неестественно громко. И в его звуке ей почудилось другое. Не щелчок молнии, а холодный, металлический щелчок затвора. «Стреляй, Кейти», — прошелестел в памяти голос, знакомый до боли. Голос отца. Нежный и твёрдый. Тот самый, что звучал в её кошмарах и в моменты принятия решений. Всегда. «Не бойся. Просто стреляй». И она выстрелила. Прямо сейчас. Приняла решение. Сделала свой выбор. Но выстрел этот прозвучал не вперёд, в цель, а глухо, утробно у неё за спиной. Горячая волна стыда и боли ударила в спину, подкашивая ноги. Это был выстрел в спину самой себе. Выстрел по своим же мечтам. По своей возможности быть другой. Призрачный образ отца в её сознании неодобрительно кивнул. Он… растворялся с тихим, бесконечно печальным разочарованием. Она наконец-то послушалась его. Наконец-то сделала смелый выстрел. И этим выстрелом убила в себе всё, ради чего он когда-то учил её держать ружьё: волю, решимость, право на свой собственный выбор. Она приняла решение. И это было худшее, самое предательское решение из всех возможных. Да, это место не для неё. Она убедила себя в этом окончательно. Оно для таких, как Вай и Алекса. Сильных. Свободных. Настоящих. Её решение было правильным. Рациональным. Единственно возможным. Но… Но почему же тогда на сердце лежал не просто тяжелый камень, а вся та холодная пустота стадиона, всего мира, всей её жизни? Почему ей казалось, что она совершила непоправимое, и тишина, наступившая после того злосчастного щелчка, была оглушительней любого грома? Почему мир вокруг вдруг потускнел и съёжился до размеров её комнаты в общежитии, до следующего поручения от Мэдди, до бесконечных, унылых конспектов из учебника по праву?

***

Как и ожидалось, спустя два дня она шла по длинному, почти пустому коридору в сторону библиотеки. Голова была пустой и тяжёлой одновременно, будто набитой ватой. Мэдди, как обычно, пропадала где-то в деканате, вынашивая новые планы «улучшения» учебного процесса и составляя доносы на неугодных студентов, «портящих имидж университета». Одиночество было привычным, почти успокаивающим коконом. И тут кокон порвался. — Кейтлин! Эй, постой! Голос Алексы прозвучал не сзади, а сбоку. Она вынырнула из-за угла, её лицо было непривычно серьёзным, без привычной улыбки. В глазах читалась тревога, а движения были какими-то сдержанными, будто она сама не знала, с чего начать. Кейтлин не дала ей этого шанса. Слова, которые она репетировала последние сорок восемь часов, вырвались наружу сами, сорвавшись с тугой пружины внутри неё. — Я не могу, Алекса. Она почти выпалила это, не сбавляя шага, пытаясь пройти мимо, отгородиться от этого разговора стеной собственной скорости. Алекса дёрнулась, будто от внезапного щелчка по носу. Она не отставала, её кроссовки зашлёпали по кафелю быстрее. — Что? — её голос прозвучал сдавленно. — Что не можешь? — Я не могу вступить в клуб, — продолжила Кейтлин, ускоряясь ещё сильнее. Она чувствовала, как по спине бегут мурашки, а в висках стучит кровь. Беги. Просто беги. — А… А как же наши тренировки? — голос Алексы позади дрогнул. В нём слышалась не злость, а растерянность. Почти что обида. И это было самым горьким. Самым болезненным. Сердце Кейтлин сжалось в комок, в глазах зарябило. Она заставила себя выдохнуть самое страшное. — Давай… Давай прекратим. За её спиной резко стихли шаги. Кейтлин прошла ещё пару метров, прежде чем её собственная совесть, острая и неумолимая, впилась в неё когтями. Алекса такого не заслуживает. Нельзя вот так, бросив фразу в спину. Она замерла, сжала кулаки и обернулась. Алекса стояла на месте, будто наткнулась на невидимую стеклянную стену. Её плечи были опущены, а во взгляде, обычно таком беззаботном, плавала непрошенная, чужая грусть. Это было невыносимо видеть. Кейтлин, повинуясь внезапному порыву, сделала шаг к ней. — Прекратим до весны, — поправила она себя, голос сорвался на полушепот. Пальцы сами нашли край блузки и принялись теребить ткань. — Пока снег не растает. Это… Это не навсегда. Правда. Она умоляюще посмотрела на Алексу, ища в её глазах хоть крупицу понимания, прощения. Та молча, растерянно кивнула. Просто кивнула. Ничего не сказав. Это молчание било больнее слов. Кейтлин восприняла его как принятие. Как конец. Тишина между ними растянулась, непривычная, густая и неловкая. — Тренируйся усердно, — бросила Кейтлин, делая первый шаг прочь. Она замедлилась на мгновение, чтобы добавить, уже почти через плечо: — Ещё увидимся, Алекса. И она ушла. Быстро, почти бегом, не дожидаясь ответа, который мог её добить. Она приняла решение. И сорок восемь часов назад ей казалось, что когда она его наконец проговорит, тяжесть уйдёт, отпустит. Но теперь, вспоминая застывшую фигуру Алексы и немой, полный непонятной боли взгляд, на душе стало ещё хуже. Ещё пустыннее. Теперь она предала не только себя. Она предала её. Возможно, единственного человека, который смотрел на неё и видел не тихую, удобную тень, а кого-то, кто может чего-то стоить.       

***

Прошла ещё одна неделя. Потом вторая. Календарь перелистнулся на ноябрь, и холода впились в студенческий городок стальными когтями. В университете все ходили на взводе: приближалась сессия, и в воздухе витал знакомый коктейль из страха, кофеина и всеобщего раздражения.        Но всё это оставалось там, за толстым стеклянным куполом, которым Кейтлин окружила себя. Её мир снова сузился до трёх точек: общежитие, библиотека, аудитория. Всё было предсказуемо. Стабильно. Как раньше. Как до случайной утренней пробежки и цветных дредов, ворвавшихся в её монохромную жизнь.        Но почему-то эта стабильность отдавала во рту вкусом пепла. Дни текли один за другим, серые, бездушные. Мэдди без конца ворчала и плевалась ядом, но её слова отскакивали от Кейтлин, как горох от стены: она их слышала, но не чувствовала. Поездки домой к матери стали ещё невыносимее, наполненные удушающим онемением и тягостным молчанием за идеально накрытым столом.        Ей некуда было сбегать. Негде было кричать. И потому, оставаясь наедине с собой в своей комнате, когда Мэдди не было рядом, она много плакала. Тихо, в подушку, чтобы никто не услышал. Слёзы были единственным паром, который она могла выпустить.        Алекса писала. Время от времени. Короткие сообщения:        «Привет! Как ты?»        «У нас тут Майло снова устроил цирк, ты бы посмеялась!»        «Скучаю по нашим пробежкам».        Кейтлин читала их, и каждый раз комок подкатывал к горлу. Она не отвечала. Не чувствовала, что имеет на это право. Она сама всё оборвала. Сама выбрала эту тишину.        И вот очередной день. Она сидела в пустой аудитории, помогая Мэдди разбирать какие-то бумаги для профкома. Вернее, делала вид, что помогает, пока Мэдди выливала на неё очередную порцию яда.        — …И если ты будешь и впредь витать в облаках, Кейтлин, я не удивлюсь, если тебя попросят с этой стипендии. Университету нужны собранные и целеустремлённые люди, а не куклы, хлопающие глазками! Ты меня вообще слушаешь?        Кейтлин не слушала. Она смотрела на царапины на парте перед собой, и её мысли уносились далеко-далеко.        Интересно, сделал ли Брукс с физмата что-нибудь странное за это время? Может, он опять на грани отчисления, а она и не знает…        Эта мысль, такая простая и человеческая, вызвала на её губах призрачную, едва заметную улыбку. Мимолётный островок нормальности в море её тоски.        — Ты что, улыбаешься?! — голос Мэдди взвизгнул, достигнув новой, пронзительной ноты. — Я тебе о серьёзных вещах, а ты… Бесполезная. Совершенно бесполезная и рассеянная! Подумай над своим поведением!        С этими словами Мэдди с шумом собрала свои бумаги и вышла из аудитории, хлопнув дверью.        Тишина, наступившая после её ухода, была оглушительной. Кейтлин не почувствовала ни облегчения, ни обиды. Только всепоглощающую, давящую усталость. Она опустила голову на прохладную поверхность парты, уткнувшись лбом в дерево, и уставилась в одну точку. Силясь понять, почему, почему она чувствует такую всепроникающую, такую безысходную тоску, когда всё в её жизни наконец-то вернулось на круги своя.        Вдруг ее телефон тихо завибрировал, отзываясь эхом по дереву парты.        Кейтлин зажмурилась.        Боже, она же только ушла. Неужели недоговорила и хочет продолжить ссориться по телефону?        Эта мысль вызвала новую, свежую волну тошнотворной апатии, и она с неохотой, двигаясь как сомнамбула, взяла телефон. Больно щурясь от света, она открыла уведомления.        И замерла.        Сообщение было не от Мэдди.        Алекса: Привет, где ты?        Сердце сделало в груди что-то странное: то ли замерло, то ли забилось чаще. Пальцы сами потянулись ответить, будто всё ещё помнили лёгкость тех утренних разговоров. Кейтлин: На кафедре, в кабинете истории. А что?        Ответ пришёл почти мгновенно. Алекса: Жди меня, я сейчас подойду!        Сердце Кейтлин сжалось в комок. Две недели. Две недели она её избегала, не отвечала на сообщения. И вот теперь Алекса просто врывается обратно в её жизнь с этой своей стремительностью. Что ей сказать? Как объяснить это онемение, эту тоску? Она не знала. Этот разговор точно не будет продуктивным. Наверняка Алекса хочет что-то спросить. Они же обе с юрфака. Алексa раньше иногда одалживала у неё конспекты перед зачётами. Наверняка она…        «...просто хочет одолжить очередной конспект. И угостить чупа-чупсом. Наверняка только это».        От этой мысли, такой простой и такой горькой, стало тяжело и пусто. Кейтлин снова опустила голову на парту, прижавшись лбом к прохладному дереву, и закрыла глаза, отмеряя время до прихода Алексы трепетными, учащёнными ударами собственного сердца.        Она не знала, сколько пролежала так — двадцать минут или все сорок. Время растянулось в тягучую, тревожную резину. Желание бежать, схватить вещи и умчаться прочь боролось с другим, таким же острым: услышать очередную нелепую сплетню, услышать её смех. Она продолжала лежать, прижавшись горящим лбом к прохладной деревянной столешнице, и ждала.        Звук открывающейся двери заставил её сердце ёкнуть и забиться чуть быстрее. Но она не подняла головы. Было слишком страшно. Она боялась снова увидеть в глазах Алексы ту самую, немую растерянность.        Тишина в аудитории затягивалась, и Кейтлин, не выдержав, первой нарушила её, пробормотав в парту: — Конспекты… У меня с собой есть по психологии и английскому. Могу дать. Если что-то другое нужно — скажи, я завтра принесу.        Ответа не последовало. Только тихий скрип половицы под чьим-то весом. От молчания стало ещё тяжелее. И вдруг в её волосы, чуть выше виска, упёрся чей-то палец. Не сильно, но настойчиво, словно прося поднять взгляд. Кейтлин замерла, надеясь, что это исчезнет. Но палец постучал ещё раз — терпеливо, но твёрдо.        Она сдалась. С глубоким вздохом, готовясь что-то буркнуть, она подняла голову — и взгляд столкнулся с серыми глазами напротив.        Сердце, только что дремавшее в онемении, перешло на стопроцентную мощность, забившись где-то в горле. Она инстинктивно откинулась на спинку стула, слишком резко, отчего тот жалобно заскрипел.        Вай стояла, непринуждённо облокотившись бедром о соседнюю парту. Её вид был привычно небрежным: джинсы, чёрная водолазка, знакомый потрёпанный бомбер. Красные пряди были растрепаны, в ушах поблёскивали маленькие серебряные гвоздики, а на шее висели два потертых военных жетона.        Интересно, откуда она их достала?        Вай слегка склонила голову набок, изучающе разглядывая Кейтлин. В её взгляде читалось не столько внимание, сколько лёгкая рассеянность — будто она пыталась вспомнить что-то важное, собирая воедино черты этого лица после долгой разлуки.        И почему-то именно сейчас, глядя на эту картину, Кейтлин с предельной ясностью осознала: Вай — точь-в-точь как те самые «плохие девчонки» из её тайных подростковых романов, что она читала украдкой под одеялом. Не книжная абстракция, а плоть и кровь. Сильная. Дерзкая. Бесстрашная. И от этого осознания сердце застучало уже в висках, а по спине полыхнуло волнами жара.        Кейтлин, в полном ступоре, вцепилась пальцами в край парты до побеления костяшек. Это хоть как-то помогало удержаться в реальности.        Запах — ментол, слабый отзвук бензина, холодный металл и просто Вай — накрыл её, и внизу живота непривычно и тяжело заныло.        Вай медленно убрала руку, которой тыкала в Кейтлин, и сунула её в карман.        — Алекса сказала, ты хочешь меня видеть, — произнесла она, её голос был низким, ровным, без намёка на вопрос. Она переступила с ноги на ногу. — Я здесь. В чём дело?        — Я не… — начала Кейтлин и резко замолкла, до неё наконец дошёл гениальный и ужасающий план Алексы.        Предательское тепло разлилось по щекам. Она молча, почти на автомате, полезла в рюкзак. Пальцы наткнулись на жёсткий уголок. Она вытащила анкету и, не глядя, протянула её.        Вай взяла листок, её брови поползли вверх в лёгком недоумении. — О, я же говорила, ты можешь отдать её Алексе, она бы мне… — Вай начала разворачивать бумагу и замолчала. Её взгляд скользнул по чистой, незаполненной форме, задержался на единственных трёх строчках. Она перевернула листок, проверила обратную сторону: пусто. — В чём дело? — её голос потерял оттенок рассеянности, в нём появилась плосковатая, деловая интонация.        Кейтлин не смотрела на неё. Она уставилась в окно, где угасающий закат резал глаза кроваво-оранжевой полосой. — Я не могу, — тихо, но чётко начала она. Голос звучал глухо. — Я не могу вступить. Я… много учусь. Нет времени ходить каждый день. Я не сильная. Не умею драться, не умею поднимать… это всё, — она мотнула головой в сторону, будто указывая на невидимый зал. — Я буду только мешать. Я не поеду ни на какие соревнования, я даже ничего не умею. У меня нет таланта. Я просто… — её голос дрогнул, и она сглотнула. — Я не подхожу. Займу чьё-то место. И потом… Я просто разочарую всех. Я трусливая.        Она замолчала, исчерпав запас храбрости. В груди всё сжалось в один тугой, болезненный ком.        Вай медленно опустилась на стул перед ней. Тот жалобно заскрипел под её весом. Она несколько секунд молча изучала профиль Кейтлин, а та продолжала смотреть в окно, чувствуя, как плавится кожа под этим взглядом.        — Ну, — наконец произнесла Вай, и в её голосе проскользнула знакомая, ленивая усмешка. — Бегаешь ты довольно быстро для трусишки. Думаю, сваливать от проблем — твой врожденный талант. Проблем с этим не будет.        Кейтлин резко повернула голову, и их взгляды встретились. Серые глаза Вай были прищурены, в них читался не вызов, а скорее… аналитический интерес. — Тебе не нужно быть спортивной, чтобы быть в «Гадюшнике», знаешь ли, — она пожала плечами, и два армейских жетона на её груди мягко звякнули. — Паудер ненавидит спорт, но она рисует наши баннеры так, что соседи-физкультурники плачут от зависти. Клаггор жмёт, да, но его главный талант — чинить всё, что сломано, и его присутствие просто успокаивает. Майло всех бесит своим трёпом, но без его плейлистов мы бы все сдохли от скуки. Мэл, дочь Медарды, вечно всё забывает, но она готовит печенье, ради которого можно и убить, и она разрешает конфликты не кулаками, а дипломатией. — Вай говорила это, разглядывая свои руки, будто перечисляя что-то очевидное. — Так что нет. Тебе не обязательно быть выше, быстрее, сильнее всех. Ты можешь просто… быть собой. И этого уже будет до-ху-я. — Она чётко вырубила последнее слово, и уголок её рта дрогнул, обнажив тот самый сколотый клык.        Вай откинулась на спинку стула, разглядывая бинты на своих руках — на этот раз аккуратно зафиксированные, как показывала Кейтлин. — Алекса говорит о тебе не переставая уже недели три. — Вай хмыкнула, глядя в окно. — Я уже устала слушать. И знаешь, она твердит, что ты крутая, — она бросила это как нечто само собой разумеющееся. — И я, чёрт возьми, склонна ей верить. Так что насчёт «разочарую» — ты явно не про себя.        Повисла пауза. Вай смотрела на пустую анкету, теребя пальцами её уголок. Кейтлин чувствовала, как жгучая волна ползёт вверх, царапает горло, заставляя часто моргать. — Ну и, — Вай медленно сложила анкету обратно. — Тебе не обязательно вступать. Это приглашение, а не призыв в армию, — она поднялась, её движения были по-кошачьи плавными. Она запихнула смятый бланк в карман, и от её движения в воздухе снова поплыл густой шлейф ментола, металла и холода.        Она постояла секунду, не уходя, переминаясь с ноги на ногу, будто что-то обдумывая. Кейтлин не знала, что сказать. Её лицо пылало.        — Ты хочешь ещё приходить? — спросила Вай, наконец глядя на неё.        Кейтлин молниеносно кивнула, уткнувшись взглядом в трещинку на парте.        Вай развернулась и сделала несколько шагов к учительскому столу. Кейтлин слышала, как она порылась в бумагах, потом раздался резкий звук — она вырвала из какой-то тетради лист. Послышалось быстрое царапанье ручки.        Шаги вернулись. Перед Кейтлин на парту упал листок в клетку, испещрённый размашистым, угловатым почерком.        «ВРЕМЕННОЕ РАЗРЕШЕНИЕ НА ПОСЕЩЕНИЕ "ГАДЮШНИКА"».        Рядом было нарисовано что-то, отдалённо напоминающее змеиную голову. Воткнув ручку прямо в центр этого «документа», Вай протянула её Кейтлин.        — Если будешь шастать без этого, Медарда взбесится. Она не любит посторонних. Заполняй, и я пойду.        Кейтлин взяла ручку.        — Что писать? — прошептала она.        — Что ты — это ты. Зачем тебе там быть. В какие дни. И что правила знаешь. — Вай перечисляла это, уже глядя в телефон, но одним глазом наблюдая за ней.        Кейтлин вывела: «Кейтлин Кирамман. Для тренировок. Пн, Ср, Пт. Правила изучила». И поставила подпись.        Вай забрала листок, пробежала глазами и коротко кивнула.        — Ну, вот и договорились. — она сложила «разрешение» вчетверо и сунула его в карман. — Это формальность. Так что приходи, когда захочется. Медарда не будет лаять.        Она снова полезла в карман, в этот раз нагрудный, и вытащила из него чупа-чупс в яркой кислотной обертке, подбросив его в сторону Кейтлин. Та машинально поймала.        — Чуть не забыла. Алекса просила передать. Говорит, ты их любишь.        Ее берцы, поскрипывая зашагали прочь, и когда она уже была у двери и взялась за ручку, она сказала, не оборачиваясь:        — С бумажкой ты, конечно, заморочилась не по-детски, — Вай покачала головой, с лёгкой усмешкой похлопав себя по карману. Ладонь задержалась на ткани, будто ощупывая скомканный лист сквозь джинсы. — В следующий раз просто скажи. Не надо растить из тараканов в голове доисторических монстров.        Её пальцы скользнули к выключателю, щелчок прозвучал негромко, но в тишине аудитории показался оглушительным. Резкий свет люминесцентных ламп ударил в глаза, заставив Кейтлин вздрогнуть и прищуриться. Когда она снова открыла их, в проёме двери уже никого не было.        Тишина, наступившая следом, на удивление, не была тяжелой. За окном уже спускались сумерки, окрашивая все вокруг в сизые, неуверенные тона.        Кейтлин сидела, глубоко вдыхая воздух, в котором всё ещё витал след Вай. Её взгляд упал на яркую обёртку чупа-чупса, одиноко лежащего на столе. Пальцы потянулись к нему, но дрожали так, что скользили по глянцевой бумаге, не в силах ухватиться. Она стиснула зубы, собрала волю в кулак — безуспешно. То ли силы действительно закончились после всего пережитого, то ли эти проклятые обёртки и правда поддавались только неукротимой энергии Алексы.        Сжав леденец в ладони, она опустила голову на парту. Холод дерева немного освежил разгорячённую кожу щеки. Она потянулась к телефону. Десять непрочитанных сообщений от Мэдди. Обычный вечер. Она провела пальцем по уведомлениям, откладывая их в сторону, даже не открывая.        Потом её палец сам нашёл чат с Алексой. Последнее сообщение, уже часовой давности, всё так же висело без ответа.        «Жди меня, я сейчас подойду!»        Кейтлин коснулась иконки микрофона. Палец замер. Она смотрела на дверь, за которой растворилось её внезапное спасение, и в горле встал тёплый, плотный ком. — Спасибо, — прошептала она так тихо, что микрофон едва ли мог уловить этот звук, полный трепета и облегчения.        Палец разжался. Сообщение улетело в тишину.        И тогда слёзы наконец хлынули: не от боли и не от привычной тоски, а от щемящего, невероятного чувства благодарности, что распирало грудь изнутри. За то, что её не бросили. За то, что за ней пришли — даже когда она сама изо всех сил отталкивала прочь.        Она плакала тихо, почти беззвучно, сжимая в ладони дурацкий чупа-чупс в яркой обёртке — крошечный акт чужой заботы. И позволяла этому облегчению, тёплому и незнакомому, медленно смывать недели накопленного страха, сомнений и тяжёлого, давящего одиночества.        Где-то в коридоре хлопнула дверь, но она даже не вздрогнула. Она просто плакала, чувствуя, как лёгкая дрожь проходит по всему телу, освобождая то, что так долго было зажато в тисках. И впервые за долгое время ей показалось, что она можно просто выдохнуть.