Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

В резиденции Аньдин-гуна, в саду Лу, весна была в самом разгаре. Цветы расцвели пышным цветом, наполняя воздух тонким ароматом. Утро было прохладным, лёгкий ветерок шелестел листьями, словно перешёптываясь с самой природой. Солнечный свет мягко освещал ухоженный сад, где растения казались особенно густыми, на листьях блестели капли ночной росы. Служанка в простых одеждах, скромно опустив глаза, осторожно несла бамбуковую корзину с белыми фарфоровыми вазами. В одной руке она держала длинную тростниковую трубку, которой тщательно собирала росу с каждого листа и цветка. Ночной дождь, будто благословение небес, придал росе нежный изумрудный оттенок. Каждая капля, отражая первые лучи солнца, сверкала, словно драгоценный камень. Этот прозрачный цвет, едва уловимый и необычайно чистый, был известен по всему миру. Его невозможно было купить за деньги — он был символом роскоши и мастерства, доступным лишь тем, кто мог позволить себе самые изысканные удовольствия. Для создания таких тканей собирали росу с листьев, кипятили, опускали в неё тончайший шёлк и томили на медленном огне семь дней. Так получалась одежда, будто сотканная из самого утра. Она сохраняла лёгкий аромат цветов и трав, а её светло-зелёный оттенок казался живым, меняясь в зависимости от освещения. Лишь в мягком климате южных краёв, где весна длится почти круглый год, а воздух пропитан ароматом жасмина и магнолий, могли родиться такие изысканные идеи. Ли Цунцзя питал безмерную любовь к небесно-изумрудному цвету, считая его единственным достойным своего высокого статуса. Однажды на день рождения императора ему подарили одеяние, окрашенное в этот удивительный оттенок. На его широких рукавах сотни мастеров изобразили изысканные узоры южных гор и рек, используя шёлковые нити, переливающиеся, как утренняя роса на солнце. Император пришёл в неописуемый восторг и торжественно нарёк ткань «Горы и реки», дабы увековечить её величие. Однако во всём императорском дворце не нашлось никого, кто мог бы по праву носить этот великолепный наряд. По совету Хань Сицзая император вызвал шестого принца из его уединения. «Всё же он член императорской семьи, — перешёптывались при дворе.— Неужели он будет вечно скрываться в горах, отказываясь от своей судьбы?» Ли Цунцзя вернулся. Придворные, поражённые его величием, застыли в немом восхищении. «Горы и реки» были торжественно преподнесены любимому сыну императора. Это решение не оспорил никто. «Горы... Реки...» — едва слышно протянул наследный принц Ли Хунцзи, с горечью наблюдая, как отцовские глаза сияют при виде младшего брата. Всё внимание, вся любовь отца... Теперь они безраздельно принадлежали Ли Цунцзя, оставляя наследного принца в тени забвения. «Наследный принц», — почтительно окликнул его Ли Цунцзя, склонившись в глубоком поклоне, его голос выдавал лишь формальную вежливость. Ли Хунцзи лишь махнул рукой и ушёл, не оборачиваясь, погружённый в свои мысли. Всего лишь одежда... Но в ней — целый мир, полный воспоминаний, чувств и тайн. С тех пор Аньдин-гун, хранитель императорской сокровищницы, больше не показывал миру ту самую парчу «гор и рек», будто она обрела новую жизнь в руках Ли Цунцзя. Сейчас в резиденции, зная пристрастие господина к небесно-изумрудному цвету, слуги ежедневно собирали утреннюю росу, чтобы сохранить её в маленьких фарфоровых сосудах. Каждая капля, казалось, хранила частичку души природы, готовясь перенести её в тот самый изумрудный оттенок.   Ли Цунцзя прогуливался по саду, наслаждаясь утренней прохладой, когда заметил, что его жена Эхуан вошла в сад Лу. Он последовал за ней. Личная служанка Лючжу ждала у бамбуковой изгороди с корзинкой, но самой Эхуан не было видно.   — Где госпожа?   — Она пошла любоваться розами, — ответила служанка.   Ли Цунцзя раздвинул свисающие ветви и увидел Эхуан. Наклонившись, она вдыхала аромат алой розы, чьи лепестки, будто сотканные из пламени, пылали под утренними лучами солнца. — Эхуан.   Она обернулась. Её муж. Её опора. Её небо. Выйдя замуж в восемнадцать лет, Эхуан обладала ослепительной, пышной красотой. Эта красота, лишенная какой-либо тени скромности, была подобна её любимому наряду для танца с золотой вышивкой: словно феникс, она танцевала с завораживающей грацией, которой можно было лишь поклоняться.  Ли Цунцзя мягко улыбнулся и потянулся к тростниковой трубке в её руках, но Эхуан ловко забрала её обратно.   — Я обещала собственноручно покрасить для тебя одежду. Осталось совсем немного, — сказала она, осторожно собирая росу с листа под розой, невольно прикусив губу от сосредоточенности. Небесно-изумрудный цвет, символ вечности и гармонии, противостоял алому пламени розы, символизировавшему жизнь и страсть. Ли Цунцзя уже собирался обнять её, как вдруг Эхуан вскрикнула и резко подняла руку, словно пытаясь защититься от невидимой опасности. Только тогда он заметил, что стебель розы был усеян шипами, она, вероятно, укололась.   — Ай! Это всё из-за тебя, — сказала она, глядя на него с притворным недовольством в своих прекрасных глазах. Она подняла руку и поднесла к его лицу. — Ты отвлёк меня, вот, смотри.   Ли Цунцзя рассмеялся, видя её нарочитую сердитость, и положил свою руку на её нежную ладонь.   — Ладно, ладно, я не должен был следовать за тобой. Больно?   — Немного поцарапала, не очень больно, — ответила она, медленно показывая выступившую каплю крови.   — Мне милее изумрудная роса небес, чем кровь на твоей одежде, — с улыбкой произнёс Ли Цунцзя, бережно приподнимая её руку. Он осторожно взял палец в рот, слизывая каплю крови, и, не отрывая взгляда, наблюдал, как её притворная досада тает в лучах лукавой нежности, играющей в глазах.   Эхуан мягко, но решительно оттолкнула его, чувствуя, как её щеки заливает румянец.    — Ну что ты... Тут же слуги, — слегка покраснев, прошептала она. Её красота, подобная пиону в огне, была невероятно яркой.   Ли Цунцзя обнял Эхуан, чувствуя, как её тело сначала напряглось, но затем расслабилось в его объятиях. Сад вокруг них казался ожившим: лёгкий ветерок перебирал листья, аромат роз наполнял воздух сладким благоуханием.  Вдали взлетел голубь. Человек в коричневых одеждах, воспользовавшись утренним временем, незаметно пробрался в угол сада Лу, чтобы передать сообщение. На обратном пути он случайно увидел эту сцену за деревом. Стояла тишина. Он скрывался в тени, его взгляд был холодным, но в глазах читалась буря чувств. Он видел их близость, их безмятежность, и это вызывало в нём странную боль — смесь зависти, сожаления и тревоги. Он услышал, как Ли Цунцзя сказал Эхуан:   — Сейчас я прикажу убрать все шипы с этих роз, хорошо?   Он вспомнил ту ночь за деревом в переулке, когда видел человека с едва заметным силуэтом, и теперь эта прекрасная рука, лежащая на золотом платье, вызывала в нём странную боль.   Эхуан, прижавшись к его груди, вспомнила что-то и спросила с недоумением:    — Тот человек в боковом дворе... Лючжу сказала, что он, кажется, с севера.   Ли Цунцзя промолчал.   — Он действительно твой старый друг?   — Да, не беспокойся.   — Может, я слишком мнительна, но несколько дней назад отец приходил и сказал, что в последнее время много всего происходит. Цунцзя, будь осторожен, — прошептала Эхуан, подняв голову и глядя на его по-прежнему спокойное лицо. Её голос дрогнул. — Отец беспокоится о тебе, но я знаю, что ты никогда ни с кем не станешь соперничать, тем более с наследным принцем. Но...   Ли Цунцзя мягко улыбнулся, стараясь утешить её.   — Наследный принц — мой родной брат, не волнуйся. Недавно двор уступил северянам большую территорию, к тому же ситуация на границе нестабильна. Отец беспокоится.  Эхуан больше не стала расспрашивать, только попросила его быть осторожным.   — Когда я был в резиденции Хань, упомянул, что ты всё ещё помнишь как танцевала Хунсю. Когда будет время, я снова приглашу её. В резиденции Хань поставили новый танец. Хунсю и несколько актрис уже пригласил наследный принц, они прибудут через несколько дней.   Услышав о танцах Хунсю, Эхуан словно забыла обо всех своих страхах. Её глаза засветились, как у ребёнка, который только что получил долгожданный подарок. Музыка и танцы всегда были её убежищем, действом, в котором она могла забыть обо всём на свете.   Проведя некоторое время с Эхуан, Ли Цунцзя ушёл один. Он приказал своему ближайшему слуге Пяопэну найти лекаря с севера. Объяснив, что старый друг не привык к южным лекарствам, он подчеркнул необходимость пригласить именно северного лекаря для осмотра.   Пяопэн вышел из резиденции, размышляя о том, что Аньдин-гун слишком добр. Как можно подобрать случайного человека на дороге и теперь так заботиться о нём, чтобы найти лекаря? Тот человек выглядел благородно, но в нём чувствовалась жёсткость, и он носил меч. Никто не осмеливался спросить, откуда он. Пяопэн пошёл по главной дороге к самой известной лекарне в Цзиньлине. Лекарь был приглашён и ушёл, не осмотрев никакого старого друга. Ли Цунцзя сам принял его.   Когда Ли Цунцзя вышел, его лицо оставалось бесстрастным, он велел Пяопэну проводить лекаря. Не успел Пяопэн расспросить, как Аньдин-гун снова велел ему найти слуг, чтобы убрать шипы с роз в саду Лу. Поскольку мысли хозяина были загадкой даже для самого близкого слуги, Пяопэн решил не задавать лишних вопросов и просто выполнять поручения. Однако госпожа вышла и остановила их, жалея цветы. В конце концов, Аньдин-гун приказал слугам аккуратно подрезать розы золотыми ножницами, чтобы успокоить Эхуан. После всех этих хлопот в поместье разразился шум и суета: казалось, маленький мир вокруг них начал трещать по швам.   В это время в тихом боковом дворе Чжао Куанъинь, стоя у окна, медленно развернул тонкий лист бумаги. На нём было только одно слово: «Убить». Почерк был сильным и уверенным, как характер самого Чжао Куанъиня, но на последнем штрихе перо замерло, словно его рука колебалась между решимостью и сомнением. Двор был укутан в полумрак. Тусклый свет пробивался сквозь деревянные ставни, отбрасывая длинные тени на пол. Воздух был тяжёлым, казалось сама природа затаила дыхание, наблюдая за тем, как Чжао Куанъинь пишет это роковое слово.   Чжао Куанъинь медленно провёл пальцем по слову «Убить», словно проверяя его вес. Каждый штрих кисти был подобен удару меча, разделяющего жизнь и смерть. Решение было принято, но сердце колебалось, будто тень сомнения всё ещё преследовала его. Он был человеком привыкшим к власти и решительности, но сейчас его рука дрогнула. Он знал, что это слово изменит всё — не только его судьбу, но и судьбы тех, кто был связан с этим приказом. Однако выбора не оставалось.   Лист бумаги казался таким хрупким, но слова, написанные на нём, были тяжелее свинца. Кисть, ещё мгновение назад послушная его воле, теперь словно противилась его решению, застыв на последнем штрихе. Он держал в руках лист бумаги, вспоминая Ли Цунцзя. Тот был окутан дымкой чайного пара, в одеяниях цвета небесной лазури. Его слова всё ещё звучали в голове: «Он мой старший брат». Его улыбка всё ещё была наполнена сожалением.   Ли Цунцзя не мог выиграть эту ставку — исход был предрешён с самого начала, казалось, сама судьба все решила за него. Он понимал его чувства, но Ли Хунцзи не понимал тонкостей любви и пренебрегал моралью. Винить было некого. Достичь успеха в Поднебесной всегда было непросто.   Чжао Куанъинь, глядя на пышно цветущие во дворе весенние цветы, поднял голову и закрыл окно. В узкой щели между створками он заметил человека в зелёных одеждах, который нёс что-то на шёлковой ткани, направляясь к саду Лу. Он тоже вышел. Слуги в саду Лу спокойно подрезали шипы на розах. Чжао Куанъинь направился прямо к Ли Цунцзя, оказавшись за искусственной горой, где слуги не сразу могли его заметить. Только тогда он увидел, что Ли Цунцзя держал на шёлковой ткани золотые ножницы с изящно выгравированными на них узорами.   Ли Цунцзя, заметив его, не проронил ни слова, сосредоточенно продолжая своё занятие. Внезапно шёлковая ткань была отброшена в сторону, а ножницы вырваны из его рук. Ему пришлось встать, но он увидел лишь Чжао Куанъиня, который, держа ножницы, усмехнулся, а затем быстро достал меч и одним движением, не задев лепестков, срезал цветок.   — Как насчёт этого? — спросил Чжао Куанъинь, явно не одобряя такие методы. Он играл с ножницами, словно проверяя их качество. — Золотые ножницы не могут быть острыми, неудивительно, что вы так медлительны. Сколько дней потребуется, чтобы обработать весь этот сад? — с этими словами он срезал другую ветку пиона. — Они всё же полезны, но смогут ли они ранить человека...   Сад Лу был полон жизни: пышные пионы и розы источали сладкий аромат, а лёгкий ветерок колыхал их лепестки. Но в этот момент их красота казалась хрупкой маской, скрывающей тёмные намерения тех, кто находился среди них.   — Верни мне ножницы, — голос Ли Цунцзя был по-прежнему спокоен, но чёток. — Кто разрешил тебе срезать их? Ты забыл, чья это усадьба?   Чжао Куанъинь увидел, как он с сожалением смотрит на срезанный цветок и покачал головой. В ярости он швырнул ножницы на землю и, приставив меч к шее Ли Цунцзя, прошептал:   — У тебя есть время жалеть цветы?   Ли Цунцзя даже не шелохнулся.    — Отдай мне цветок.   Он медленно раскрыл левую руку, где лежал повреждённый алый пион, сочащийся соком, словно кровоточащий от раны. Бледные пальцы Ли Цунцзя осторожно коснулись его, медленно поднимая с земли. Наконец, на его лице появилась тень печали.  — Эхуан только что напомнила мне беречь цветы. Она всегда заботится о таких мелочах. — Внезапно его взгляд стал твёрдым, и он прямо посмотрел на человека, угрожающего ему мечом. — Как думаешь, стоит ли мне позвать людей?   Чжао Куанъинь заметил, как кончики пальцев Ли Цунцзя окрасились в красный цвет, напоминающий следы крови на белоснежной ткани. Но Ли Цунцзя оставался таким же, как при первой встрече: спокойным, элегантным в своих одеждах цвета небесного изумруда. В его двухцветных зрачках отражалась тень меча. Впервые Чжао Куанъинь разглядел в их черноте гнев, но, к его удивлению, это было всего лишь из-за цветка. Если бы это был кто-то другой, он бы не поверил. Но в этот момент этот молчаливый мужчина, держащий цветок, задавал вопрос, искренне переживая за цветок. Тонкий аромат сандалового дерева, окутал их. — Ты не позовёшь людей. Этот вопрос такой же, как и в ту ночь, когда ты спас меня, — уверенно сказал Чжао Куанъинь. — Ты заботишься о жизнях людей, так же... — он сделал паузу, стараясь казаться равнодушным, — ...так же, как заботишься об этом цветке. Поэтому ты не похож на Ли Хунцзи.   Ли Цунцзя вздрогнул, словно услышал эхо давно забытой истории, которая внезапно вернулась, чтобы напомнить о себе. Прошло много времени с тех пор, как кто-то осмелился произнести это имя, но этот бесстрашный человек с севера сказал его вслух.    — Брат Хунцзи... — произнёс он тихо, словно каждое слово ранило его, и вдруг замолчал, подняв голову. — Я не похож на него. Он не позволил бы никому отобрать у него ножницы...   — Он также не стал бы рисковать жизнью ради цветка, — перебил Чжао Куанъинь, усиливая давление меча. — Ли Цунцзя, ты смешнее, чем я слышал в слухах, но ты также удивляешь меня больше, чем я ожидал. Ты заботишься о жизнях других, но никогда не заботишься о своей собственной.   Будто впервые услышав такое заключение, Ли Цунцзя лишь слегка улыбнулся, словно слова Чжао Куанъиня были лишь лёгким ветерком, который не мог поколебать его спокойствие.   — Ты сказал слишком много. На самом деле, убить меня проще, чем срезать шипы с этих цветов, ведь они хотя бы сопротивляются.   Чжао Куанъинь, разгневанный, схватил его за запястье и притянул к себе. Расстояние между ними сократилось настолько, что он мог почувствовать его дыхание, пропитанное ароматом сандала. Глядя в его двухцветные зрачки, он четко произнёс:   — Все в Поднебесной говорят, что ты ничего не понимаешь. Но на самом деле, Ли Цунцзя, ты понимаешь всё.   Ли Цунцзя, улыбаясь, промолчал: казалось, эта игра ему наскучила. Он понял, что не сможет вырваться из этой железной хватки, и, смирившись, сдался, будто принимая неизбежное. Со вздохом, он медленно склонил голову на плечо Чжао Куанъиня и чётко прошептал ему на ухо:   — Он велел тебе убить меня...   Чжао Куанъинь молчал, и Ли Цунцзя, размышляя вслух, продолжил говорить:    — После той ночи ты не спешил уйти, и я понял, что ты хочешь убить меня, чтобы завоевать его доверие... Но я не верю, что ты позволишь кому-то управлять собой.   — Наследный принц обещал мне славу и богатство. Как тебе такое объяснение?   Ли Цунцзя рассмеялся ему в ухо — смех был тихим, но полным скрытого значения. Он протянул руку и, словно играя, мягко отодвинул блестящее лезвие меча. Чжао Куанъинь, как загипнотизированный, смотрел на этого человека, который казался одновременно очаровательным и опасным. Его улыбка была лёгкой, как мазок акварели на шёлке, но его слова пронзили Чжао Куанъиня, как стрелы, попавшие точно в цель:    — Это точно не единственная причина. Ты гораздо умнее наследного принца.   Чжао Куанъинь убрал меч.   — Могу рассказать тебе. У меня есть брат, который много лет назад пропал. Он оказался в храме на севере города, и наследный принц тайно держит его в заложниках, чтобы шантажировать меня. Я помог ему устранить Ци-вана, и он пообещал отпустить моего брата, а также, если он взойдёт на престол, я получу высокий пост. На самом деле, император уже обращался к северной династии с предложением передать престол, но северный император не доверяет Ли Хунцзи. Его характер слишком жесток, и нет гарантии, что он продолжит подчиняться северу. Поэтому вопрос о престолонаследии ещё не решён, и сейчас для него главная угроза — это ты.   Цветы вокруг них, ничего не замечая, продолжали качаться на ветру. Лепестки роз, окутанные мягким светом, казались слишком хрупкими для такой жестокой беседы. Ли Цунцзя слегка прикрыл глаза, пытаясь отгородиться от мира на мгновение. — Так называемая угроза... всего лишь пара глаз, не более.   Он элегантно поднял руку, прикоснувшись к виску, чтобы сдержать накатившую волну раздражения и усталости. В этот момент его беспомощность была подобна аромату сандалового дерева — едва уловимой, но неизбежной. Чжао Куанъинь молча смотрел на него некоторое время, а затем внезапно сказал:    — Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя красивые запястья?   Когда Чжао Куанъинь произнёс эти слова, его взгляд задержался на тонких запястьях Ли Цунцзя. Это был не просто комплимент — это был намёк на его уязвимость, словно говорящий: «Ты прекрасен, но слишком хрупок для этого мира».   Ли Цунцзя уже собирался ответить, но увидел, что слуги, подрезающие шипы, приближаются к ним. Он махнул рукой и ушёл. Его одежда цвета небесного изумруда мягко колыхнулась и скрылась за искусственной горой, а его голос, словно остаточный след его присутствия, разлился в воздухе:   — Ни в коем случае не повредите лепестки.   Ли Цунцзя вернулся во внутренний двор и тихо закрыл дверь. Эхуан уже ушла смотреть на танцы, в зале Чжаохуа остался только он один. Он достал тот самый флакон. Лекарь, которого он пригласил утром, был с севера, и теперь он знал всё, что хотел выяснить. Зал Чжаохуа был погружён в полумрак, лишь слабый свет пробивался сквозь шёлковые занавеси. Воздух был наполнен едва уловимым ароматом сандалового дерева, который смешивался с холодной атмосферой предстоящих решений.   — «Проникающий в кости» — яд, созданный странствующими мудрецами с границ, широко распространённый в холодных регионах. Он обладает крайне холодной природой, и для его хранения необходимо использовать сосуд из северного ледяного нефрита, чтобы сохранить его токсичность. Кроме того, он идеально растворяется в вине «Цинхуань», которое часто пьют южные знатные особы. Вино обладает охлаждающим эффектом, и если в нём есть яд, то чаша из сандалового дерева может нейтрализовать его. Однако нужно быть осторожным: если яда нет, то смесь сандалового дерева и сока цветов, содержащегося в вине, становится смертельным ядом. Обычно никто не пьёт из сандаловых чаш, так как их аромат может испортить вкус вина, поэтому такие случаи редки.   Ли Цунцзянь знал, что теперь каждый его шаг требует осторожности, ведь одна ошибка могла стоить ему всего. Неудивительно, что даже флакон казался ледяным на ощупь, словно его холод проникал сквозь кожу прямо в душу. Он держал его в руках, погружённый в размышления, когда за окном вдруг раздался тихий голос служанки:    — Приветствую, Аньдин-гун. Господин Хань назначил встречу с Хунсю через три дня и просит узнать, удобно ли это для вашей резиденции?   — Очень хорошо. Передайте мои наилучшие пожелания господину Ханю и моей супруге. Надеюсь, она уже знает о предстоящей встрече.   Март, сезон цветения. Весенний ветер, как кисть художника, снова окрасил южные берега в сочный зелёный цвет. За окном шёл дождь, капли падали на ветви ивы, заставляя девушку на вышивальной башне закрыть окно. Лавки с шелками спешно убрали ткани внутрь, в мгновение ока улицы наполнились бумажными зонтиками. Южный ветер вдохновлял складывать стихи, и винная лавка снова ожила. Это была поистине очаровательная сцена.   Пока весенний ветер играл с каплями дождя, окрашивая мир в яркие оттенки зелени, Ли Цунцзя был погружён в свои мысли, словно находился в ином мире — мире холодных решений и скрытых опасностей.   Стражи, патрулирующие улицы, только что получили передышку, когда один из них, воспользовавшись моментом, незаметно сбежал на улицу и поспешил к самой известной лавке шелков «Ваньци». Пробегая, он вызвал смех у продавщицы фруктов:   — А-Шуй, ты снова сбежал на свидание с красавицей?   Человек по имени А-Шуй, будто мальчишка, убегавший от наказания, быстро обернулся, приложив палец к губам, но его жест «тише» только вызвал ещё больше смеха у продавщицы. Он продолжил свой путь, чуть не столкнувшись с девушкой под зонтиком, которая возмущённо воскликнула:   — Смотри, куда бежишь!   Продавщица смеялась всё громче, размахивая руками и с удовольствием пересказывая соседям эту историю:   — Этот парень живёт в том переулке. Его мать рано овдовела, и мы вместе торговали на рынке. У неё только один сын, и хотя он много лет учился, так и не смог получить должность. Мать одна не справлялась, и он устроился на работу в ямэнь. Говорят, в этом году он снова будет сдавать экзамены. Думаю, ему лучше оставить эту затею.   Несколько уличных торговцев, услышав это, с удовольствием посмотрели в его сторону.    — Старик Чжан вчера говорил, что хочет вырезать какой-то иероглиф на двери. Может, попросим А-Шуя написать его — пусть почувствует себя великим поэтом!    Снова раздался смех.   А-Шуй пробежал две улицы и, увидев, как красное платье скрылось в «Ваньци», обрадовался и спрятался за ивой напротив, притворяясь, что разговаривает с хозяином чайной. Однако его взгляд не отрывался от происходящего на другой стороне улицы. Хунсю, Хунсю… Это имя звучало как шёпот весеннего ветра, наполненного ароматом цветущих слив.   Он, погружённый в свои мысли, глупо улыбался, пока работник чайной не вылил на него ведро воды, окатив с головы до ног и превратив его в мокрое пятно. Все ждали, что он рассердится, но он стоял неподвижно, будто в трансе. Он был безнадёжен, приходя сюда каждые несколько дней, чтобы украдкой смотреть на Хунсю. Только когда красный силуэт снова поднял зонтик, он заметил, что сам полностью промок.   *** Примечание переводчика. Чжоу Эхуан — историческая личность, талантливая поэтесса и жена Ли Юя. Она умерла до падения Южной Тан, оставив после себя лишь воспоминания и строки стихов, которые стали символом утраченного рая.   Чжао Куанъинь — основатель династии Сун, завоевавший Южную Тан.   *** Примечание переводчика. Этот отрывок биографии Ли Юя (李煜, 937–978), последнего правителя династии Южная Тан, который также известен как один из величайших поэтов китайской классической литературы. Текст передаёт трагедию Ли Юя, который, потеряв трон и любимую, находит утешение лишь в поэзии и музыке, превращая боль в бессмертные стихи.    Мелодия «Радужные одежды» снова звучит, пронизывая всё вокруг своей тоскливой красотой.   Ли Юй сидел у окна, глядя на луну, что плыла над разрушенными стенами Цзанъани. Его пальцы едва касались струн гуциня, словно боясь разбудить инструмент, но музыка упорно не желала рождаться. Вместо неё в голове звучали слова Чжоу Эхуан: «Горы и реки пали, но песни остаются... Разве это не твоя месть, Юй?»   Он закрыл глаза. Перед ним вставали образы: Чжао Куанъинь, смеющийся, как он топчет трон Южной Тан, Чжоу Вэй, плачущая в павильоне лотосов, кровь на белом шёлке, когда её сердце разорвалось от позора. А ещё — она, Чжоу Эхуан, танцующая в последний раз, пока павильоны не охватило пламя.   «Жёлтый источник глубок, — прошептал он, — но моя ненависть глубже».   И тогда он заиграл. Струны гуциня запели, словно пробудились от долгого сна, и в их звуках отразилось всё: падение царства, слёзы возлюбленной, горький дым пожарищ. Это была не мелодия — крик души, что эхом разносился над руинами, заставляя даже победителей вздрогнуть.  *** «Жёлтый источник» (黄泉) — в китайской мифологии подземное царство мёртвых.