Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Хунсю шла по улице, за ней следовала юная служанка, несущая несколько отрезов шёлка. Выйдя из лавки, она заметила знакомую фигуру под деревом напротив. В душе она слегка упрекнула его за банальность, но, подумав, решила продолжить путь к винной лавке, делая вид, что ничего не произошло. «Надо успеть заказать вино», — подумала она. Хунсю была известна не только своими умелыми руками — она была любимой певицей резиденции Хань Сицзая, славилась своим прекрасным голосом и выразительными глазами феникса, способными очаровать кого угодно. Говорили, что на одном из ночных пиров в доме Хань её танец покорил самого наследного принца. Хань Сицзай, близкий друг принца, часто приглашал её в свою резиденцию, и теперь она стала частой гостьей в обоих домах — и в резиденции Хань, и во дворце принца. Однако история Хунсю началась совсем иначе. Она была из бедной семьи, и в юности её продали в танцевальную школу. Благодаря своему уму, таланту и несгибаемой воле ей удалось пробиться в резиденцию Хань, там её искусство быстро стало предметом восхищения. Это вызывало зависть у её бывших подруг, которые остались в тени. Недавно наследный принц, поражённый её искусством подачи вина, доверил ей особую привилегию: закупать и подавать благородное вино, которое пили знатные особы. Это вино ценилось на вес золота и требовало исключительного обращения, чтобы его дух не был осквернён прикосновением простолюдинов. Для Хунсю это стало ещё одним подтверждением её высокого положения, хотя она никогда не забывала, какую цену заплатила за свой успех. Каждые пару дней, если выдавалась свободная минута, она выходила за новыми тканями. Сегодня, заказав материал для нового танцевального наряда, она направлялась в винную лавку, как вдруг снова увидела А-Шуя. Она знала его с тех пор, как сама была бедной девочкой из переулка Цуйлю. Хунсю медленно шла вперёд, собираясь свернуть на северную дорогу, но её взгляд невольно скользнул к узкому переулку на юге. Дождь лил не переставая, крупные капли стучали по камням дороги, отражаясь в лужах, словно тысячи крошечных зеркал. Воздух был пропитан сыростью, даже шум рынка казался приглушённым, будто дождь поглощал все звуки. Переулок напротив, где она когда-то жила, теперь выглядел ещё мрачнее — его тёмные очертания растворялись в серой мгле, поглощая всё вокруг. Она ненавидела этот переулок — бедный, унизительный, лишённый солнечного света. Если кто-то узнавал, что ты из переулка Цуйлю, то даже в мире развлечений тебя считали ниже других. Сжав губы, она посмотрела на север, где под дождём сверкала золотая вывеска самой знаменитой винной лавки «Шэндинлоу», написанная рукой императора. Зачем ей стоять здесь и предаваться воспоминаниям? Сделав шаг на север, она уже жила совсем другой жизнью. Она больше не была той бедной девочкой из переулка. Теперь в её руках было богатство, и один кувшин вина, который она покупала, мог обеспечить жизнь всем жителям того переулка. И ещё… ещё были гордые пряди волос того благородного человека, его глубокие глаза после вина, молчаливые, но полные смысла. Она думала, что в её мыслях есть только он — наследный принц, решительный и величественный. Внезапно, без всякой причины, в её памяти всплыл другой человек — с похожими чертами лица, но совершенно другим духом. Сейчас, среди этого дождя и шума рынка, её память словно играла с ней злую шутку. Перед глазами всплывало лицо, которое она старалась забыть. С двухцветными зрачками, с запахом сандалового дерева… Почему она вспоминает его сейчас? Она не хотела этого, но воспоминания настигали её, как холодный ветер. Казалось, прошлое протянуло свои щупальца, чтобы утянуть её обратно в те времена, от которых она так долго бежала. Испугавшись своих мыслей, она тряхнула головой, отгоняя наваждение. Оглянувшись, она увидела, что переулок всё ещё там, но она была далеко от него. Слегка покачав головой, она повернула на север. Но не успела сделать и шага, как услышала знакомый голос: — Хун-эр. Это имя сразу же вернуло её в прошлое. Она замерла, не желая оборачиваться и сделала вид, что никого не замечает. Её шаги стали быстрее, а руки под широкими рукавами сжались в кулаки. Она знала, что не должна оборачиваться, но что-то внутри не давало ей покоя. — А-Шуй, ты сегодня свободен? Может, прогуляемся? У меня дела, не буду задерживаться, — произнесла она, ускоряя шаг и подзывая служанку. Слова прозвучали холодно, почти равнодушно, но в её глазах мелькнуло что-то, чего она сама не могла объяснить: может, вина, может, страх. — Э-э… — замялся А-Шуй, колеблясь, но, собравшись с духом, продолжил: — Вино… вино, что ты дала на днях… Спасибо… Я… — Его голос становился всё тише. Хунсю, раздражённая, резко обернулась: — А-Шуй, тише! Кругом люди, что они подумают? А-Шуй растерялся ещё больше, бормоча извинения, но, увидев, что Хунсю снова собирается уйти, в отчаянии схватил её за рукав. — Отпусти! — прошипела она, в смущении отталкивая его. Увидев, что служанка наблюдает за ними, она приказала: — Иди в «Шэндинлоу» и жди меня там. Я скоро приду. Когда служанка скрылась из виду, Хунсю отвела А-Шуя в тихий уголок. Молчание затягивалось, он не решался заговорить первым. Наконец, она нарушила тишину: — Тебе снова не хватает вина? — Если есть что сказать, говори. — Нет… Я… — Я просто хотел поблагодарить тебя… И ещё… Работа в канцелярии у меня идёт хорошо, мама тоже велела тебя поблагодарить… И ещё… — Как тётя Фань? — голос Хунсю дрогнул, когда она вспомнила мать А-Шуя. Та женщина, всегда одетая в серое, с вечно покрасневшими от холода руками, в детстве часто шила ей пёстрые платья из обрезков ткани, которые ей отдавали хозяева. Она помнила, как тётя Фань, несмотря на бедность, находила время учить её хорошим манерам. Будь она из знатной семьи, она бы жила в достатке, но судьба распорядилась иначе — она стирала и штопала одежды для других. Когда Хунсю подросла, она узнала, что тётя Фань когда-то была образованной барышней, но её семья обеднела, и она оказалась в таком положении. Неудивительно, что, несмотря на бедность, она всегда настаивала на том, чтобы А-Шуй учился. — Мама — хорошо. Она часто вспоминает тебя. — Тётя Фань всегда относилась ко мне как к дочери, я ей очень благодарна, но… — Хунсю вдруг заметила мокрые штаны А-Шуя, с которых капала вода, и, наконец, твёрдо сказала: — А-Шуй, я больше не та Хун-эр из переулка Цуйлю. Не ищи меня больше, это неудобно. В тринадцать лет она попала в певческую школу, а в семнадцать — в резиденцию Хань. Знакомые говорили, что эта девчонка с глазами феникса взлетела на вершину, но на самом деле она была всего лишь певицей, и только она знала, какова её жизнь на самом деле. А-Шуй хотел что-то сказать, но, опустив взгляд на свои грязные штаны, проглотил слова. Дождь продолжал моросить, холодные капли стекали по его лицу, смешиваясь с солёной влагой слёз, которые он не мог позволить себе пролить. Перед ним стояла женщина в красном шёлке, её наряд переливался в свете лавок, словно она была частью другого мира. Её зонтик, ярко-красный, как цветок среди пепла, лишь подчёркивал его жалкое положение — грязные штаны, рваные ботинки, опущенные глаза. Между ними был всего лишь зонтик, но эта преграда казалась непреодолимой, как будто две разных вселенных столкнулись здесь, на этой мокрой улице. Слова, которые он хотел сказать, застряли у него в горле, как камень, слишком тяжёлый, чтобы его проглотить. Он всё ещё помнил. Зимы на юге не были такими суровыми, как на севере, но холод всё равно пробирал до костей. Восьмилетняя Хун-эр, закончив стирку, с покрасневшими руками упорно продолжала писать иероглифы. Из соседнего дома доносились крики её матери, но она лишь тихо отвечала: «А-Шуй сказал, что сегодня я должна хорошо выучить эти иероглифы». Её мать ругалась: «А-Шуй, А-Шуй… Ты, девчонка, позволяешь ему учить тебя, а он сам всё мечтает о каком-то чине. Думаю, и в следующей жизни он его не получит…» Тогда она ещё не понимала, как непредсказуема жизнь. Она завидовала, слушая, как он читает книги, и мечтала, что однажды станет такой же, как он. Она не понимала, чем он отличался от других жителей переулка, но его взгляд проникал прямо в сердце. Остальные — тётя Чжан у входа в переулок, дядя Дун, который всё время слонялся без дела, и многие другие — вызывали у неё страх. Они были воплощением бедности и болезней, страха, который проникал в кости из-за голода и лишений. Только А-Шуй не пугал её. Она боялась, что всю жизнь проведёт в этом мире лишений, пока не станет такой же, как они, потеряв весь свет в своей жизни. Она думала, что он станет её светом. Она искренне верила в это, когда была ещё наивной девочкой, глядя, как он пишет и читает стихи. Но теперь перед ней стоял мужчина, который давно не следил за собой из-за пьянства, с неопрятной бородой и мокрыми от грязи штанами. Он говорил, что сдаст экзамены и получит чин, но прошло столько лет, и он дошёл до того, что нуждался в её помощи. Как она могла сравнивать его с наследным принцем? Даже если она сама была всего лишь одним цветком среди тысяч, который привлёк внимание на короткий момент — кто вспомнит о ней, когда сезон пройдёт? — Мне правда нужно идти, — она повернулась, чтобы уйти, но он схватил её за рукав. — Я… Я в этом году точно сдам экзамены, правда, Хун-эр, поверь мне. Не ходи больше на эти занятия, они того не стоят… — Что значит «не стоят»? — она вырвала руку, запачканную грязью. — Я не хочу возвращаться в тот переулок, я даже не хочу слышать это название, понимаешь? — её голос был холодным и злым. — Я достигла лучшего, чего может добиться певица. Будь то резиденция Хань или дворец принца, они всегда будут недосягаемы для тебя. А-Шуй из переулка Цуйлю, цени свою работу в канцелярии, не создавай проблем. По крайней мере, ты ещё нужен тёте Фань. Не… — она замолчала на мгновение, — не мечтай о несбыточном. Чины не для всех. Она ушла, не оглядываясь, без колебаний. Ярко-красный зонтик удалялся в сторону «Шэндинлоу». Его красный цвет растворялся в серой мгле дождя, оставляя после себя лишь тень воспоминаний. А-Шуй застыл на месте. Она всё ещё помнила, как он говорил, что получит чин, чтобы она больше не мёрзла, чтобы она носила шёлковые платья и растирала тушь для него при свете свечей. Если она помнила, значит, ещё есть во что верить. Он промок, но всё же хотел видеть её. Он тихо следовал за ней, как делал много раз, просто чтобы посмотреть на неё издалека. Дождь продолжал идти, скрывая его фигуру в туманной дымке, словно стараясь стереть последние следы их общего прошлого. Хунсю закончила с заказом вина, но её руки всё ещё слегка дрожали. Она вспомнила указания наследного принца и, стараясь сохранять спокойствие, попрощалась с хозяином винной лавки. Однако в её душе всё ещё бушевали сомнения, и она даже начала бояться, что вино действительно доставят во дворец наследного принца. В ту ночь, под тёплым пологом, глаза Ли Хунцзи по-прежнему были пугающе ясными. Его низкий голос звучал зловеще: — Чжао Куанъинь случайно потерял «Циньгу», но ему удалось проникнуть в дом Аньдин-гуна. Теперь тебе придётся, под предлогом сопровождения Эхуан, попасть в дом гуна и подмешать это в вино. Он найдёт способ, чтобы шестой брат… — Эти слова были произнесены легко, но в них не оставалось места для возражений. Он взял её за руку, мягко успокаивая: — Хунсю, твои руки действительно прекрасны, но, если бы только твои запястья… — Он не договорил, лишь покачал головой. Она понимала, что он думал о том, чья красота затмевала всё, о том, с кем ей не сравниться. Ли Хунцзи лукаво улыбнулся: — После этого дела я буду иметь все шансы на успех. В будущем, — его голос стал ещё тише, — ты станешь наложницей императора, тебе больше не придётся петь и танцевать для других, не придётся унижаться. Скрытый смысл был ясен: если всё получится, она получит награду, но если что-то пойдёт не так, и дело раскроется, вся вина ляжет на неё. Прикусив губу, она ничего не ответила, лишь улыбнулась с особой грацией, её глаза феникса сверкали: — Принц, не беспокойтесь, Хунсю справится. — Это удовлетворило Ли Хунцзи, и он обнял её. «Что тут такого?» — пыталась успокоить себя Хунсю, протянув руку, чтобы проверить, перестал ли дождь. В конце концов, она уже давно вхожа в дома знати, и интриги для неё не в новинку. Она думала — стало бы ей легче, если бы отравленное вино предназначалось не Ли Цунцзя? Но эта мысль пугала её ещё больше. Когда она начала об этом задумываться? Всё, что обещал принц, было тем, к чему она стремилась. И если говорить о благодарности, то наследный принц был для неё важнее. Почему же теперь её одолевают сомнения? Из-за тех нескольких встреч? Или из-за того, что он был непоколебим, как сандаловое дерево? В глубине души она восхищалась такими людьми — теми, кто, казалось, был выше мирских забот, кто достигал того, о чём другие могли только мечтать. Судьба или люди — всё равно, кто-то всегда оказывался ближе, а кто-то —дальше. Те, кому доставалась милость, могли спокойно пить чай, а те, кому не везло, должны были бороться до конца, чтобы подняться выше. Она была умной женщиной и понимала это, но не могла отказаться от своих амбиций. Она боялась. Боялась голода и тьмы переулка Цуйлю, боялась закончить, как её мать и другие, умерев в безвестности. Холодный взгляд её матери, умершей на рассвете, когда Хунсю было тринадцать, заставил её поклясться, что она никогда не повторит её судьбу. Неважно, какой ценой, она хотела роскошных одежд и восхищённых взглядов, даже если это была всего лишь маска. Оно того стоило. Люди живут ради желаний, ради высоких целей, как Ли Хунцзи, который хотел трон, или А-Шуй, который мечтал о чине. Но тот человек, одетый в цвета небесного изумруда, казалось, ничего не хотел. Она ненавидела таких людей, но в то же время не могла выкинуть его из сердца. Ли Цунцзя, который имел всё по праву, существовал по праву, был выше мирской суеты. Даже его запястья вызывали тоску у такого человека, как наследный принц. Её мысли сменяли друг друга, не находя выхода. В конце концов она сдалась — сделав этот шаг, пути назад уже не было. Одна чаша вина — и Ли Цунцзя исчезнет из этого мира. Всё просто. Как… как с Ци-ваном. А-Шуй робко следовал за Хунсю, и люди на рынке, хоть и прикрывали рты, не могли сдержать смешки. Даже служанка Хунсю время от времени оглядывалась на него, не в силах сдержать улыбку. Никто не слышал, чтобы у новой фаворитки Хунсю было какое-то прошлое, но этот человек действительно выглядел жалко. Неудивительно, что красавица отвернулась от старых чувств с такой решительностью. Дождь прекратился, и Хунсю сложила зонтик. А-Шуй издалека наблюдал, как она изящно складывает бумажный зонтик, поднимает голову и, как ни в чём не бывало, продолжает путь. Всё та же Хунсю, ничего не изменилось. Только этот красный цвет резал ему глаза, а её глаза феникса больше не были такими чистыми, как в детстве. Он предпочёл бы видеть ту Хун-эр из переулка, в платье из лоскутков. Тогда она была для него единственной в мире. Но она никогда не оглядывалась назад. Она сама опустила себя, предпочитая смотреть на других снизу вверх, вместо того чтобы поверить, что каждый когда-то был единственным в своём роде. *** Примечание переводчика. Циньгу (琴姑). Это словосочетание можно перевести как «девушка цинь» или «гриотка цинь» и оно относится к женщинам в древнем Китае, которые были обучены играть на музыкальном инструменте цинь (琴). Циньгу — это женщины, обученные игре на цине, а также другим искусствам, таким как пение, танцы и поэзия. Они могли быть: — Придворными исполнительницами: Выступали перед знатными господами, императорами и их гостями на пирах и празднествах. — Гриотками высшего уровня: Работали в чайных домах или других местах, где собирались образованные люди. Их искусство высоко ценилось. — Мастерицами искусства: Некоторые «циньгу» достигали славы благодаря своему таланту и становились известными в обществе. *** Ли Юй, последний император династии Южная Тан, известен своими лирическими стихами, пропитанными меланхолией и размышлениями о потерянной власти, красоте и быстротечности жизни. Его творчество часто обращается к образам цветов, воды и ветра, которые символизируют хрупкость человеческой жизни и неизбежность перемен. Одно из его знаменитых произведений — «Юшуй ляо» («Вода течёт»)*, где он пишет о том, как всё в мире подчиняется времени и судьбе. Название «Кто хозяин цветов, падающих на ветру?» напрямую перекликается с этим настроением: — Цветы, падающие на ветру, символизируют красоту, которая ускользает, не подвластная никому. — Вопрос «кто хозяин?» подчёркивает бессилие человека перед судьбой и природой. *** «Юшуй ляо» (Вода течёт) Вода течёт, вода уходит, Утекают дни минувшие, как сны. Луна светит, но не та, что прежде, Свет её холоден, как моё сердце. Цветы опадают, ветер гонит их прочь, Красота мира исчезает, как дым. Я стою один, среди теней ночи, И вспоминаю то, что уже не вернуть. *** 1. Вода как символ времени и потери Вода, которая течёт, символизирует неумолимое течение времени и невозможность вернуть прошлое. Ли Юй часто использует этот образ для отражения своей тоски по былому величию и безвозвратности утраченного. 2. Луна как символ ностальгии Луна часто появляется в его стихах как напоминание о доме, который он потерял. Она освещает его одиночество и подчёркивает контраст между прошлым и настоящим. 3. Цветы как символ красоты и быстротечности Цветы, которые расцветают и увядают, сравниваются с жизнью человека. Их красота недолговечна, как и власть, богатство или радость. 4. Меланхолия и бессилие Ли Юй выражает чувство безысходности и бессилия перед судьбой. Он понимает, что его положение неизменно, и всё, что ему остаётся, — это наблюдать за тем, как жизнь утекает, словно вода.