Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Хунсю направлялась обратно к дворцу Ли Хунцзи, чтобы сообщить о выполнении заказа на вино. Но по дороге её мысли невольно вернулись к переулку Цуйлю — встрече с А-Шуем, и это пробудило в ней тревогу. Она решила сначала заглянуть в поместье Хань, чтобы немного отдохнуть в своих покоях и прийти в себя. Однако едва она прибыла, как узнала неожиданное распоряжение: Хань Сицзай велел немедленно привести её к себе в рабочий зал, как только она вернётся, независимо от времени. Она предполагала, что, как обычно, ей придётся зажечь особый аромат перед входом. Подойдя к рабочему залу, она заметила, что во дворе не было ни души — слуги и служанки были отпущены. В тишине она услышала низкий, полный гнева голос: «Как в Цзиньлине может не найтись…?» Она уже хотела постучать, но тут же поняла, что сейчас это будет неуместно. Хозяин, видимо, не ожидал её раннего возвращения, и, судя по всему, у него были гости. Она решила подождать, когда вдруг заметила тёмную фигуру, скользящую мимо. От неожиданности сердце её дрогнуло, но она быстро пришла в себя. Ведь Хань Сицзай семь лет был наставником наследного принца, и многие из его личных стражей были тайно наняты и обучены им самим. Наличие его людей здесь не должно было удивлять. Тем не менее сердце её всё ещё колотилось быстрее обычного. С улыбкой, которая казалась ей самой немного вымученной, она вошла в кабинет и увидела строгую фигуру Хань Сицзая. Она вспомнила, как недавно ночью он стоял так же — прямой, величественный, словно статуя, высеченная из камня. Она не осмелилась подслушивать, но понимала, что это вряд ли сулило что-то хорошее. Она поклонилась и встала у стола, опустив голову, будто её взгляд мог случайно выдать её мысли. Хань Сицзай не обернулся, лишь спросил: — Позже ты отправишься во дворец наследного принца? — Да, господин. — ответила она, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. — Он, кажется, действительно привязался к тебе. Из всех моих людей он выбрал именно тебя. — Хунсю недостойна, я лишь пою и танцую на пирах, — произнесла она, скрывая внутреннее напряжение за маской скромности. Его волосы, уже с проседью, были аккуратно уложены. Хань Сицзай, известный своей любовью к удовольствиям, каждый вечер устраивал шумные пиры. Ходили слухи, что в его доме было более сотни наложниц, и хотя это было преувеличением, но в этом была доля правды. Именно он когда-то дал ей это имя — Хунсю, «добавляющая аромат». С её глазами феникса и умелыми руками она теперь привлекла внимание наследного принца. Обычно она не придавала бы значения его словам, но сегодня, с её тревожным состоянием, она не осмелилась говорить больше. Её пальцы нервно теребили край платья, но она заставила себя расслабиться, чтобы не выдать своих чувств. Хань Сицзай вдруг рассмеялся, повернулся и взял её за руку, как на пиру: — Я не ошибся в тебе, Хунсю, ты действительно добавляешь аромат. Она не осмеливалась задавать вопросы о делах наследного принца и Хань Сицзая, но знала, что, хотя Хань Сицзай сейчас занимал пост министра, он был на стороне принца. Однако в последнее время он всё чаще выражал несогласие с методами наследного принца, направленными на укрепление своей власти. После инцидента с Ци-ваном Хань Сицзай стал реже появляться на публике, и принц тоже перестал часто посещать его поместье. Её острый ум быстро сообразил, что можно говорить, а что нет. Если Хань Сицзай испытывал её, значит, у него были лишь подозрения, а не уверенность в том, что она действует по приказу наследного принца. Но даже эта мысль вызывала у неё дрожь. Она знала, что одна ошибка может стоить ей всего. — Хунсю, может, сегодня зажжёшь для меня «Пурпурный нан»? Нет, вчера император подарил мне отличные сандаловые благовония. Пойди, принеси их и зажги. Сказав это, Хань Сицзай взял книгу с полки и начал читать. Услышав о сандаловых благовониях, Хунсю замерла. — Хорошо, господин, — произнесла она, стараясь, чтобы её голос звучал спокойно. Она поспешила за благовониями, по пути пройдя через галерею, где когда-то столкнулась с Ли Цунцзя. Днём всё выглядело совсем иначе, чем тёмной ночью. Тогда, в темноте, она едва различала его силуэт, но его аромат — этот едва уловимый сандал — заполнил её память. Той ночью, какие цветы падали? Рукава цвета небесного изумруда, лёгкий ветерок, несущий едва уловимый аромат сандала, который невозможно забыть. Она помнила, как случайно наступила на лепестки, и они хрустнули под её ногами, словно предупреждая её о чём-то. Взгляд её скользил по ветвям, тянущимся к галерее, и она невольно вспомнила тот спокойный силуэт. Его глаза, глубокие и притягательные, с двухцветными зрачками, казались единственной нитью, связывающей его с этим миром, удерживая от побега. Воспоминания окутали её, словно мягкий аромат сандала, наполняя душу тихой теплотой и лёгкой грустью... В его покоях всегда царила тишина, и лишь спокойная улыбка сопровождала его, но прикоснуться к нему так и не представлялось возможным. Ей тоже было непонятно, почему наследный принц воспринимал этого человека как угрозу. Возможно, всё упиралось в сложные интриги императорской семьи — там всегда можно найти повод для подозрений. Они были слишком разными. Ли Хунцзи всегда желал слишком многого. Она принесла благовония, и покои наполнились ароматом. Хань Сицзай, казалось, разговаривал сам с собой: — Сандаловое дерево. Его корни нуждаются в опоре на другие деревья. Поэтому никто не может обойтись без чего-то, и никто не может всё бросить. У каждого есть свои привязанности. Хунсю не знала, что ответить, и он махнул рукой, отпуская её. — Когда вечером пойдёшь во дворец наследного принца, передай ему, что старик заболел и лекарь велел ему отдохнуть несколько дней. Я не смогу прийти. — Хорошо, господин. Вернувшись в свои покои, она села за цинь и заиграла тихую мелодию: «Волны, как тысячи слоёв снега, Персики и сливы молчат, но весна уже здесь. Кувшин вина, удочка в руке — Сколько таких, как я, на свете? Весенний ветер, лодка, Леска и крючок. Цветы на берегу, вино в чаше — Свобода в бескрайних волнах». Свобода. Но кто в этом мире по-настоящему достоин её? Она вспомнила, как тот человек однажды сказал, что уйдёт в горы, чтобы обрести свободу. Некоторое время его действительно не было видно, но разве бескрайние просторы волн могут противостоять силе императорского указа? В итоге он всё равно остался пленником этой сети, частью нескончаемого сна, сотканного судьбами императорской семьи. Хунсю тихо вздохнула, и её изящные пальцы слегка коснулись струн. «Цветы усеивали берег, в чаше искрилось вино.» Её голос, мягкий и проникновенный, уносился вместе с ветром, пронизывая облака и скользя меж деревьев. После дождя Цзиньлин предстал во всей своей красе. Возле нефритовых сооружений кружили голуби в беззвучном полёте — кому принадлежит тот дом, к которому они стремятся? Они оставляли в воздухе лёгкий шлейф песни и белых перьев. В то же время мужчина в скромных одеждах стоял у окна. За окном ещё царил свет дня, но он уже зажёг свечу на столе. Одним ловким движением руки он стряхнул пепел — очередное секретное послание обратилось в прах. Всего несколько дней. Аромат почти угас. *** — Сегодня вечером в поместье состоится пир. Господин Аньдин-гун отправил меня пригласить вас, господин Чжао, — произнёс голос за дверью после тихого стука. Чжао Куанъинь отворил дверь, но не впустил Лючжу внутрь. Она осталась на пороге, испытывая смутную обиду. Всем в поместье было известно, что она служит лично госпоже Эхуан, и её всегда встречали с почтением. Однако этот господин Чжао из бокового двора оставался загадкой. Он явно не принадлежал к числу давних друзей гуна. Несмотря на простое происхождение, его гордый взгляд и уверенность выдавали человека, который никогда ни перед кем не склонит голову. Отношение самого Аньдин-гуна к нему тоже вызывало недоумение: он позволял Чжао свободно приходить и уходить, не задавая лишних вопросов, но это вовсе не походило на обычную дружбу. — Где сейчас Аньдин-гун? — спросил Чжао Куанъинь, не глядя на Лючжу. — Господин только что ушёл, вероятно, в «Шэндинлоу» на встречу с друзьями, — ответила она, пытаясь скрыть раздражение. Чжао Куанъинь слегка усмехнулся, словно владел тайной, недоступной её пониманию. Коротким жестом дав понять, что разговор завершён, он закрыл дверь. Ему не терпелось увидеть его. Чжао Куанъиню вдруг захотелось увидеть те места, где когда-то побывал Ли Цунцзя. Его занимал вопрос: как человек, выросший в туманной дымке Цзяннани, смог обрести такую непоколебимую внутреннюю силу? Он прикрыл глаза, будто пытаясь мысленно воссоздать этот мир. Весенний Цзиньлин был покрыт ковром летящих лепестков, казалось, сама природа скорбела о чём-то, что так и осталось невысказанным. В эту неспокойную эпоху мужчины горели жаждой действий, но их амбиции часто разбивались о реальность. Чжао Куанъинь привык к кровопролитным боям и запутанным интригам. Он всегда сохранял бдительность, однако всё изменилось, когда он встретил Ли Цунцзя. По множеству причин той ночью он был обязан убить его. Но когда он увидел, как этот человек, чей облик, говорят, напоминал императорский, с серьёзностью рассуждает о ценности жизни и о своём старшем брате, Чжао Куанъинь внезапно решил поставить на Ли Цунцзя. Он поставил на мир, на человеческую природу. На то, действительно ли старший брат решится убить его. Давно он не встречал таких людей. Ему было просто любопытно, только и всего. Если бы этот изысканный образ исчез, стал бы мир от этого беднее? Чжао Куанъинь всегда ненавидел слово «потеря». Он считал, что настоящему мужчине не подобает испытывать сожаления. Но в этот раз в его сердце закралась мысль, словно едва заметная трещина пролегла по его прежде непоколебимой уверенности. В действительности он тоже делал ставку — на себя и на будущее этой страны в смутное время. Впрочем, существовали определённые сложности — те самые люди в чёрном. Чжао Куанъинь сменил одежду и, с лёгкой иронией взглянув на своё отражение в медном зеркале, отметил, что в тёмном халате действительно стал похож на благородного господина. Когда он облачился в пышные южные одежды, то ощутил, как его облик смягчился, будто новое обличье стало маской, скрывающей его истинную сущность. Взяв в руки бумажный веер, он приобрёл вид настоящего учёного. Он невесело рассмеялся, и в этом смехе прозвучала едва уловимая горечь. После этого он покинул дом, направляясь к знаменитой винной лавке «Шэндинлоу». Он предполагал, что самая известная винная лавка окажется такой же шумной и помпезной, как и другие подобные места, которые он встречал ранее. Однако, подойдя ко входу, он осознал, что совершенно не разбирается в предпочтениях местных ценителей прекрасного. Резные перила из красного дерева, утончённые очертания крыш — и ни малейшего намёка на золото или нефрит. Единственным признаком высокого статуса заведения была табличка с надписью, выполненной собственноручно императором. Это место дышало покоем, словно оно было навеки погружено в живописные пейзажи Цзяннани. Мягкая атмосфера создавала ощущение, будто время здесь замедлило свой бег. Неудивительно, что знать особенно ценила этот уголок умиротворения. Чжао Куанъинь переступил порог. Никто не вышел его встретить. Спустя некоторое время по деревянной лестнице спустился человек в одежде учёного. Он поклонился, раскрыв веер. Чжао Куанъинь понимал, что подобный жест — обычная вежливость среди образованных людей, и ответил тем же. Однако его взгляд оставался проницательным, казалось, он стремился разглядеть истинное лицо за безупречной маской собеседника. Он задумчиво стоял, не зная местных обычаев, когда человек, не произнося ни слова, жестом указал ему следовать за собой наверх. Чжао Куанъинь послушно двинулся за ним. Внутри здания раздавались звуки музыки, однако их источник оставался загадкой. Узкая деревянная лестница вела на верхний этаж, где мелодия струн становилась всё более отчётливой, казалось, каждый шаг приближал его к чему-то важному и неизбежному. Подняв взгляд, он заметил дверь из сандалового дерева. Лёгкий аромат, исходящий от неё, заставил его сердце сжаться, будто пробудив давно забытое воспоминание. Осмотревшись, он понял, что на этом этаже находилась лишь одна комната. Изнутри доносился тихий мужской голос, напевающий мелодию: «Как мимолётный сон, я возвращаюсь, Ищу следы прошлого, но люди изменились. Небеса велят, чтобы желания и судьба расходились. Лунный свет над прудом уходит, как вода, Цветы у башни томятся под косыми лучами солнца. Поднимаясь, я не жалею о мокрой одежде». Чжао Куанъинь почувствовал замешательство. Обернувшись, он понял, что человек, который привёл его сюда, бесшумно исчез, оставив его одного перед дверью. Мелодия струн звучала волшебно, а голос, доносящийся изнутри, казался одновременно знакомым и далёким, будто отголосок из прошлого. Наконец он постучал. Музыка продолжала играть, и в ответ из-за двери донеслось тихое, почти игривое хихиканье, похожее на безмолвное приглашение. Не раздумывая ни мгновения, Чжао Куанъинь толкнул дверь. В тот самый момент, когда он переступил порог, прозвучали слова: «Небеса велят, чтобы желания и судьба расходились». Строка из собственного стихотворения эхом застряла в горле, будто он сам отказывался его произносить. Ли Цунцзя сидел на мягком коврике у лежанки, внешне расслабленный, но с безупречно прямой спиной — знак того, что даже в покое он сохраняет внутреннюю собранность. Услышав шаги, он обернулся к двери. Увидев вошедшего, он впервые за всё время явно выдал своё удивление. Он не ожидал этого. — Ты... — Ли Цунцзя замешкался, не зная, как правильно сформулировать вопрос, но всё же решился: — почему это ты?.. — А разве ты ждал не меня? — Чжао Куанъинь сразу всё понял. Сюда мог прийти только особенный человек. Вероятно, Ли Цунцзя ожидал кого-то важного, чья личность должна была оставаться в тайне. Именно поэтому он отдал распоряжение проводить любого, кто появится в это время, прямо наверх. Теперь становилось ясно, почему они не встретили никого по пути. Кто бы мог подумать, что случай приведёт его сюда именно сегодня. — Ты... — Ли Цунцзя тоже начал понимать. Подняв руку, он отодвинул балдахин и бросил взгляд вниз, затем повернулся и внимательно окинул Чжао Куанъиня взглядом. Его лицо снова приобрело привычное спокойствие. — Господин Чжао, редко доводится видеть тебя в таком изысканном наряде. Ты пришёл сюда послушать музыку или попробовать «Цинхуань»? На низком столике рядом стоял маленький зелёный кувшин с тонкой глазурью и две белые фарфоровые чаши, украшенные изображением пионов. В воздухе витал лёгкий аромат цветущего жасмина, смешанный с терпкими нотами дорогого вина. Чжао Куанъинь, будучи северянином, привык пить вино из больших чаш, и это зрелище невольно вызвало у него улыбку. Но затем он вспомнил о цене этого вина — оно стоило как золото. Конечно, у него были свои особенности… Чжао Куанъинь задумался, его лицо внезапно стало серьёзным. Заметив, что Ли Цунцзя всё ещё наблюдает за ним, он очнулся и с улыбкой произнёс: — «Шэндинлоу» — действительно редкое место. Хотя оно оказалось не таким, как я себе представлял, встреча с Аньдин-гуном стала для меня полной неожиданностью. — Если у тебя есть дела, давай обсудим их, когда я вернусь домой. У меня назначена встреча, и я не могу задерживаться, — Ли Цунцзя больше не смотрел на него. Он взял шёлковый платок и начал аккуратно протирать старый цинь. Было заметно, что инструмент долгое время не использовался. Чжао Куанъинь не разбирался в музыке, но даже ему необычное звучание циня показалось удивительным. Он осмотрел покои, затем взял чашу с «Цинхуань» и сделал глоток, явно не собираясь уходить. С удовлетворением Чжао Куанъинь отметил, что движения Ли Цунцзя, вытирающего пыль с циня, стали менее уверенными, а его глаза с двухцветными зрачками потемнели ещё сильнее. Именно таков был Ли Цунцзя — уже в их первую встречу Чжао Куанъинь обратил внимание на глубину его взгляда. Лицо всегда оставалось бесстрастным, но если внутри он испытывал волнение, его глаза темнели, словно чернила. Чжао Куанъинь неожиданно нашёл это забавным. Наконец-то в нём проявилось что-то по-настоящему человеческое. Не скованный условностями, Чжао Куанъинь уселся рядом с Ли Цунцзя. — Господин Чжао, кажется, у тебя много свободного времени. Не знаешь, известно ли людям принца, где ты находишься? — Ли Цунцзя по-прежнему избегал его взгляда, но его намёк на то, чтобы гость ушёл, был очевиден. — Ты до сих пор думаешь, что наследный принц собирается убить меня? — Ли Цунцзя промолчал. Чжао Куанъинь продолжил: — Разве ты не веришь в человечность? В то, что жизнь каждого имеет ценность? Пальцы Ли Цунцзя замерли на струнах циня. Одна из них явно отличалась от остальных — светлее, будто её недавно заменили. — Её заменили? — Чжао Куанъинь тоже обратил внимание на эту деталь. Человек в одеждах цвета небесного изумруда молчал, погружённый в воспоминания, но в конце концов лишь слегка покачал головой. — Разве тот, кого ты ждёшь, всё ещё не пришёл? Давай выпьем и поговорим, — произнёс Чжао Куанъинь, заметив странное выражение на лице Ли Цунцзя. Ему хотелось узнать больше. — Какая история связана с этой струной? Его интересовало, какую историю мог бы рассказать этот мягкий и утончённый мужчина. Она наверняка была совершенно иной, чем его собственные приключения в пустынях и на севере. Всё шло своим чередом. Чжао Куанъинь никогда не верил в судьбу, но после того дня он вдруг начал осознавать, что некоторые вещи неизбежны. Например, пересечение двух судеб или одинаковое стремление сделать ставку на что-то большее. Ночной дождь окрасил небо в оттенки воды, его капли медленно стекали по оконным стёклам, словно слёзы, оплакивающие уходящий день. На семейном пиру Эхуан сидела одна, окруженная лишь светом лампы и с чашей вина. Её лицо, озарённое мягким сиянием, было задумчивым, а в глазах читалась глубокая тоска, будто она знала: этот вечер станет последним островком покоя перед надвигающейся бурей. *** Название «Южная страна в разгаре весны»: ассоциируется через его знаменитое стихотворение «Юй Мэй Жэнь» (Прекрасная играющая дама), где Ли Юй описывает весеннюю природу и свои чувства. Когда весна цветёт в садах, И павильоны тонут в снах, Я вижу: солнце уж зашло, А я всё пью — и всё светло. Напрасно служит мне луна Своим холодным, бледным светом — Не разогнать моей весны, Моей печали бесконечной. Вино и музыка молчат, И свечи догорают сами. Как жадно ночь глядит в окно! А я всё пью... А ты где, лето? *** 春花秋月何时了？往事知多少！ 小楼昨夜又东风，故国不堪回首月明中。 雕栏玉砌应犹在，只是朱颜改。 问君能有几多愁？恰似一江春水向东流。 *** Из «У Е Ти»: «Весна в саду — а я в плену, Как прежде, цветут персики. Только сегодняшний день не мой, А был когда-то...» Весна часто символизирует расцвет и процветание, но также может предвещать увядание — это связано с судьбой самого Ли Юя и его государства.