Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Ли Цунцзя с интересом разглядывал человека, сидящего рядом. Чжао Куанъинь предстал перед ним в неожиданном облике — изысканном, словно под стать учёному мужу. Тем не менее, эта внешняя утончённость не могла скрыть стальной решимости, пылавшей в его глазах под густыми бровями. Именно такой дух всегда оставался для Ли Цунцзя недосягаемым — абсолютная уверенность и внутренняя мощь. У Чжао Куанъиня имелись свои цели, возможно, не менее грандиозные, чем у самого наследного принца. Его амбиции могли оказаться настолько масштабными, что простым людям даже трудно представить их истинный размах. Но они были разными. Сердце наследного принца для Ли Цунцзя всегда оставалось загадкой, полной тайн и скрытых намерений. Чжао Куанъинь, напротив, казался человеком, который точно знал, чего хочет, и умел контролировать всё вокруг. Иногда Ли Цунцзя ловил себя на том, что завидует этой силе характера, этому умению быть решительным. Но в глубине души он чувствовал, что за этой внешней уверенностью скрывается что-то ещё — возможно, тень одиночества, которую Чжао Куанъинь тщательно маскировал. Он позволил себе улыбнуться, размышляя об этом. Они ждали уже давно, но тот, кого они ждали, так и не появился. Может быть... стоит просто насладиться моментом? Выпить вина, поговорить по душам? Ведь тот человек, о котором шла речь, говорил, что шестой брат должен быть свободным, жить без оков и наслаждаться жизнью. К тому же, провести время за вином и музыкой с Чжао Куанъинем в таком изысканном месте само по себе было интересно. Ли Цунцзя больше не пытался торопить события. Он слегка откинулся на спинку лежанки, одной рукой поддерживая голову, а другой взяв чашу. Его голос прозвучал мягко, почти задумчиво: — Ты хочешь узнать историю циня или струн? Чжао Куанъинь усмехнулся, придавая своему голосу игривую дерзость: — А если я скажу, что хочу услышать обе истории? Ли Цунцзя сделал глоток вина, его взгляд стал чуть более отстранённым, словно он уже погружался в свои воспоминания: — Этот цинь зовётся «Звенящий источник». Он замолчал на мгновение, давая имени повиснуть в воздухе, прежде чем продолжить свой рассказ. Все они были частью одной игры. Круговорот событий, подобно цветам и ивам, колыхавшимся на ветру, казался лишь тонкой завесой, скрывающей истинные намерения каждого из них. За пределами покоев шумели улицы, где жизнь текла своим чередом, но здесь, внутри, время будто замедлилось, позволяя каждому заглянуть вглубь себя. Они понимали друг друга слишком хорошо, казалось каждый из них был отражением другого в искажённом зеркале судьбы. И всё же между ними оставалась невидимая пропасть, которую никто из них не решался пересечь. Ли Цунцзя запечатал этот цинь, когда ему было чуть больше десяти лет. Теперь, спустя годы, он достал его снова, но никогда не думал, что первую мелодию на нем услышит именно Чжао Куанъинь. Возможно, это была судьба. Когда история закончилась, у двери по-прежнему никого не было. Тот, кого они ждали, так и не пришёл. Ли Цунцзя глубоко вздохнул, его плечи чуть заметно опустились, а голос стал почти шёпотом, будто он боялся потревожить тишину покоев: — Я ждал наследного принца. Мы договорились встретиться здесь, чтобы обсудить важное дело. Но он так и не пришёл… Возможно, судьба решила иначе. Чжао Куанъинь никогда не задумывался, что между ними когда-то были такие близкие отношения. Неудивительно, что, когда он спросил Ли Цунцзя, тот ответил «старший брат» так естественно. В обычной семье это было бы нормой, но здесь... всё было иначе. Чжао Куанъинь тоже почувствовал, как холодная тень грусти медленно опускается на его сердце. Он вспомнил те времена, когда всё казалось проще, а слова вроде «убийство» ещё не отравляли их жизнь своим тяжёлым следом. Кто первым забыл о той струне, что некогда связывала их прошлое? Ответа не было, только тишина и воспоминания, которые невозможно стереть. Ли Цунцзя посмотрел на него, пытаясь прочитать его мысли: — А твоя история? Взаимность — это основа дружбы. Чжао Куанъинь рассмеялся, но в его смехе слышалось облегчение. — Ха-ха, дружба? Он тоже улыбнулся, мягко и с теплотой. В полумраке деревянных покоев едва заметно тлели благовония, наполняя пространство запахом сандала, должно быть, любимым ароматом Ли Цунцзя. Легкий дым поднимался вверх, извиваясь причудливыми узорами, прежде чем раствориться в воздухе и выскользнуть за окно, словно увлекая за собой все заботы и тревоги. За окном кипела жизнь: слышались шаги прохожих, далёкий шум рынка и голоса, которые то и дело перекрывали друг друга. Однако внутри этих стен витала удивительная тишина, настолько глубокая, что казалась почти волшебной. Чжао Куанъинь небрежно убрал складной веер за пазуху. Может быть, стоит на время забыть обо всём? Двое людей на высокой башне, оставив внизу мирскую суету, будто отделились от реальности. Мужчина с густыми бровями встал, взял чашу вина и начал неторопливо расхаживать по комнате. Его чёрные одежды слегка развевались, как тени, отражавшие его внутреннее беспокойство. Его история была не столь изысканной, как у Ли Цунцзя, но она открывала другую картину. Его отец был генералом северной армии, и потому он с детства научился ездить верхом и метко стрелять из лука. У него был младший брат по имени Чжао Гуанъи, с которым они разлучились в детстве. Несколько лет назад, следуя за армией, чтобы завоевать место под солнцем и осуществить свои амбиции, он внезапно узнал новости о Чжао Гуанъи. Оказалось, что в те времена хаоса и войн младшего брата унёс с собой монах, который вырастил его в храме. После долгих скитаний он оказался на юге. Чжао Куанъинь был вне себя от радости. После стольких лет разлуки, когда он уже почти смирился с мыслью, что никогда больше не увидит Чжао Гуанъи, судьба подарила ему эту встречу. Теперь они снова были вместе, и их объединяла не только кровь, но и общая мечта о великих свершениях. Есть люди, в чьих жилах течёт бурлящая кровь. Их амбиции подобны реке, которая не знает покоя, пока не достигнет океана. Они никогда не удовлетворятся малым, не смогут наслаждаться богатством, подаренным другими. Для них важно не просто обладать, а завоёвывать. Именно в это время Чжао Куанъинь решил проникнуть в Южную Тан. Наследный принц Ли Хунцзи, узнав о его способностях, предложил ему богатство и славу в обмен на выполнение одного задания. Однако, зная, что Чжао Куанъинь не из тех, кто довольствуется малым, наследный принц также тайно выяснил, где находится его брат. Чжао Гуанъи жил в храме Андун на севере Цзиньлина. Ли Хунцзи установил строгий контроль над храмом, используя это как рычаг давления. Ли Хунцзи встретился с «северным» гостем в тёмных покоях. Два человека, внешне похожие друг на друга, но совершенно разные внутри. В глазах Ли Хунцзи горел нетерпеливый огонь. Чжао Куанъинь позволил себе внутреннюю усмешку. Перед ним был наследный принц, но он не вызывал у него ни уважения, ни страха. Методы Ли Хунцзи казались скорее безумными, чем умными. Его жестокость была настолько очевидной, что граничила с комичностью. Злоба — это не то же самое, что амбиции, и его планы были далеко не самыми мудрыми способами достижения целей. Ли Хунцзи приказал ему отравить Ци-вана, полагая, что это останется незамеченным. Но для тех, кто видел ясно, амбиции наследного принца давно перестали быть секретом. Если Чжао Куанъинь выполнит задание, всё будет хорошо. Если нет, его брат окажется в смертельной опасности. — Так почему ты смеёшься надо мной? Ты тоже продолжаешь верить в человеческую природу, — спокойно произнёс Ли Цунцзя, когда история подошла к концу. За окном уже сгущались сумерки, окутывая покои мягким полумраком. — Я? — Чжао Куанъинь, казалось, не ожидал такой реакции. Его шаги замедлились, и он задумался. — Я готов поставить на сердце моего брата. А ты разве не ставишь на жизнь своего? — Ли Цунцзя сделал ещё один глоток вина, его голос оставался ровным, почти безмятежным. Прозрачное вино в белой фарфоровой чаше напоминало человека перед ним: тонкие очертания, едва уловимый аромат сандала, который медленно проникал в сердце. Некоторые истории оставляют неизгладимый след, и эта была одной из них. Чжао Куанъинь впервые потерял дар речи. Его брови слегка нахмурились, взгляд стал задумчивым, казалось он пытался разгадать загадку. Мысли путались, как ветви деревьев в бурю. Он не верил в так называемые чувства Ли Хунцзи, но на каком основании он сам мог позволить себе не верить? Южная Тан, балансирующая на грани краха, только что потерпела поражение и была вынуждена уступить четырнадцать округов Хуайнань северу, став вассалом и выплачивая дань. Стоило ли Чжао Куанъиню рисковать ради этого? Пустые обещания богатства и славы — этот маленький пруд никогда не станет его миром. Ли Цунцзя понимал это слишком хорошо. Он определённо не был человеком, который удовлетворился бы просто богатством и славой. Его амбиции были куда глубже, чем мог предположить кто-либо. Слегка приподнявшись с места, Ли Цунцзя протянул руку и аккуратно отодвинул край занавеса. Вечерний ветер проник через оконную решётку, растрепав несколько прядей его волос. Он улыбнулся, стоя у окна: «Чжао Куанъинь, ты, как и я, всё ещё веришь в человеческую природу в этом хаотичном мире». Его рука всё ещё оставалась на занавесе, и её изящество казалось почти магическим. Порой ему казалось, что Ли Цунцзя обладает способностью очаровывать людей, словно его присутствие само по себе было заклинанием. В тот момент дыхание Чжао Куанъиня на мгновение остановилось, будто само время замерло, позволяя каждому шороху, каждому вздоху ветра обрести особый смысл. Сумерки сгущались, пустая башня возвышалась над землёй, а кто-то стоял у окна и улыбался, говоря с уверенностью. Его фигура, окутанная мягкой дымкой южного дождя и освещённая тёплым светом, внезапно заставила Чжао Куанъиня испугаться, что он действительно растворится в воздухе, унесённый ветром. — Может, стоит вернуться? Сандаловые благовония в углу покоев догорели, но почему их аромат всё ещё витал в воздухе, пытаясь удержать последние моменты этого вечера? Чжао Куанъинь, потеряв самообладание, бросился вперёд и схватил его за запястье. Ли Цунцзя был слегка ошеломлён, его рука замерла, позволяя другому держать её, казалось, он не видел в этом жесте ничего необычного. Память возвращала их в ту ночь, когда расстояние между ними сократилось настолько, что они могли слышать дыхание друг друга, в тот момент, казалось, весь мир исчез, оставив только их двоих. Аромат сандала лёгкими волнами обдувал их лица, а двухцветные зрачки Ли Цунцзя отражались в его глазах, приобретая почти мистический оттенок, скрывая в себе тайны вселенной. Чжао Куанъинь пристально смотрел в его глаза, чувствуя, как сердце бьётся чаще. Эта невероятная красота, это сочетание хрупкости и силы действительно покорило его. Он понимал, что больше не может отвести взгляд. В тот момент всё за окном стало мутным и неясным, растворяясь в тумане, а в его сердце воцарилась кристальная ясность. Он даже засомневался, видит ли он себя через эти двухцветные зрачки в ином свете, как будто его собственная душа отражалась в них. Человек, облачённый в одежду цвета небесного изумруда, лежал на лежанке, а он нависал над ним на расстоянии всего в цунь. С намеренной резкостью Чжао Куанъинь выхватил веер из-за пазухи, и с силой воткнул его в деревянную раму, всего в нескольких сантиметрах от лица Ли Цунцзя. Ли Цунцзя лишь на мгновение удивился, но быстро вернулся к своему обычному спокойствию. Он тихо прошептал: «Луна в руках, ветер в сердце». Он не боялся? «Веером тоже можно убить», — это было предупреждение. Ли Цунцзя едва заметно покачал головой, будто отвечая не столько собеседнику, сколько самому себе. Прошло много времени, и, видя, что тот не собирается отстраниться, он вдруг заговорил: — Ты... Но не успел он закончить, как внезапное движение заставило его замереть — чьи-то руки закрыли его глаза, погружая в кромешную тьму. Он опирался одной рукой на спинку лежанки, а другую крепко держал Чжао Куанъинь, так что теперь он был полностью обездвижен, застыв в темноте. Руки, закрывавшие его глаза, были тёплыми и слегка влажными, словно их обладатель нервничал или был взволнован. В голове Ли Цунцзя пронеслось множество мыслей. В шестнадцать лет он многое понял о жизни. Он вспомнил карпов в пруду, которые боролись с течением, не желая подчиняться судьбе. Разве сам он не был таким же? Он видел, как амбиции некоторых людей невозможно скрыть, даже прикладывая все усилия. Но, несмотря ни на что, он продолжал верить в дружбу, связанную той самой струной. Он верил, что Ли Хунцзи, о котором говорил наставник Хань, действительно когда-то считал его самым близким младшим братом. Хотя теперь всё изменилось. Он упрямо цеплялся за эту мысль: даже когда их пути разошлись — один стал наследным принцем, другой Аньдин-гуном, — они всё ещё могли делить чашу вина и петь старые песни, как будто юношеские амбиции остались далеко позади, растворившись в прошлом. Если другие так сильно чего-то желают, пусть берут это. Он считал, что у него больше нет иллюзий. Но в этот день, когда мир вокруг исчез, и он ничего не мог видеть, Ли Цунцзя вдруг осознал, что есть ещё много вещей, которые он хотел бы увидеть. Ему захотелось взглянуть на них ещё раз, словно каждая деталь мира стала важной и значимой. Впервые в сердце Ли Цунцзя зародилась странная мысль: «Интересно, сможет ли этот дерзкий, никому не подчиняющийся Чжао Куанъинь однажды получить то, чего так жаждет?» Возможно, это было то, чего Ли Хунцзи никогда не смог бы достичь. И, быть может, именно это... Чжао Куанъинь замер, глядя на человека под собой, который вдруг улыбнулся. Он не видел его глаз — только слегка дрогнувшие уголки губ, безмолвные, но красноречивые. Сила, с которой он сжимал запястье Ли Цунцзя, вновь возросла, будто он хотел убедиться, что тот не исчезнет. Очевидно, он почувствовал, как Ли Цунцзя нахмурился. Наконец, Ли Цунцзя слегка приоткрыл губы, чтобы что-то сказать, но Чжао Куанъинь не дал ему закончить. Возможно, это было действие вина — лёгкое опьянение, размытое восприятие реальности. В следующую секунду он поцеловал его. Лёгкие одежды цвета изумруда облегали его хрупкую фигуру, а его дыхание, казавшееся почти невесомым, проникало в самое сердце, как далёкие горы, скрытые в утренней дымке, или небо и вода, сливающиеся в единое целое. Каждое движение Ли Цунцзя напоминало шёпот ветра — неуловимый, но забыть невозможно. Единственная капля росы в бесконечном хаосе мира. Если он улыбался, ты не мог не покориться. Если он поднимал руку, ты готов был пасть перед ним. Особенно его манера играть на цине с закрытыми глазами. Всё, что попадало в поле зрения, становилось картиной, не нуждающейся в украшениях. Сердце человека иногда действительно легко поддаётся очарованию. Чжао Куанъинь тоже закрыл глаза, чувствуя, как сердце бьётся чаще, пытаясь вырваться из груди. В этот момент он понял, что больше не может контролировать ни свои чувства, ни ситуацию. Он ожидал, что Ли Цунцзя начнёт сопротивляться или тут же позовёт стражу. Он был готов к последствиям. Но Ли Цунцзя лишь слегка дрогнул и не сделал ни единого движения. Пока Чжао Куанъинь не оторвался от его губ. Он убрал руку с его глаз и медленно отпустил запястье. Человек в светло-изумрудных одеждах по-прежнему улыбался, как будто ничего необычного не произошло. Его голос прозвучал мягко, почти безмятежно: — Чжао Куанъинь, ты тоже сошёл с ума. Чжао Куанъинь громко рассмеялся, возвращаясь к своему обычному дерзкому состоянию. Однако он наклонился ближе и прошептал ему на ухо: «Вы все здесь сумасшедшие. Все люди этого южного государства». Видя, что Ли Цунцзя молчит, он продолжил с едва скрываемой насмешкой: — Вы живёте в иллюзорном великолепии умирающей династии Тан, не в силах пробудиться от этого сна. Вы считаете себя его хозяевами, но это лишь пустая иллюзия. Его смех становился всё более дерзким, будто он наконец разрушил чужой навязчивый кошмар. Его рука легла на шею Ли Цунцзя, но тот даже не дёрнулся, казалось он с самого начала принял всё как должное. Это безразличие разозлило Чжао Куанъиня. «Что за игру он ведёт? Почему не сопротивляется?» — Ли Цунцзя, — произнёс он его имя медленно, с необычайной серьёзностью, словно каждое слово имело вес. — Ты тоже живёшь в мечтах! Факты уже доказали, что порванная струна не может быть восстановлена. Ты и Ли Хунцзи — вы больше не те беззаботные люди, которые могли наслаждаться ветром и звуками циня. Он хотел продолжить, но внезапно замолчал, как будто услышал какой-то отдалённый звук. Ли Цунцзя попытался приподняться, однако Чжао Куанъинь мягко, но решительно прижал его обратно, и тот сдался, почти полностью лёжа на лежанке. Чжао Куанъинь молчал некоторое время, затем снова посмотрел на него и улыбнулся: — Ты думаешь, что всё отпустил. Но задумывался ли ты, что это отпускание основано на том, что ты всё ещё хочешь знать, убьёт ли тебя Ли Хунцзи? Ли Цунцзя опустил взгляд, его голос стал чуть тише: — Я не сомневаюсь в его амбициях. Я просто хочу знать, помнит ли он ту струну. Если он действительно понимает меня, то знает, что я не стремлюсь с ним соперничать. Чжао Куанъинь пристально смотрел на него. Ли Цунцзя всё ещё казался немного опечаленным. Он не был богом, в конце концов, он тоже переживал. Слегка нахмуренные брови заставили Чжао Куанъиня внезапно почувствовать себя неуверенно: — Ты... ты уже проиграл. — Ты тоже проиграл, — ответил Ли Цунцзя с лёгкой, почти невесомой улыбкой. — С того момента, как ты открыл мне свою душу, рассказав свою историю, ты позволил себе быть уязвимым. И это сделало нас равными. Ты готов убивать ради своих амбиций и жизни, но ты всё ещё заботишься о своём брате. Значит, у тебя тоже есть чувства. На улице зажглись фонари, их свет мягко просачивался сквозь окно. В покоях воцарился полумрак. Его рука всё ещё лежала на шее Ли Цунцзя, и Чжао Куанъинь почувствовал, как дрогнуло его горло. Худые очертания его фигуры были хорошо различимы. Ли Цунцзя равнодушно повернул голову, взглянул на небо за окном и вдруг осознал, что человек, которого он ждал, так и не пришёл. Он закрыл глаза, словно принимая эту реальность. — Ли Хунцзи так и не пришёл, — спокойно произнёс Ли Цунцзя, и его голос прозвучал на удивление легко, он давно смирился с этим фактом. Чжао Куанъинь не удивился. Было очевидно, что Ли Цунцзя действительно ждал наследного принца. Когда он снова открыл глаза, мир перед ним остался прежним — полный суеты и мерцающих огней. А человек перед ним, с густыми бровями, в свете, падающем за ним, казался размытым силуэтом. Ли Цунцзя встал и оттолкнул его. Чжао Куанъинь не сделал ни единого движения, чтобы удержать его, и тот медленно отошёл от лежанки. Он подошёл к столу, чтобы налить себе вина, но, прежде чем выпить, обернулся и посмотрел на Чжао Куанъиня, всё ещё сидящего на лежанке. — Ты пьян. — Если будешь продолжать пить, то скоро окажешься в том же состоянии. Впервые Ли Цунцзя рассмеялся от души. Его смех был заразительным, громким, освобождающим. Он поднял руку, взмахнул рукавом и поднял чашу, приглашая его: — Может, напьёмся? Выражение его лица изменилось — казалось, он наконец сбросил с себя тяжкий груз, полностью отпустив все заботы. Он выпил чашу залпом, не моргнув глазом, и снова наполнил её. Впервые он казался менее сдержанным, более свободным. Это был необычный Ли Цунцзя. И снова это можно было назвать очарованием. Чжао Куанъинь тоже встал, одной рукой взял кувшин с вином, а другой обнял Ли Цунцзя за талию и резко потянул его к себе. Тот не успел среагировать, и его буквально подняли в воздух. Они оба сошли с ума? Чжао Куанъинь вылетел с ним через окно, и они оказались на самой вершине высокой башни, сидя на черепице. Ли Цунцзя, увидев, где они находятся, даже не удивился. Он опустил взгляд на чашу в своей руке — ни капли не пролилось. Он улыбнулся ещё шире: — Вот это мастерство. Полулежа на Чжао Куанъине, он запрокинул голову и выпил вино залпом, отдавая дань этому редкому моменту беззаботности. Чжао Куанъинь тоже рассмеялся, чувствуя, как веселье наполняет его сердце. Он снова наполнил чашу Ли Цунцзя, он хотел разделить с ним не только вино, но и этот миг, который казался почти магическим. Он наблюдал, как тот подносит чашу к губам, но внезапно выхватил её, схватил его за запястье и, приложив усилие, выпил вино сам. Ли Цунцзя отстранился, слегка нахмурившись: — Это не поступок благородного мужчины. Но в ответ получил лишь лукавую улыбку. На самой вершине башни Шэндин, где черепица встречалась с небом, их силуэты — один в чёрных одеждах, другой в одеждах цвета небесного изумруда — растворялись в ночи. Внизу, под башней, жизнь текла своим чередом, а здесь, наверху, казалось, что время замерло, оставив лишь их двоих и бесконечное звёздное небо. Женщина в красном платье ехала в неприметном паланкине во дворец наследного принца. Подняв взгляд к горизонту, можно было различить бесконечную гряду гор, окутанную золотым сиянием дворцовых крыш, мерцающих в ночи. На фоне городской суеты чётко выделялись тёмные силуэты стен императорского дворца, как будто очерченные невидимой рукой. Вокруг горели огни, освещая город, но, к сожалению, никто из тех, кто был внизу, не мог увидеть эту мимолётную красоту — две фигуры на вершине башни, растворяющиеся в ночи. Их смех, их беззаботность — всё это было доступно лишь им двоим, как секрет, который они делили с миром, но мир не мог его понять. Только он, только Чжао Куанъинь. Казалось, всё вокруг будто растворилось, и сама вселенная отступила куда-то за пределы досягаемости. Они пили до тех пор, пока их лица не покраснели. Обычно Ли Цунцзя всегда держал себя в руках, но сегодня алкоголь ударил ему в голову быстрее обычного. Он играл с чашей, медленно вращая её в пальцах, и тихо запел, чтобы завершить ту самую песню: «Свет фонаря, как сон, уносится вдаль. Хочу найти следы прошлого, но люди уже не те. Небеса заставляют желания расходиться с реальностью, словно насмехаясь над теми, кто пытается удержать то, что уже ускользает. Жду луну у пруда, но вода утекает впустую, цветки у башни напрасно встречают закат». Слова «Небеса заставляют желания расходиться с реальностью» вызвали тихий вздох у Чжао Куанъиня. Он хотел прервать его, но Ли Цунцзя остановил его жестом. Лёгкие одежды цвета изумруда колыхались, когда он попытался встать. Высокая крыша имела крутой уклон, а они оба были слегка пьяны. Чжао Куанъинь схватил его, чтобы поддержать, но Ли Цунцзя, несмотря на риск запачкать одежду, настаивал на том, чтобы допеть песню до конца. Чжао Куанъинь стоял позади него и слушал, наблюдая, как тот медленно выпрямляется, раскинув руки. Ветер дул сбоку, развевая его пышные одежды и волосы, которые разлетались во все стороны, словно живые. Всё пространство перед глазами было залито этим бледным изумрудным цветом, который казался почти призрачным в свете луны. Аромат сандала, подхваченный ветром, мягко кружил вокруг них, пытаясь сохранить этот миг в вечности. Впервые в сердце Чжао Куанъиня появилось странное смятение, смешанное с восхищением. Он никогда не думал, что кто-то может быть настолько спокоен и уверен даже на краю пропасти. Кто осмелится подняться на высокую башню? Кто из них был готов принять вызов судьбы? Тот, кто казался выше мирской суеты, внезапно обернулся к нему. Его поза на ветру была такой, словно он стоял там тысячи лет только ради этого взгляда. И одного этого взгляда было достаточно, чтобы понять — между ними что-то изменилось. Ли Цунцзя снова повернулся к нему спиной и шаг за шагом пошёл вперёд, медленно приближаясь к краю крыши. Чжао Куанъинь смотрел на него, сначала не понимая, что происходит, пока не осознал, что фигура в изумрудных одеждах уже почти падает. Он не мог разглядеть выражение его лица, но даже перед лицом этой опасности он всё ещё был очарован. «Кто он на самом деле?» Когда Чжао Куанъинь бросился вперёд, чтобы схватить его, этот вопрос пронзил его сердце. Даже падая, Ли Цунцзя вызывал восхищение. На высокой башне он сделал шаг вперёд, и тут же его крепко обхватили за талию. Скорость падения заставила обоих почувствовать головокружение, но Ли Цунцзя смеялся от души, как будто это было самое естественное занятие на свете. Чжао Куанъинь посмотрел на него: — Ты действительно сошёл с ума. — Ты спустился, чтобы спасти меня, значит, ты тоже сумасшедший, — ответил Ли Цунцзя с лёгкой улыбкой. Чжао Куанъинь крепко держал его, опираясь ногой на столб у стены башни, чтобы замедлить падение. — Откуда ты мог знать, что я обязательно спасу тебя? Может, мне стоило позволить тебе упасть, чтобы избавить себя от хлопот. — Ты обязательно удержал бы меня, — без тени страха ответил Ли Цунцзя, спокойно глядя на приближающуюся землю под ногами. Его голос звучал уверенно, будто он знал нечто, недоступное другим. Чтобы не привлекать внимания, Чжао Куанъинь направил их в незаметный угол, и они мягко приземлились за деревом как раз в тот момент, когда услышали шум внизу. Группа людей с фонарями, неизвестно из какого дома, обыскивала улицу и в конце концов вошла в башню Шэндин. Хозяин башни почтительно встретил их и повёл в элегантные покои на верхнем этаже, но там никого не оказалось. Все были ошеломлены, не понимая, куда мог исчезнуть Аньдин-гун. — Возможно, он ушёл сам, — предположил кто-то. — Аньдин-гун приказал, чтобы сегодня его никто не беспокоил, поэтому мы не вышли встречать его. Мы видели только двух гостей, которых привели сюда. Группа с паланкином, не добившись успеха, была вынуждена продолжить поиски вместе с людьми из резиденции. Аньдин-гун назначил ужин на час Сюй, но сам так и не вернулся. Даже приглашённый господин Чжао бесследно исчез, что вызвало тревогу у его жены. *** Примечание переводчика.  Час Сюй (戌时, xūshí) — время с 19:00 до 21:00 вечера. Час собаки традиционно ассоциируется с временем, когда собаки начинают охранять дом и лаять на незнакомцев, а люди завершают дневные дела и готовятся ко сну. *** С тяжёлым вздохом она приказала продолжить тщательные поиски. Наблюдая, как люди из его резиденции проходят через улицы и переулки, Ли Цунцзя не спешил. —Я только сейчас вспомнил, что обещал вернуться к часу Сюй, но время уже ушло, — произнёс он спокойно, словно говорил о чём-то обыденном. Подняв руку, он выбросил драгоценную чашу с пионами, взмахнул рукавом и повернулся, чтобы пойти обратно в резиденцию. — Пойдём назад, — бросил он через плечо. Чжао Куанъинь молча последовал за ним. Ли Цунцзя уже прошёл довольно далеко, когда внезапно обернулся, чтобы взглянуть на башню Шэндин. Он всё ещё не пришёл. Это не могло не огорчать. Но это уже ничего не меняло. Если он хотел что-то сделать, он делал это. Если не хотел, никто не мог заставить его — даже струна циня, которая некогда связывала их прошлое. Чжао Куанъинь, видя его самокритичную улыбку, почувствовал, как внутри него нарастает странное волнение. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто сохранял спокойствие, наблюдая, как Ли Цунцзя погружается в свои мысли. Он не сказал ему, что Ли Хунцзи приходил, когда он наклонялся к его уху. Чжао Куанъинь услышал шаги, но после того, как Ли Цунцзя произнёс: «Если он действительно понимает меня, то знает, что я никогда не стремился соперничать с ним», — человек за дверью ушёл. Он не сказал, оставив это в секрете. Это была последняя ставка: заберёт ли Ли Хунцзи свой окровавленный меч? Станет ли Ли Цунцзя той занозой, которая вырастет в нечто большее? Ночной Цзиньлин был особенным, но не из-за лёгких песен и танцев под ароматом мягкого дыма. Всё из-за него. Человек перед ним имел всё тот же тонкий силуэт — поразительный, словно высеченный из мрамора. В его объятиях всё ещё оставалось тепло от их падения, будто следы того момента были выжжены в воздухе, растворяясь медленно, но не исчезая полностью. Аромат сандала, мягкий и устойчивый, казался единственной нитью, связывающей их с реальностью, — хрупкой, но неразрывной. «Если бы ты стал ветром, то унёс бы с собой все наши сомнения, страхи и надежды. Но даже ветер не властен стереть то, что уже запечатлено в сердцах». Какая прекрасная ночь. Чжао Куанъинь почувствовал, что это самый красивый пейзаж, который он когда-либо видел. Каждая деталь — от шёпота дождя до мерцания звёзд — сливалась в единую картину, полную таинственной гармонии. Внезапно пошёл мелкий дождь. Капли падали медленно, почти нежно, стремясь не нарушить эту магическую тишину. *** Примечания переводчика: Шэндин (盛德) «великая добродетель» или «великое процветание» 盛 (shèng) означает «великий, процветающий, обильный». 德 (dé) означает «добродетель, мораль, достоинство». Таким образом, название башни может быть интерпретировано как Башня Великой Добродетели или Башня Процветания и Добродетели. *** «Луна светит над рекой, а я стою один на башне» 月亮照在河上，我独自站在塔上。 *** Одиночество на высоте — «Лан Дянь — 浪淘沙» 独自莫凭栏 Не стоит стоять у перил в одиночестве, 无限江山 Глядя на бесконечные просторы гор и рек. 别时容易见时难 Расставаться легко, но встретиться снова трудно. 流水落花春去也 Утекающая вода, падающие цветы — весна ушла. 天上人间 Небеса и земля разделили нас. Ли Юй *** Примечание переводчика: Чжао Куанъинь был основателем династии Сун (960–1279), первого императора этой династии (император Таizu). Он прославился как военный лидер, который объединил значительную часть Китая после периода Пяти Династий и Десяти Царств. Ли Юй был последним правителем Южной Тан (одного из государств периода Десяти Царств), известным как поэт и тонкий ценитель искусств, но неудачливым политиком. Его царство было завоёвано династией Сун под предводительством Чжао Куанъиня.