Глава 7. Золотой меч уже погребён в глубинах
25 марта 2025 г., 12:00
Ли Хунцзи возвратился домой.
Он замер у окна, погруженный в раздумья. Его лицо выдавало глубокую тревогу. Шестой брат прислал ему приглашение — павильон Шэндин, спокойный уголок в городе. Причина оставалась загадкой, лишь короткое устное сообщение. Они не виделись долгое время, и Ли Хунцзи не мог отрицать, что скучал по нему.
Тот человек, который словно растворялся с небом и водой... Как можно было вычеркнуть его из памяти?
Но стоило ли идти? Ли Хунцзи долго размышлял. Он давно определился со своим путём, посвятив себя тому, чему поклонялся с детства: трону, власти, империи. Разве настоящий мужчина считает жертвы на этом пути?
Когда его честолюбие стало слишком очевидным, он навлёк на себя гнев императора. Тот приказал высечь его и объявил о намерении восстановить Ци-вана в качестве наследника.
Взгляд Ли Хунцзи стал холодным и решительным. Всё, к чему он стремился долгие годы, не могло быть отдано кому-то другому — даже родному дяде.
Он должен был умереть. Другого выхода просто не существовало.
В тот день в золотом зале Хань Сицзай всё понял без слов. Амбиции наследного принца полностью поглотили его разум. Семь лет он был его наставником — разве мог он не знать его натуру? На этот раз случится нечто страшное. Хань Сицзай чувствовал это каждой клеточкой своего тела.
И вскоре предчувствия оправдались. Ци-ван скончался. Смерть выглядела как внезапный сердечный приступ, но Хань Сицзай, направив своих людей на расследование, узнал правду: это был редкий яд. Ли Хунцзи сумел раздобыть его через связи с северянами. Ци-ван был любимцем народа и императора. Его возвращение в качестве наследного принца поставило бы крест на всех планах Ли Хунцзи. Яд, доставленный из отдалённых северных земель, оказался идеальным орудием — его следы невозможно было обнаружить.
Хань Сицзай, чьи волосы давно стали белеть от времени и тревог, когда-то тоже был полон честолюбивых стремлений. Но годы, прожитые в эпоху смут и нестабильности империи, стёрли его юношеские идеалы. Он осознал, что величие — не единственный источник радости в жизни. Иногда счастье заключается в простых вещах: музыке, танцах или мгновениях покоя.
Не всем дано постичь эту истину, не все обладают достаточной свободой духа.
Он наблюдал, как мальчик, только начавший выводить иероглифы, грезил о слове «государство». Но вместо терпения и мудрости выбрал путь одержимости. Если бы Ли Хунцзи проявил выдержку, разве этот уголок южной земли не стал бы его в конце концов?
Увы.
Ли Хунцзи не мог этого понять. Он был одержим мыслью о быстром пути к трону. Ци-ван, Аньдин-гун... Устранение этих фигур казалось ему ключом к власти. Кто еще осмелится встать у него на пути? Кто рискнёт бросить вызов его амбициям?
Его глаза пылали от нетерпения и радостного предвкушения, но он полностью игнорировал возможные последствия.
И всё же сегодня, словно подчиняясь тайному порыву или смутному предчувствию опасности, он принял решение отправиться на встречу. Сомнения терзали его, но он шёл пешком, без паланкина, чтобы ничто не выдавало его тревоги.
Шестой брат всегда был загадкой. Его улыбка могла скрывать как дружбу, так и лезвие клинка. Ли Хунцзи знал это лучше других. Возможно, это ловушка? Но отказаться от приглашения значило показать свою слабость.
После дождя небо очистилось, и вдали проступили очертания павильона Шэндин. Ли Хунцзи представлял, кого увидит: человека в изумрудных одеяниях, чья безмолвная улыбка оставалась неизменной, что бы ни происходило вокруг. Он всегда был таким — будь то шестнадцать лет назад или сейчас.
Но кто же изменился за это время? Ответа не было. В конце концов, Ли Хунцзи решил отправиться на встречу с Ли Цунцзя.
Ли Цунцзя всегда выделялся среди других. Его двухцветные зрачки считались знаком судьбы, а его невозмутимость скрывала истинные мысли. Ли Хунцзи понимал, что этот человек может оказаться как союзником, так и самым опасным противником.
Поднимаясь по ступеням, Ли Хунцзи заставил себя принять беззаботный вид. Ему предстояла встреча с тем, кто обладал двухцветными зрачками, и кто до сих пор оставался наследным принцем, полным сил и решимости. Ли Хунцзи знал: он никогда не покорится так называемой «судьбе императора». Никогда.
Рука уже замерла в воздухе, готовая постучать. В глубине души теплилась искорка надежды. Сколько времени прошло с тех пор, как они с Ли Цунцзя последний раз сидели за кувшином вина, погружённые в доверительные беседы? Даже если завтра рухнет весь мир, сейчас он всё ещё оставался его шестым братом. Тем самым братом, которого он знал в те далёкие дни, когда ветер игриво шептал среди ручьёв.
Но из-за двери раздался голос — тихий, но пронизывающе ясный:
— Я просто хочу знать... Помнит ли он ту струну?
Рука Ли Хунцзи медленно опустилась, будто её потянула невидимая сила. Голос продолжил:
— Если он действительно понимает меня, то знает, что я не стремлюсь соперничать с ним.
Ли Хунцзи застыл на мгновение, пытаясь осмыслить услышанное. Затем, резко развернувшись, он спустился вниз, не оборачиваясь.
Его кулак обрушился на оконную раму с силой, от которой дерево едва не треснуло.
Впервые Ли Хунцзи задался вопросом: а вдруг он ошибся? Но чувство вины, которое начало подниматься в его душе, вызывало лишь раздражение. Он всегда оправдывал свои действия благородной целью — ради будущего империи. Разве мог он позволить себе сомневаться?
Он искренне верил, что только он способен привести эти бескрайние земли к процветанию. Однако где-то в глубине души первые семена сомнения уже начали прорастать.
Императорский подарок — роскошный шёлк с изысканными узорами гор и рек — облегал его так, что он казался олицетворением величия. Чиновники сыпали поздравлениями, а в глазах императора читалось явное одобрение. Но кто заметил, как он покинул собрание сломленный внутренними терзаниями?
«Я просто хочу знать, помнит ли он ту струну».
Эти слова эхом отдавались в его голове, не давая покоя.
Он долгие годы пытался стереть прошлое из своей памяти. Он заставлял себя вырвать эту занозу, которая словно вросла в его сердце. Но кто мог предвидеть, что, бросив все силы на это, он причинит боль не только себе, но и другим?
Резко распахнув дверь, он громко крикнул слугам:
— Эй! Позовите всех в доме немедленно!
Солнце уже скрылось за горизонтом и двор освещали лишь мерцающие факелы. Мелкий дождь, подобно серебряной пыли, размывал их свет, превращая его в тусклые пятна. Служанки с бумажными фонарями окружили озеро возле павильона Люфэн, готовые выполнить приказ.
Никто не понимал причины внезапного гнева наследного принца, но задача была ясна: этой ночью, чего бы это ни стоило, следовало найти потерянную деревянную шкатулку.
Многие решили, что это нечто важное, случайно утраченное за последние дни. Несколько групп людей ныряли в воду, но даже после двух часов поисков результатов не было.
Ли Хунцзи стоял в павильоне Люфэн, расположенном в самом центре озера. Одной рукой он опирался на перила, медленно оглядывая окрестности.
Аромат сандалового дерева витал в воздухе, такой насыщенный, что казалось, будто его можно потрогать руками. Ли Хунцзи почувствовал, как волна стыда подступает к горлу, заставляя его сжимать зубы.
Его охватило беспокойство. Он не мог понять, почему так важно найти эту шкатулку, но чувство тревоги нарастало, словно невидимый голос твердил: «Ты должен её отыскать».
Слуги, измученные долгими поисками, едва сдерживали зевки. Они надеялись, что, если доложат об отсутствии находок, наследный принц наконец откажется от своей затеи и позволит им немного передохнуть.
Но Ли Хунцзи, даже не оборачиваясь, сжал перила из белого нефрита так сильно, что костяшки пальцев побелели. Его голос прозвучал резко и властно, заставив всех замереть:
— Выкачайте всю воду из озера. До утра. Я хочу увидеть дно.
На берегу в тени деревьев стояла женщина в красном платье. В руках она держала шестиструнный цинь. Ночь полностью опустилась, и в мерцающем свете факелов фигура женщины оставалась незамеченной.
Хунсю пришла сюда с цинем, так как слышала о предстоящем празднике с музыкой и танцами. Однако, прибыв, она обнаружила, что все дела в доме были отложены, а слуги лишь перешёптывались о чём-то необычном. Её любопытство разгорелось ещё сильнее.
Она наблюдала за наследным принцем, который всегда был образцом спокойствия и расчётливости. Но сейчас он метался по двору, словно охваченный лихорадкой, отдавая слугам резкие приказы осушить озеро.
«Должно быть, это действительно что-то важное», — подумала она. В его глазах читалась одержимость, словно он был готов разрушить весь мир ради этой цели.
Она тихо улыбнулась, скрывая свои мысли. Женщина в красном стояла под цветущим деревом, наблюдая за суетой и мерцающими огнями вдалеке. Казалось, она знала больше, чем показывала.
Она закрыла глаза и вдруг почувствовала, как эхо его настороженного сердцебиения доносится из глубин павильона Люфэн. Её пальцы случайно коснулись струн, и тихий звук, похожий на призрачный шёпот прошлого, разлился в ночном воздухе. Весь день она играла одну мелодию — холодную, отстранённую, лишённую души. Сейчас цинь лежал у неё в руках, но желания играть не было.
Всего несколько нот... Сколько их в мире, таких, как она?
Ли Хунцзи в павильоне внезапно ощутил, будто что-то сдавило его горло. Мгновением позже он уже шагал по берегу, его гнев был таким сильным, что служанки с фонарями немедленно опустились на колени.
Между ними было десять шагов.
Ли Хунцзи резко вскинул руку, указывая на женщину в красном.
— Хунсю!
Та с лёгкой улыбкой склонилась в поклоне, всё ещё держа цинь в руках.
Звуки струн замерли.
В его груди внезапно вспыхнула острая боль, будто старый шрам снова начал кровоточить. В тот год кто-то порвал струну и капли крови из раненого пальца упали на деревянный корпус циня.
— Кто позволил тебе играть эту мелодию? — спросил он резко.
Хунсю, ничуть не смутившись, ответила мягко:
— Хунсю подумала, что наследному принцу может понравиться.
Ли Хунцзи стремительно шагнул к ней и с силой схватил за плечо. Его голос стал тихим, но хриплым, лишённым обычной уверенности и власти. В нём звучала горькая, отчаянная покорность, смешанная с яростью. Он произнёс медленно, словно выдавливая каждое слово:
— Больше никогда не играй это. Иначе твоя судьба окажется страшнее, чем его.
Хунсю мгновенно решила скрыть свои истинные чувства. Её лицо продолжало оставаться спокойным, на губах играла лёгкая улыбка, а глаза прищурились, словно у феникса.
— Как прикажет наследный принц. Хунсю больше не станет этого делать.
Ли Хунцзи вдруг осознал, что потерял самообладание перед слугами, выказав свою слабость. Гордость боролась в нём с осознанием допущенной ошибки. Он разжал пальцы, отпуская женщину в красном, и резко отвернулся.
Хунсю тихо поинтересовалась:
— Что потерял наследный принц?
Ли Хунцзи ответил резко, с явным раздражением:
— Струну. Это не твоя забота.
Он развернулся и направился прочь.
Но Хунсю осталась стоять на месте и вдруг задала новый вопрос:
— Наследному принцу не понравились слова песни?
Ли Хунцзи на мгновение замер, но затем продолжил шагать вперёд, не оборачиваясь. Его голос звучал холодно и непреклонно:
— Дело не в словах. Больше никогда их не играй. Ты недостойна этих слов, Хунсю.
Хунсю с цинем в руках медленно вернулась в свои покои, чтобы немного отдохнуть. Хотя сегодня она уже могла покинуть это место и вернуться в поместье Хань, ей хотелось дождаться исхода событий.
Ли Хунцзи пытался воскресить прошлое. А она… Всего одна струна — и вот она уже потерпела поражение.
Или, возможно, она проиграла гораздо раньше, поддавшись очарованию того настойчивого аромата сандалового дерева.
Ночь кружилась, словно водоворот, а огромный город Цзиньлин жил своей обычной жизнью. Кто-то веселился и пировал при свете фонарей, кто-то когда-то пел под аккомпанемент роскошных мелодий, но среди ярких персиковых цветов этого города проступала одна неизменная истина:
Все они были несчастны.
Ли Хунцзи был твёрдо уверен, что его решение окончательное и непоколебимое. Однако Чжао Куанъинь, наблюдая за происходящим со стороны, видел картину шире — он понимал, что никто не остаётся в стороне от судьбы.
Оба поднялись по узкой лестнице павильона Шэндин, и человек наверху стал ключом ко всему. Но кому в итоге досталась эта самая мелодия «Цзяньцзя»? Возможно, её путь был предопределён с самого начала.
Мысли Хунсю путались, как клубок нитей, у которого невозможно найти конец. Её рука всё ещё покоилась на цине, когда она погрузилась в сон. Во сне перед ней промелькнули бесконечные истории. За окном люди продолжали ходить взад-вперёд, наполняя дворец движением и звуками.
Внутри дворца царила суета и шум, тогда как за его пределами, в темноте ночи, воцарилась тишина, нарушаемая лишь мягким шелестом ветра.
Когда Ли Цунцзя и Чжао Куанъинь вернулись в резиденцию Аньдин-гуна, дом сиял ярким светом множества фонарей. Пяопэн, почтительно склонив голову, проводил их в главный зал. Зная пристрастие Ли Цунцзя к танцу золотого лотоса, слуги заранее установили позолоченный помост, предназначенный для одного исполнителя. За ним располагался банкетный зал, где всё было подготовлено согласно традиции: отсутствовали лишь несколько гостей, а блюда и слуги заняли свои привычные места.
Эхуан, облачённая в роскошное платье, сегодня выглядела особенно величественно. Её наряд, украшенный узорами, напоминающими павлиньи перья, струился по полу, а подол был расшит золотой нитью в виде пышного цветка пиона. Лепестки узора поднимались к талии, где был повязан пояс с нефритовым кольцом. Она стояла рядом с местом, предназначенным для Аньдин-гуна, и мерцание свечей подчёркивало её изысканную красоту и величественную осанку.
Она напоминала феникса перед возрождением — гордая, сдержанная, преисполненная внутреннего достоинства.
Ли Цунцзя понимал, что она долго его ждала, и хотел подойти, чтобы сказать что-то утешительное. Однако он заметил, как Эхуан мягко поднялась на ноги и улыбнулась. Её взгляд на мгновение задержался на Чжао Куанъине, стоявшем за спиной Ли Цунцзя.
— Оказывается, вы были с господином Чжао, — произнесла она, чуть склонив голову. — Почему не предупредили?
Ли Цунцзя хотел ответить, но она опередила его:
— Редко доводится видеть господина Чжао в таком элегантном наряде. Цунцзя, если даже наш гость одет так торжественно, разве мы можем позволить себе быть менее внимательными? Принесите приготовленные одежды.
Эти слова удивили даже Чжао Куанъиня.
Женщина, яркая и величественная, словно феникс, взяла из рук Лючжу светлое одеяние с цветочным узором. Ли Цунцзя, увидев его, слегка удивился:
— Эхуан, это...
— Шёлк с узорами гор и рек, — спокойно пояснила она. — Подарок императора.
— Зачем снова доставать его? — нахмурился он.
— Почему бы и нет? Разве господин Чжао не заслуживает такого почтения?
Эти слова прозвучали как нельзя кстати. Лючжу, стоя рядом, добавила с лёгкой улыбкой:
— Госпожа ждала несколько часов. Пусть Аньдин-гун наденет этот наряд, чтобы порадовать её.
Эхуан никогда не относилась к Лючжу как к обычной служанке, и Ли Цунцзя оставил без внимания её замечание, хотя оно и было слегка дерзким.
Чжао Куанъинь заметил в глазах Эхуан тень гордости. Она явно хотела подчеркнуть важность момента и защитить честь Ли Цунцзя. Независимо от её истинных намерений, ситуация разворачивалась занимательно, и он с интересом наблюдал за происходящим.
— Надеюсь, я действительно заслуживаю такой чести, — произнёс он с лёгкой усмешкой.
Ли Цунцзя, решив, что Эхуан просто устала от долгого ожидания, согласился и направился переодеваться.
Шестнадцатилетний слуга Пяопэн бережно держал шёлковый наряд с узорами гор и рек, и его руки слегка дрожали.
— Господин, это... — начал он, но осёкся.
— Что такого? — отмахнулся Ли Цунцзя. — Это просто одежда.
Пяопэн сглотнул и принялся завязывать пояс с особой осторожностью, словно боясь повредить ткань.
Тем временем в главном зале остались только Чжао Куанъинь и Эхуан. Она изящным жестом пригласила его занять место, чётко обозначив границы между хозяином и гостем.
— Господин Чжао, вы, должно быть, не местный, — произнесла она, слегка склонив голову.
— Я с севера, — ответил он, прекрасно понимая, что она не доверяет ему. Однако это не имело значения — ситуация была очевидной. Кто-то отказывался верить в очевидное, а кто-то упрямо цеплялся за свои убеждения, не желая признавать правду.
Эхуан коротко кивнула слугам, подавая знак наполнить чаши вином. Затем, обратившись к нему, начала естественно:
— Цунцзя… — но тут же осеклась, словно вспомнив о правилах приличия. — Друзья Аньдин-гуна редко остаются мне незнакомы. Признаюсь, сегодня я была невнимательна.
Чжао Куанъинь, наблюдая за её манерами, сразу понял её тревогу — беспокойство жены, защищающей своё положение и честь мужа. Он громко рассмеялся, поднял чашу и одним глотком осушил её.
— Только вы, госпожа, действительно достойны Аньдин-гуна.
Его слова, произнесённые без тени дипломатии, привели разговор в тупик. К счастью, именно в этот момент Ли Цунцзя появился из-за ширмы, завершив переодевание.
Шёлк с узорами гор и рек, если рассматривать его вблизи, казался обычной высококачественной тканью. Однако лёгкий оттенок изумрудного придавал ему особую глубину и прозрачность. В Цзяннани даже простое упоминание «изумрудного» несло в себе символ величия, и этот наряд полностью соответствовал своей славе.
Чжао Куанъинь, взглянув на фигуру в изумрудном одеянии, наконец позволил себе слегка одобрительную улыбку.
Лишь отойдя на некоторое расстояние можно было разглядеть, как тончайшие изумрудные нити образуют изящные пейзажи южной страны, простиравшиеся на три тысячи ли.
Перед вами раскрывается образ мира, где каждая деталь — реки, солнце, луна, летящие вороны и склоняющиеся ивы — переплетены в единое целое. Это мир изысканности, исходящий из глубин души, доступный лишь избранным, чья восприимчивость способна вместить всю полноту бытия.
Многие грезят о власти над этим миром, но подобные амбиции часто рушат даже самое тонкое и прекрасное, словно шёлк с вытканными горами и реками не выдерживает напора жадности. Власть требует не только желания, но и особой внутренней широты — способности вместить всё, что она собой представляет. Желание принести мир ещё не значит, что ты готов его принять.
Ли Цунцзя обладает этой редкой способностью. Он может вместить мир в себя без остатка. Возможно, именно поэтому император Южной Тан особенно ценит его присутствие, видя в нём нечто большее, чем просто человека.
В полумраке залы, освещённой мерцающим светом свечей, Ли Цунцзя молча улыбался, сидя напротив собеседника. Тишина была такой плотной, что казалось, она окутывает всё вокруг. Чжао Куанъинь, не отрывая взгляда, смотрел на него, словно пытаясь уловить давно забытое чувство. Неожиданно его окружил слабый аромат сандалового дерева, пробудивший воспоминания о чём-то далёком и почти утраченном. Его лицо изменилось, будто он осознал что-то важное, ранее скрытое от глаз.
Кто-то тихо прошептал ему на ухо:
— Все вы здесь сошли с ума.
Глаза Ли Цунцзя, его двухцветные зрачки, становились всё более глубокими и бездонными, словно скрывали в себе неизмеримые тайны.
Эхуан замечала это совершенно ясно.
Но затем Ли Цунцзя встрепенулся, будто очнувшись от задумчивости. Он поднял руку, чтобы наполнить чашу Эхуан вином, и с мягкой улыбкой объяснил, что задержался из-за приятной беседы с господином Чжао в павильоне Шэндин. Разговор был настолько увлекательным, что он забыл о семейном ужине.
Эхуан пригубила вино, прикрыв лицо рукавом. Её прекрасные глаза внимательно следили за выражением лица Чжао Куанъиня. Его взгляд был прикован к запястью Ли Цунцзя — пристальный, полный какого-то необъяснимого желания. Она видела это, но не могла понять, что именно таится за этим взглядом. Тем не менее, её пробрал холодящий душу трепет.
Страх охватил её внезапно и беспричинно. Она наблюдала, как Ли Цунцзя спокойно сидит, как музыка и танцы продолжаются, но её беспокойство только нарастало.
Что-то неуловимое.
Ей казалось, что Чжао Куанъинь представляет опасность для Ли Цунцзя.
Но почему?
Ответа она не находила.
В эту ночь Ли Цунцзя был необычайно радостным, словно сбросил какую-то невидимую тяжесть. Даже когда Эхуан без спроса достала спрятанный шёлк с изображением гор и рек, он не выказал ни гнева, ни недовольства. Ведь Эхуан оставалась женщиной, и, как бы она ни пыталась казаться сильной и рассудительной, её действия диктовались желанием защитить его. Она считала, что этот императорский подарок символизирует особое расположение Чжао Куанъиня, и решила использовать его для того, чтобы напугать или предостеречь того, чьи намерения оставались загадкой. Эхуан знала, что Ли Цунцзя не станет предпринимать решительных шагов, но всё равно готовилась к тому, что он попросит вернуть одежду на место.
Эта ситуация стала результатом скрытого противостояния между Ли Хунцзи и Ли Цунцзя.
Но что изменилось сегодня? Почему он смеялся так легко и непринуждённо? Шёлк с изысканными узорами снова появился на свет, словно вспышка давно забытого великолепия. Для тех, кто наблюдал со стороны, это было лишь мимолётное проявление красоты. Однако для троих, сидящих в зале, это послание, произнесённое молча, говорило больше, чем слова.
— Я предлагаю тост за господина Чжао, — произнёс Ли Цунцзя, наполняя очередную чашу кристально чистым вином. Фарфоровая чаша, холодная и безупречная, подчёркивала прозрачность напитка. Чжао Куанъинь взглянул на чашу в его руках, и лишь через мгновение поднялся, чтобы ответить на тост.
Фарфор был холоден, как кость.
Пока Чжао Куанъинь пил, его мысли уже устремились вперёд, к событиям, которые должны были произойти через несколько дней. Было ли то, что ожидало их, неизбежным? Стоило ли ради Ли Цунцзя менять ход событий? Он задавал себе эти вопросы, но ответов не находил.
Ли Цунцзя, хватит ли у тебя сил заставить меня поверить, что в этом мире ещё сохранились человечность и истинное благородство?
Чжао Куанъинь, мужчина с густыми бровями, всё ещё носил одеяние учёного, но его проницательность оставалась столь же острой, как прежде. Ли Цунцзя встретил его взгляд, не отводя глаз, и в этот момент осушил свою чашу.
«Чжао Куанъинь, ты тоже безумен, подобно всем нам».
На сцене кружились танцовщицы, их движения напоминали золотые лотосы, колыхающиеся на ветру.
Золото и нефрит легко покупают песни и смех, а пьянящее веселье длится месяцами, заставляя забыть о гунах и императорах, словно они лишь тени в этом хаосе удовольствий.
***
Примечание переводчика.
金剑已沉埋 (Jīn jiàn yǐ chén mái)
Золотой меч уже погребён в глубинах.
Мой золотой меч погрузился в пучину,
Он спит среди теней, забытый во мгле.
Когда-то он блестел под солнцем свободы,
Но рок разрушил всё, что хранил я в стране.
Река унесла мои сны и надежды,
Горы скрылись за дымкой осенних дождей.
Цветут ли ещё те сады, что любил я?
Или время увело их в свои этажи?
Судьба, словно меч, рассекает дороги,
Оставляя лишь шрамы на сердце моём.
Я помню дворцы, где сияли огни,
Но ныне — лишь холодный простор за окном.
***
Семь шагов — и мир погрузился во тьму,
Золотой меч уснул в глубине, где зима.
Был когда-то он знаменем света моим,
Ныне ржавчина скрыла его от меня.
Семь времён пронеслись, семь судеб прошло,
Царства пали, река унесла их пески.
Всё, что было священным, теперь далеко,
Только тени остались в ночи у реки.
Погребённый меч — символ власти былой,
Но судьба, словно ветер, развеяла прах.
Семь звёзд на небе глядят на меня,
И шепчут: «Не ищи то, что кануло в страх».
