Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

В полумраке её сна сквозь густые клубы тумана всё вокруг постепенно теряло очертания, и дорога впереди растворялась в белёсой дымке. Она смутно помнила, что у неё была важная цель... Но чем дальше она шла, тем более размытыми становились её мысли. Эхуан шагала через сад в роскошном парчовом наряде, расшитом пионами, длинные полы которого стелились за ней по земле. Её путь лежал к Саду Лу... Что-то важное ждало её там, но память её заволокло туманом. На мгновение вдалеке мелькнул и тут же исчез силуэт в одеждах цвета «Небесной воды».  «Неужели это он? Только он носит одежды такого оттенка... Значит, он здесь, чтобы собрать росу?» — подумала она, чувствуя, как забилось сердце. Не раздумывая ни мгновения, Эхуан бросилась вперёд, боясь потерять его снова. Влажный туман пропитал её одеяние, но она не замечала этого, полностью поглощённая желанием догнать его. *** 天水碧 (tiān shuǐ bì) — это историческое название особого оттенка бирюзового/зелёно-голубого цвета шёлка, популярного в эпоху Южной Тан (10 век). *** Но сколько бы она ни спешила, расстояние между ними не уменьшалось. Она ускоряла шаг, пыталась обойти искусственные горки, но всё было тщетно. Когда-то уютный сад с изящными горками и прудами теперь казался бесконечным лабиринтом, запутанным и чужим.  Он был так близко — всего в шаге от неё, — что её сердце замирало от волнения и тревоги. Но он упорно продолжал стоять к ней спиной,  не замечая её присутствия. Его неподвижность пугала её до ужаса, будто он мог раствориться в воздухе в любой момент.  «Цунцзя?» — окликнула она его, и её голос дрогнул от тревоги и недоумения. Как и много раз прежде, она ждала, что он обернётся с той же мягкой улыбкой и тёплым взглядом, которые всегда успокаивали её сердце.  Но он оставался неподвижным, как статуя, застывшая у края пруда. Вода в пруду отражала его силуэт, делая его ещё более загадочным. Его лицо оставалось скрытым.  «Что происходит, Цунцзя?» — снова позвала она, но ответом ей была лишь глухая тишина, нарушаемая лёгким шорохом ветра. Её супруг, её любимый Ли Цунцзя, казался сейчас таким далёким, как будто растворялся в серебристом тумане. Его фигура была размытой, а молчание создавало невидимую преграду между ними. Впервые Эхуан почувствовала себя совершенно беспомощной. Её дрожащие пальцы потянулись к нему, стремясь коснуться хоть чего-то реального, но схватили лишь призрачные струйки сандалового аромата, который всегда ассоциировался с его присутствием. Разочарование на мгновение сжало её сердце. Он всё ещё был здесь — его изящный силуэт, который когда-то покорил её одним лёгким движением запястья, когда он поднял веер, чтобы скрыть улыбку. Тогда она застыла, поражённая его грацией и спокойствием. Незаметный для многих, он обладал удивительной способностью очаровывать сердца одним своим взглядом, полным глубокой мудрости, или едва заметным кивком головы, который мог сказать больше, чем тысячи слов.   В тот день, когда она встретила его в свои семнадцать, она навсегда запомнила этот тонкий запах сандала. Он стал для неё символом его загадочности и теплоты, напоминанием о том, как сильно он отличался от всех остальных. Этот аромат навсегда связался с её воспоминаниями о нём. Тот год в Цзяннани выдался удивительно тёплым, весенняя нежность проникала даже в самые потаённые уголки сердца. Её семнадцатый год совпал с этим волшебным временем, когда природа праздновала пробуждение, а каждый день казался наполненным новыми возможностями. Мосты через реки, изящные и воздушные, отражались в воде, как картины древних мастеров. В воздухе плыли мелодии флейты, лёгкие и прозрачные. Эти звуки наполняли её душу радостью и трепетом, заставляя чувствовать себя частью чего-то большего. Где-то там, под галереей, она стояла с пипой в руках. Её пальцы легко скользили по струнам, и мелодия, подобно шёлковому ветру, разносилась над водой, заставляя всех замирать от восторга. Казалось, её музыка могла остановить время, заставив мир застыть в этом мгновении. *** Пояснение переводчика. Пипа — китайская лютня (Южный Китай); четырёхструнный музыкальный инструмент, относящийся к категории щипковых. *** И тогда она заметила его. Под аркой галереи стояла фигура в изумрудных одеждах, чья улыбка была подобна апрельскому цветочному пуху, мягкому и невесомому, но способному глубоко проникнуть в душу. Её взгляд задержался на нём, и она почувствовала, как забилось её сердце. Его присутствие было настолько естественным, что казалось, будто он всегда был частью этого места. На редком празднике, устроенном её отцом — главным министром Чжоу, — она исполняла мелодию на пипе. Такие приёмы были нечастым событием в поместье, и каждый гость стремился превзойти других в роскоши и изысканности. Её тёмно-красное одеяние, расшитое золотыми пионами, переливалось при свете фонарей, словно само пламя оживало в ткани. Лёгкая вуаль, подобно утреннему туману, окутывала её лицо, создавая загадочный образ. Вуаль была почти прозрачной, но её мягкий блеск идеально дополнял богатство наряда, делая её похожей на героиню старинной легенды. *** «Три звука — и струны уже поют любовь».  Цитата из поэмы Бо Цзюйи «Пипа син»  *** Среди вихря танцев и звона чаш её взгляд, скользнув сквозь полупрозрачную вуаль, выхватил движение под галереей — слуга почтительно склонился в глубоком поклоне. Она обратила внимание на это движение, потому что оно показалось ей необычным.  Она предположила, что слуга кланяется кому-то важному, возможно, высокомерному принцу, которого она ожидала увидеть. Но когда её глаза встретились с ярким изумрудным оттенком его одежд, она внезапно замерла. Этот цвет был настолько необычным и притягательным, что её сердце на мгновение перестало биться. Человек застыл, услышав звуки её музыки. Казалось, мелодия достигла его сердца, заставив остановиться и погрузиться в размышления. Сквозь весь зал она могла различить лишь его силуэт, освещённый мягким светом фонарей. Ей хотелось увидеть его лицо, чтобы понять, кто он такой и какую роль сыграет в её судьбе. Но даже этого мимолётного взгляда хватило, чтобы заметить редкую особенность: его глаза имели два оттенка, как будто в них таилась какая-то древняя тайна. *** Пояснение переводчика. Исторически известно, что Ли Юй обладал этой уникальной чертой. *** Их встреча произошла среди шумной толкотни. Её игра на пипе, как волшебный ветер, разнеслась по всему залу, вызывая волну восхищения. Но её внимание, будто натянутая струна, было приковано только к нему. Она почти не замечала аплодисментов и восторженных возгласов, погружённая в свои мысли и предчувствия.  «Изумруд небесной воды» — оттенок, который знатные южане носили как символ высокого положения. Этот цвет всегда казался ей особенным: он был одновременно ярким и загадочным, как будто хранил в себе древнюю тайну. Однако никто не мог носить его с такой естественной грацией. Дело было не в самом цвете — он лишь подчёркивал истинную красоту человека, словно сошедшего с древнего свитка. Когда он появился в зале, все присутствующие почтительно поднялись. Его шаг был мягким, но уверенным, а осанка — гордой, несмотря на мнимую хрупкость. Это был шестой принц Ли Цунцзя, Аньдин-гун. Известный всем, он всё же выделялся на фоне остальных. Его хрупкое телосложение создавало ощущение, будто он может исчезнуть в любой момент, но его двухцветные зрачки, полные глубокой мудрости, притягивали взгляды и не давали отвести глаза. И в этот момент Эхуан заметила, как его взгляд медленно скользнул по залу и остановился на ней. Впервые почувствовав неловкость, она тут же отвела глаза. Казалось, его взгляд проникал сквозь её вуаль, видя её насквозь. Даже под вуалью её лицо выдавало лёгкое волнение, а сердце забилось чаще, как будто предчувствуя, что эта встреча изменит её жизнь. Все вокруг говорили о его «могущественной ауре», но сейчас он казался совершенно чуждым дворцовым интригам. Его движения были спокойными и уверенными, словно он находился вне времени и пространства, где каждый жест был продиктован интригами и правилами этикета. Ли Цунцзя с лёгкой улыбкой принял чашу вина, протянутую ему слугой. Он поднёс её к губам медленно и изящно, наслаждаясь каждым мгновением. Но, даже пригубив вино, он снова бросил взгляд на девушку с пипой, скрытую вуалью. Богатство её нарядов и нефритовый гриф инструмента подсказали ему, что она высокого происхождения, и в его глазах мелькнул живой интерес, смешанный с любопытством. Смутившись под его взглядом, Эхуан направилась к отцу в сопровождении Лючжу, которая почтительно следовала за ней. Не решаясь больше смотреть в его сторону, она твёрдо решила покинуть пир. Её сердце билось слишком быстро, а мысли путались: что он подумал о ней? Почему его взгляд вызывал такое волнение? Спеша по коридорам дворца, она чувствовала, как дрожат её пальцы на грифе пипы. Каждый шаг эхом разносился по пустым переходам, усиливая её тревогу. Как ни пыталась она вновь обрести душевное равновесие, воспоминание о его глазах не давало ей покоя. Позади раздались шаги. Полагая, что это служанка, она обернулась: — Лю... Но имя так и не слетело с её губ. Её окутал тонкий аромат сандала, такой знакомый и в то же время загадочный. Он словно предвещал его появление. Перед ней стоял юноша в изумрудных одеждах, которые переливались мягким блеском, будто сияли изнутри. В его руках был золотой веер, который он держал с непринуждённой элегантностью. В отличие от других знатных особ, чьи движения часто казались нарочитыми и напыщенными, его жесты были лишены искусственности, но исполнены естественной грации. Один плавный взмах веера — и ей почудилось, будто она шагнула в одну из древних картин, где время замерло в вечной гармонии. Вблизи его знаменитые двухцветные зрачки казались ещё глубже и темнее, словно хранили в себе бездну тайн. Этот редкий знак судьбы, окружённый легендами, всегда притягивал взгляды, но в его случае это было нечто большее. Эти глаза, казалось, служили ключом к его внутреннему миру, открывая ей его душу и скрытую глубину. — Мои глаза вас пугают? — произнёс он с мягкой улыбкой, слегка отступая на шаг. В его голосе звучала лёгкая ирония, как будто он привык к тому, что люди сторонятся его из-за этой особенности. Эхуан прикусила губу, чувствуя, как её сердце забилось чаще. Она собиралась сделать почтительный поклон, ведь перед ней был шестой принц Аньдин-гун! Но замешкалась на мгновение: её восхищённый взгляд невольно задержался на его тонком запястье с изящными линиями, выдававшими хрупкость его сложения. Впервые в своей жизни «пионовая принцесса» почувствовала себя иначе. Восхищение заставило её ощутить трепетную скромность — не из-за неуверенности, но из-за глубокого уважения и благоговения перед этим человеком.  — Простите мою смелость: вы ведь дочь министра Чжоу? Его тон был почтительным, но в глазах читался живой интерес, будто он искал подтверждение своим догадкам. — Да, — просто ответила она, без притворства или кокетства, которые часто встречались среди придворных девушек. Её честность лишь усилила его восхищение. — Ваша игра была великолепна, — продолжил он, слегка наклонив голову. — Можно ли... — он замялся, будто сомневаясь, стоит ли произносить следующие слова, — увидеть ваше лицо? За вуалью угадывались очертания прекрасного лица: мягкие линии щёк, изящный изгиб губ. Но больше всего ему хотелось увидеть её глаза — окна души, которые могли бы рассказать ему о её мыслях и чувствах.  Эхуан вопросительно приподняла бровь, её осанка стала ещё более величественной, как у мифического феникса, готового взмыть в небо. Ни его титул, ни положение не заставили бы её уступить такому дерзкому желанию.  Его интерес лишь усилился. Закрыв веер, он уже собирался приподнять им краешек вуали, чтобы хоть на мгновение увидеть её глаза... Но тут раздался крик: — Госпожа! Госпожа! — это была Лючжу, бегущая к ним.  Он замер, опустив руку с веером, и в его глазах мелькнуло разочарование. «Не вовремя», — подумал он про себя, сдерживая вздох. Ли Цунцзя тяжело вздохнул, и его лицо омрачила глубокая грусть. Он сделал два шага назад, чувствуя, как его сердце сжимается от внутреннего конфликта. Наблюдая, как Лючжу поспешила к Эхуан, приняла из её рук пипу и, бросив на него быстрый, оценивающий взгляд — возможно, ещё не понимая, кто он такой, — всей душой стремилась защитить свою госпожу. Её глаза сузились, а руки напряглись, она была готова встать на пути любой угрозы. Эхуан, величественная подобно мифическому фениксу, медленно повернулась, чтобы уйти вместе с Лючжу. Её одежды мягко колыхались, а осанка подчёркивала её достоинство. Ли Цунцзя лишь ответил ей мягкой, но слегка печальной улыбкой, не произнося ни слова. «Такова воля судьбы»,— подумал он про себя, осознавая, что события уже вышли из-под его контроля. Эхуан слышала, как Лючжу тихо ворчала: «Госпожа, зачем такая спешка?..» Голос служанки был полон тревоги, но Эхуан не ответила. Она сделала несколько шагов, колеблясь, а затем внезапно обернулась. Человек в изумрудных одеждах всё ещё стоял там, не сводя с неё глаз. Его взгляд был таким проникновенным, что её сердце наполнилось теплом, а щёки слегка порозовели. Она почувствовала, как её губы невольно изогнулись в улыбке. Как могла она позволить ему остаться разочарованным? Неожиданно она сама сняла лёгкую вуаль, и её красота, словно яркий луч света, отразилась в его глазах. Она заметила мгновенный всплеск эмоций в его взгляде. Её сердце переполнилось удовлетворением, смешанным с тихой гордостью, когда она поняла, что её решение было правильным. Спокойно, не говоря ни слова, она снова повернулась и ушла, оставив после себя лишь уверенность. Ли Цунцзя был поражён. Его взгляд наполнился восхищением. Он встречал множество красавиц — одни были надменны, другие лишь льстили. Но сейчас перед ним предстал феникс, восставший из пламени, ослепительный и величественный, воплощение самой судьбы. Её красота превратилась в благородство, лишённое притворства, утайки или желания унижаться. «Истинно мудрая и благородная женщина, дочь Чжоу Ши-цзуна. Эхуан».   Он слышал о ней раньше, но сегодня, увидев её, запечатлел это имя в самой глубине своего сердца.  В тот момент, когда она сама приподняла вуаль, Ли Цунцзя почувствовал глубокое уважение. «Лишь такая женщина достойна задержать мой взгляд».   Первая их встреча осталась в его памяти ясной, как чистый ручей, бесшумно текущий перед глазами. Но сейчас мужчина перед ней стоял неподвижно, окутанный клубами дыма, не реагируя ни на что.   «Цунцзя, что с тобой?» — беспокойство закралось в её сердце, но объяснений не последовало.   Эхуан настойчиво звала его, делая шаг вперёд, но туман как будто отталкивал её. В конце концов, она не выдержала. Эти туманные видения, этот мираж терзал её душу. Ведь она выросла в знатном доме, где роскошь и изобилие всегда ограждали её от тревог. Но сегодня всё пугало её — и непроницаемый туман, и человек перед ней, которого она не могла понять.   Туман, окружавший их, казался живым, будто скрывал что-то, чего она не могла понять. А Ли Цунцзя стоял неподвижно, словно погружённый в глубокий сон, но внутри его терзали мысли, которые он не мог выразить.   Она торопливо шагнула вперёд, протянув руку, чтобы схватить его, но в тот же миг случилось нечто ужасное. Тёмная фигура внезапно возникла из сгустившегося тумана и толкнула человека в изумрудных одеждах в воду. Это должен был быть знакомый мелкий пруд в саду — то место, куда она приходила сотни раз. Но теперь он казался бездонной пропастью, будто сама земля разверзлась под её ногами. Её бледные, дрожащие пальцы едва коснулись его рукава — всего на мгновение — но он уже падал вперёд, медленно погружаясь в воду. Она не успела. Между её пальцами проскользнул лишь тонкий шлейф сандалового дыма, исчезающий без следа. Больше ничего. Только пустота. В ужасе Эхуан подняла глаза, её сердце бешено колотилось, а дыхание сбилось. Перед ней стоял мужчина в простых одеждах. Его резкие, как клинок, брови создавали впечатление неумолимой решимости, а лицо оставалось совершенно неподвижным, будто высеченным из камня. Он смотрел на неё ледяным взглядом, который пронзал её насквозь, заставляя чувствовать себя маленькой и беззащитной. Её страх, её отчаяние, казалось, забавляли его. В его глазах читалась плохо скрываемая ирония, а уголки губ слегка приподнялись в едва заметной усмешке. Казалось, он наслаждался её беспомощностью, словно это было частью его плана. Она бросилась вперёд, желая потребовать ответа, но тот человек тоже прыгнул в воду. Поверхность даже не дрогнула. Оба исчезли, растворились в воздухе, оставив после себя лишь холодное безмолвие. В полумраке её сна последнее, что она увидела, был расплывчатый силуэт в бирюзовых одеждах. Никогда прежде Эхуан не испытывала такого острого чувства утраты, как будто её сердце разрывалось на части.  Перед глазами вспыхнули яркие образы их первой встречи: его мягкая улыбка, изящный взмах веера, тот самый изумрудный оттенок его одежды...  Казалось, прошлое стремилось настигнуть её, захлестывая волнами воспоминаний.  Она потянулась к нему, но её рука встретила лишь пустоту.  Его больше не было рядом.  Это было настоящим кошмаром.  Эхуан внезапно подскочила на ложе, её дыхание было прерывистым, а щёки мокрыми от слёз. Спустя несколько мгновений она заметила знакомые очертания своих покоев и медленно осознала, что всё это было лишь сном. Реальность возвращалась к ней постепенно, но чувство потери всё ещё давило на сердце. Дверь резко распахнулась, и Лючжу вбежала внутрь. — Госпожа, что случилось? Тяжело дыша, Эхуан обернулась, её взгляд лихорадочно скользил по покоям. Место рядом с ней было пустым. Она поняла, что его нет, и сдавленный крик вырвался из её груди. Резко вскочив на ноги, она схватилась за край ложа. — Госпожа... — Лючжу торопливо набросила на неё платок из шёлка, но та отбросила его прочь, вцепившись в плечи служанки:   — Где Цунцзя?!   —Аньдин-гун... Он вышел по неотложному делу и пока не вернулся. Успокойтесь...   — Куда именно?!   — Вроде бы направился в боковой двор. Я заметила, что Пяопэн сопровождал его. Не волнуйтесь...   Лючжу, видя её состояние, мягко погладила её по спине:   — Госпожа, всё будет хорошо. Возможно, он захотел проверить цветы. Вы же знаете, как он любит розы.   — Зачем он отправился туда? — Эхуан, немного придя в себя, осознала свою чрезмерную реакцию. Вся дрожа, покрытая потом, она медленно опустилась на край ложа.   — Я не решилась спросить, госпожа. Он лишь велел следить за вашим отдыхом. — Лючжу протянула ей чашку горячего чая.   Эхуан обхватила чашу ладонями — тепло постепенно возвращало самообладание.   — Всё хорошо... Просто плохой сон.   — Может, позвать господина?   На мгновение она задумалась, но тут же одёрнула себя:   — Нет, нельзя беспокоить его из-за простого сна.   Ему и так непросто приходится.   Накинув шёлковый платок и допив чай, она обрела привычную твёрдость в голосе:   — Не надо. Иди. И ни слова ему об... этом. Незачем давать пищу для насмешек.   Лючжу, убедившись, что госпожа пришла в норму, улыбнулась и покинула комнату:   — Как пожелаете. Отдыхайте, я сохраню молчание.   Дыхание Эхуан всё ещё было прерывистым. Она пыталась взять себя в руки, но волнение продолжало терзать её сердце. Когда Лючжу покинула покои, головная боль всё ещё не отпускала её. Казалось, каждая мысль отзывается тупой болью в висках. Сон продолжал преследовать её, такой яркий и живой, будто он был реальнее самой реальности. Особенно чётко всплывали в памяти картины Сада Лу: блеск капель на листьях, тонкий аромат цветов, даже шорох ветра среди деревьев... Всё это стояло перед глазами, словно она всё ещё находилась там. Закрыв глаза, она прислонилась к резной спинке ложа. Воспоминания нахлынули, как вышедшая из берегов река: их первая встреча, его изумрудные одежды, его загадочный взгляд... *** После той встречи в саду она уединилась в своих покоях, проводя дни за игрой на пипе. Мелодии рождались сами собой, будто пытаясь передать её чувства, а мысли постоянно возвращались к нему.  Чем глубже она погружалась в свои размышления, тем меньше у неё оставалось желания покидать свои покои.  Она словно нашла убежище в музыке и воспоминаниях.  Отец не раз звал её играть на пирах, но она всякий раз находила предлог отказаться.  Даже Лючжу, всегда спокойная и невозмутимая, начала беспокоиться: неужели тот гость в саду чем-то встревожил госпожу?  Эхуан ждала, терзаясь сомнениями: придёт ли он искать её? Каждый шорох за дверью заставлял её сердце замирать, но она продолжала надеяться. И он действительно не заставил себя долго ждать — хотя и не явился лично.  — Госпожа, — тихо произнесла Лючжу, — Аньдин-гун уже несколько раз наведывался к нам домой и спрашивал о вас. Сегодня он прислал новые стихи, полные глубокого чувства. Он надеется, что вы сможете положить их на музыку... Лючжу замялась, боясь сказать что-то лишнее, но затем добавила:  — Похоже, он ищет способ быть ближе к вам. Эхуан почувствовала, как её щёки заливаются румянцем. Она не ожидала, что он проявит такую настойчивость, да ещё и таким изысканным образом. Стихи... Конечно, это был достойный повод для общения, но что скрывалось за этими строками? Возможно, он тоже думал о ней? Она не произнесла ни слова, но её сердце билось так сильно, как будто пыталось выпрыгнуть из груди. Каждый вдох приносил волнение, которое она старалась скрыть за спокойным выражением лица. Нарядившись в скромные, но изысканные одежды из тончайшего шёлка, украшенные тонкой вышивкой, она вышла к нему, держа в руках свою любимую пипу. Инструмент казался продолжением её самой, и она была готова в любой момент начать играть.  Ли Цунцзя сидел в зале спиной к входу, попивая чай из фарфоровой чаши с изящным узором. Его пальцы слегка сжимали блюдце, а взгляд был задумчивым и устремлённым куда-то вдаль. Солнечный свет мягко струился сквозь окно, окутывая его фигуру золотистым сиянием. Его стройный силуэт отбрасывал изящную тень на полированную поверхность пола — простая, но завораживающая своей чистотой картина, словно он был частью этого света. Услышав шаги, он медленно обернулся, и его взгляд встретился с её глазами. Перед ним предстала женщина в нежно-розовом платье, которое переливалось мягкими оттенками, как весенние лепестки цветущей вишни. Её улыбка была тёплой, но в то же время загадочной, будто она хранила в себе какую-то тайну. Он поднялся с улыбкой, которая, казалось, согревала всё вокруг. Этот момент Эхуан помнила до сих пор: его движения были плавными, а взгляд — полным глубокого интереса. Ли Цунцзя с фарфоровой чашей в руках, молчаливый, но проницательный, смотрел на неё так, как будто видел её истинную сущность.  В его глазах она увидела своё отражение — прекрасное, как самый роскошный пион, распустившийся под утренним солнцем.  Впервые в жизни она гордилась своей красотой, понимая, что только такую красоту и стоило показывать этим глазам, которые видели её душу.  Каждая его черта казалась неприкосновенной — не из-за высокого статуса или богатства, а благодаря его внутренней гармонии, которая проявлялась в каждом жесте, слове и даже в молчании. Ей нравилась его манера стоять — прямо, но без напряжения, его молчаливая улыбка, которая казалась одновременно загадочной и успокаивающей. Именно такой человек, с глубокой душой и безупречными манерами, заслуживал её восхищения и любви. В тот день она играла на пипе, её пальцы легко скользили по струнам, извлекая мелодию, которая рассказывала историю её сердца. А он, слегка прикрыв глаза, тихо напевал новые стихи. Его голос был мягким, но проникновенным, каждый звук рождался из глубины его души. Их музыка и слова переплетались так естественно, как будто они давно знали друг друга и понимали без слов. Их взаимопонимание было столь полным и гармоничным, что весь дом замер в восхищении. Даже слуги, обычно занятые своими делами, прервались, чтобы послушать эту удивительную пару. Казалось, время остановилось, и только их музыка продолжала звучать, наполняя пространство невидимой магией. «В запертых вратах Пэнлай спит небожительница, В расписном зале днём царит покой.  Распущенные волосы — как изумрудное облако,  Расшитые одежды благоухают.  Тайком толкнув жемчужную защёлку,  Пробуждаю её от серебряного сна.  Её лицо озаряется улыбкой, взгляд полон бесконечной нежности».  *** Пояснения переводчика Пэнлай — мифический остров бессмертных в китайской традиции.  Запертые врата, — как символ недоступности.  Небожительница, — подчёркивает её совершенство.  *** В глазах отца читалась искренняя радость: его талантливая дочь, всегда такая разборчивая и требовательная, наконец-то встретила человека, который был достоин её не только своим положением, но и глубиной души. Он видел, как их характеры и таланты переплетаются, создавая нечто уникальное. Много позже отец с восхищением вспоминал тот день: «Многие в доме запомнили эту сцену — талантливый поэт и прекрасная музыкантша, словно созданные друг для друга. Их гармония была очевидна для всех, кто наблюдал за ними. Это была идеальная пара». Но только Эхуан знала правду: дело было не в её гордости или высоких требованиях. Любая женщина, встретив Ли Цунцзя, чувствовала, что рядом с ним все остальные мужчины меркнут. Его внутренняя сила, скромность и мудрость притягивали людей, как магнит. Став его женой, она читала его скромные строки, полные глубокого смысла, и понимала: ему не нужны пышные слова, чтобы быть непревзойденным. Каждая строчка его стихов, каждый его жест говорили о том, какой он человек — искренний, мудрый, гармоничный. И она была безмерно счастлива, осознавая, что в этом огромном мире именно она стала его избранницей. Это осознание наполняло её сердце теплом и благодарностью, ведь она знала, что нашла свою судьбу. Только она могла прикоснуться к нему — не только физически, но и душой. Это чувство давало ей уверенность в том, что их связь была вечной и нерушимой. Воспоминания вызвали улыбку на её лице. Эхуан тихо запела ту самую мелодию, которая когда-то связывала их сердца: «Распущенные волосы — как изумрудное облако...» Её голос был мягким, но в нём слышалась тоска, каждая нота отзывалась болью в её душе.  Однако кошмарный сон показал ей Ли Цунцзя, которого она не знала, — близкого, но в то же время недосягаемого. Его силуэт был окружён туманом, как будто он растворялся прямо у неё на глазах. Как бы она ни тянулась к нему, её руки встречали лишь пустоту. Она чувствовала, как её сердце сжимается от отчаяния, но ничего не могла поделать. Посреди южной весны, когда воздух был наполнен ароматом цветущих деревьев, её вдруг охватил холод. Казалось, сама весна отступила перед её страхами. Она куталась в шёлковый платок, но дрожь не проходила. Трогая место, где он обычно лежал, она ощутила, как подушка давно остыла, забыв о его присутствии. Она прижала её к себе, но это не принесло утешения.   Отражение в зеркале пугало её своей реальностью: её лицо казалось усталым, а глаза — полными тоски.  Она отвела взгляд, не в силах смотреть на себя.  Как жаль, что она отпустила Лючжу — теперь пустые покои казались зловещими. Тени удлинились, а тишина стала почти осязаемой, давя на неё со всех сторон. Даже сандаловая курильница в углу погасла, оставив после себя лишь тонкий аромат, который быстро растворился в воздухе. Она поднялась, чтобы поправить благовония, но её ослабевшая рука дрогнула, и щепотка сандаловой стружки рассыпалась по полу. Казалось, вся её энергия утекала вместе с этим днём. Она не решалась позвать Лючжу — та могла встревожиться, начать расспрашивать или даже вызвать лекаря. «Это просто сон... Разве нет?» — подумала она, пытаясь успокоить себя. Но чем больше она пыталась убедить себя, тем сильнее её охватывало беспокойство. Опираясь на книжную полку, она медленно опустилась на колени, чтобы собрать рассыпанные вещи. Её пальцы дрожали, когда она касалась холодного пола. Внезапно сверху упали две книги, как будто кто-то специально их сдвинул. Эхуан вздрогнула и нахмурилась: эти тома давно никто не трогал. Что могло заставить их упасть? Она попыталась найти объяснение — может, сквозняк или случайная вибрация? Но внутри всё кричало, что это неспроста. Она только хотела разобраться, как с полки скользнул ещё один предмет. Фарфоровый флакон.  Она подняла его и поднесла к свету, внимательно осматривая. Материал казался странным, почти неземным, а от самого сосуда исходило ледяное дыхание, будто он хранил в себе холод веков. Она невольно поёжилась, чувствуя, как холод проникает в её ладонь. Что это за вещь? Теперь всё стало ясно: книги стояли неровно, потому что за ними был спрятан этот загадочный предмет. Но кто мог его там оставить? В эти покои имели доступ только она сама, Ли Цунцзя и Лючжу. Неужели служанка решилась на что-то подобное? Она попыталась представить мотивы Лючжу, но никак не могла найти объяснение. Или это сделал он? Мысль о том, что Ли Цунцзя мог что-то скрывать, вызвала у неё смешанные чувства: доверие боролось с нарастающим беспокойством. Её мысли метались, не находя ответа, и тут в памяти всплыло лицо того человека в простых одеждах... Густые брови, острые, как клинок меча... Эхуан вздрогнула. Чжао Куанъинь... Почему он пришёл ей на ум? Что связывает его с этим странным флаконом? Сердце забилось чаще, а холод, исходящий от сосуда, казалось, проник в самую душу.  В этот момент дверь тихо скрипнула. В панике она поспешно спрятала пузырёк обратно, стараясь не шуметь. Книги были водворены на место, и она выпрямилась, пытаясь взять себя в руки. Но её сердце продолжало биться так, как будто вот-вот выпрыгнет из груди. На пороге стоял Ли Цунцзя. Его движения, когда он закрывал дверь, были такими же изящными и уверенными, как всегда. Он был облачён в небесно-изумрудные  одежды, которые мягко переливались в свете фонарей. Увидев его, она почувствовала, как часть напряжения отступила. Его присутствие всегда действовало на неё успокаивающе. Но лишь на мгновение. Её взгляд упал на его руку, и ей показалось, что на ней виднеется след... Возможно, рана? Она попыталась присмотреться внимательнее, но он опустил руку, и момент был упущен. Теперь её сомнения только усилились: что он скрывает? И почему этот флакон оказался спрятан именно здесь? *** Серебряный свет льется сквозь шелка,   Сон растворился, как утренний туман.   В сердце — тоска, в душе — река,   Что утекает в бездну времен.   Цветы увядают, луна меркнет вдали,   И память о прошлом — лишь тень на земле.   Кто знает, где конец моей судьбе?   Лишь ветер поет в пустых дворцах. *** 银光透过丝绸洒下，   梦境如晨雾般消散。   心中充满哀愁，灵魂似河流，   流向时光的深渊。** **花儿凋零，月光在远方黯淡，   往昔的记忆只是大地上的影子。   谁能知晓我命运的尽头？   唯有风在空寂的宫殿中歌唱。**                                            李 (Lǐ) 煜 (Yù) Ли Юй