Глава 11. Беспокойные движения
9 апреля 2025 г., 11:45
Эхуан застыла возле курильницы, её шёлковый платок небрежно скользнул на пол. Волосы были взъерошены после неожиданного пробуждения, а на бледном лице всё ещё блестели следы слёз, принесённых сном. Когда Ли Цунцзя обернулся, он увидел её именно такой — потерянной и хрупкой, с трудом удерживающейся на ногах и опирающейся о книжную полку.
В её глазах читалась полная потерянность.
На руке Ли Цунзця ещё сохранялся жар от недавно пролитого чая и след недавнего прикосновения Чжао Куанъиня. Едва успокоив бурю в душе, он увидел супругу совершенно другой — растрёпанной, с бледным лицом и потухшим взглядом, словно её настиг какой-то ужас. Обычно ослепительно прекрасная, она сейчас казалась сломленной, лишённой той уверенности, с которой она обычно восхищалась миром — будь то цветущие пионы или мелодии циня.
— Эхуан? Что случилось? — Он поспешно обнял её, чувствуя, как её шёлковые одежды промокли от холодного пота.
Его объятия словно вернули её в реальность. Эхуан резко провела рукой по волосам:
— Я... — её взгляд метнулся к книжной полке, и она осеклась. — Ничего… просто дурной сон. — Она опустила глаза, избегая встречаться с ним взглядом.
— Дурной сон? — Ли Цунцзя посмотрел на рассыпанный у её ног сандаловый ладан. — Почему не позвала Лючжу подбросить ещё? Хочешь немного полежать?
Эхуан проследила за его взглядом и вспомнила, что собиралась добавить благовоний. Подобрав край платка, она наклонилась, стараясь скрыть тревогу, и произнесла как можно легкомысленнее:
— Я только проснулась, голова кружится, и рука дрогнула. Лючжу уже приходила, но я побоялась, что она раздует из этого историю, и во всём доме начнётся переполох. Поэтому отослала её. Ничего серьёзного.
Её пальцы всё ещё были ледяными и слегка дрожали. Бледные, тонкие руки касались тёмного ладана, а распущенные волосы струились волнами, придавая ей хрупкую, почти эфемерную красоту.
Ли Цунцзя подумал, что она, должно быть, слишком устала, плохо спала и увидела кошмар. Его двухцветные зрачки мягко блеснули сочувствием, и он наклонился, чтобы помочь:
— Давай я. Иди отдохни ещё...
Его рука коснулась её пальцев, чтобы принять ладан, но внезапно замерла. Его лицо мгновенно помрачнело.
Он обнял её за плечи и тихо, но нежно спросил:
— Почему руки такие холодные? Ты трогала что-то ледяное?
Его лицо выражало искреннюю заботу, когда он укрыл её руки своими широкими рукавами.
Был тёплый весенний день, но её ладони оставались неестественно холодными, будто она только что держала лёд.
На мгновение выражение Ли Цунцзя изменилось, но он быстро взял себя в руки. Его взгляд скользнул по книжной полке.
Эхуан, словно что-то вспомнив, внезапно отдёрнула руки, будто её обожгли. Ли Цунцзя обеспокоенно посмотрел на неё:
— Эхуан, что с тобой сегодня?
Только теперь она осознала свою резкость и застыла, не зная, куда деть руки.
— Я… ничего. Наверное, замёрзла во сне.
Она избегала его взгляда, опустив глаза, но тут же заметила красное пятно на его руке.
— Ты... — её внимание сразу переключилось на него.
— Нечаянно опрокинул чай во время долгого разговора с господином Чжао, — пояснил Ли Цунцзя, изящно прикрыв руку рукавом, чтобы она не смогла разглядеть рану. Другой рукой он мягко помог ей подняться. — Что тебе приснилось? Так испугалась.
Он улыбнулся, намеренно говоря обыденным тоном, наблюдая за её уклончивым взглядом.
— Ты упал в воду и исчез, — произнесла она с едва уловимой обидой в голосе. Эхуан решила, что он больше не станет допытываться, и изо всех сил старалась скрыть причину ледяного холода своих рук. — Я шла за тобой, но ты не оборачивался.
Ли Цунцзя тепло улыбнулся, усадил её на кровать и откинул красный полог, закрепив его золотым крючком. Даже в таком простом действии проявлялась его изысканная грация, недоступная обычным людям.
Эхуан вдруг почувствовала облегчение. Он был здесь — перед ней, поправлял полог, беседовал с ней. Как можно не любить такого человека всем сердцем? Но именно эта любовь и вызывала страх, терзавший её днём и ночью.
Она обняла его за талию, притянула к себе и, сидя на ложе, прижалась лицом к его груди.
— Цунцзя...
Он улыбнулся, понимая, что что-то всё ещё тревожит её. Её холодные, словно нефритовые, ладони ощущались на его теле с пугающей отчётливостью.
Что она узнала? Что увидела?
В душе Ли Цунцзя бушевало беспокойство, но его лицо оставалось безмятежным. Он осторожно погладил её растрёпанные волосы:
— Что-то случилось?
Его мягкий, успокаивающий голос принёс ей долгожданный покой.
Эхуан, оказавшись в его объятиях, с наслаждением вбирала в себя тонкий аромат сандала, который, казалось, обладал магической силой умиротворять. Этот запах стал неотъемлемой частью его самого — больше чем просто благовоние, он словно воплощал его внутреннюю суть. Её пальцы невольно напряглись, и она едва слышно прошептала имя, будто это было заклинание, способное удержать его рядом.
— Цунцзя…
Его сердце растаяло от этого зова.
— Что с тобой? Неужели правда испугалась сна? — Он бережно коснулся её лица, будто держал бесценное сокровище. — Я здесь. Эхуан.
Да, он был здесь.
Настоящий. Стоящий перед ней. С настоящим теплом.
Её взгляд задержался на следе ожога на его руке. Больно ли ему? — мелькнуло у неё в голове. Она подняла лицо, и в её прекрасных, словно омытых дождём, глазах, подобных пионам после ливня, мелькнула тень тревоги.
— Смеёшься надо мной, а сам обжёгся за чаем? Как так неосторожно — разбили чайник в пылу беседы?
Обычная шутка, их привычная игра, но…
Неожиданно Ли Цунцзя изменился в лице.
Будто в нём что-то надломилось. Он отпустил её, отвернулся, оперся руками о стол. Его двухцветные зрачки застыли, отражая красный след на коже.
Ночь.
Слова Чжао Куанъиня всё ещё звучали в ушах —
«Ты интересуешь меня».
Его высокомерный наклон, его дерзкий поцелуй… Прыжок Ли Цунцзя, его попытка вырваться в саду… Объятия Чжао Куанъиня…
Он должен был прийти в ярость. Должен был быть в шоке. Должен был убить его.
Но почему он не хотел этого?
Он размышлял об этом всю дорогу, но в глубине души просто притворялся, что ему всё равно.
А теперь…
Простая шутка Эхуан сорвала покров.
Весенний цвет — пышный и яркий — нуждается лишь в одном дожде, чтобы осыпаться.
Ли Цунцзя больше не мог притворяться.
Он мог обманывать себя,
но как он мог обманывать свою жену?
Ладонь вспотела. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться.
Старший брат, трон, интриги, империя….
Он думал, что научился сохранять хладнокровие.
Но Ли Цунцзя забыл, что он всего лишь человек.
Его «спокойная жизнь» разлетелась в прах с появлением Чжао Куанъиня.
Тот был прав: он — безумец.
Но…
Если бы всё повторилось снова… что бы он сделал?
Ужаснувшись, он понял: ничего бы не изменилось.
Он не умел сожалеть.
И теперь сомневался: не проклято ли его сердце?
Они оба боялись признаться даже самим себе.
— Цунцзя?
Эхуан боялась его спины — это напоминало ей тот сон.
— Отдохни немного. Я…
Он не мог повернуться, не мог встретиться с её взглядом. Но через мгновение, собравшись, всё же обернулся, стараясь говорить ровно.
Она поняла: если он не хочет говорить — ничего не изменишь.
Она легла, а он, поправив её накидку, сел рядом.
Она была всего лишь женщиной, которая боялась кошмаров, которая боялась его исчезновения, которая нуждалась в нём.
Он попытался затолкать обратно все тёмные чувства, что рвались наружу.
— Спи. Я здесь.
Его дыхание коснулось её лица, как сотни раз до этого.
Идеальная пара.
Эхуан слышала его ровное дыхание.
Воздух был наполнен сандаловым ароматом, исходящим от него. Она изо всех сил пыталась успокоиться и заснуть, но чем больше старалась — тем сильнее тревога грызла её изнутри. Оставалось лишь притворяться спящей, чтобы он ничего не заметил.
Этот день не сулил покоя.
Оба хранили в душе невысказанные мысли.
Казалось, небо и земля засвидетельствовали их союз — но теперь их «прекрасное одеяние», сотканное из любви, будто порвалось за одну ночь. И всё же приходилось носить его как ни в чём не бывало, прикрывая трещины слишком нежной заботой.
С этого дня Ли Цунцзя перестал быть тем самым юношей в изумрудных одеждах, слушавшим её музыку под крытой галереей?
Она всегда считала его своим Цунцзя — но забывала, что он не принадлежал только ей.
Он был шестым принцем, младшим братом Ли Хунцзи, Аньдин-гуном в глазах двора, гением в глазах мира…
Какие ещё тайны он скрывал?
Тот странный холодный сосуд…
Ожог, который он так старался спрятать…
Кем ещё он был?
Их покои, обычно наполненные светом, сегодня погрузились во тьму. Он не открывал окна — боялся, что она простудится после испуга.
Он хотел дать ей утешение…
Но сегодня даже сам себе не принадлежал.
Что он мог ей предложить?
В его сердце уже зрел план.
Раз наследный принц не оставляет выбора — нужно положить этому конец.
Но что будет с ней?
Женщина на ложе, казалось, наконец заснула. Ли Цунцзя откинул прядь с её лица и тихо вздохнул:
— Партитуру «радужных одеяний и перьевых шлейфов» я обязательно раздобуду для тебя. Только…
Он не договорил.
Слишком многие ждали, чем закончится этот спектакль.
Что предпримет честолюбивый Ли Хунцзи?
Как ответит отрешённый шестой принц?
На самом деле выбор был прост.
Уступить — или бороться.
Он всё ещё верил в того человека, что принёс ему струны, когда он удалился в горы.
Он готов был поставить на его сердце.
Если проиграет — что ж, тем проще.
Он уйдёт.
Ему нечего было терять.
Убедившись, что Эхуан спит, он нарушил обещание остаться с ней.
Ли Цунцзя вышел.
Он хотел побыть один.
Пяопэн разложил перед ним лист майгуанской бумаги.
Император жаловал ему роскошные сорта — бумагу с узорами, золотую, с лепестками, с ароматной корой… Но Аньдин-гун лишь вежливо поблагодарил и убрал их подальше.
Только эта простая бумага нравилась ему по-настоящему.
Мир знал Ли Цунцзя-поэта…
Но забыл Ли Цунцзя-каллиграфа.
Он редко брался за кисть —
только когда в душе бушевали чувства.
Пяопэн молча растирал тушь, украдкой поглядывая на господина.
С тех пор, как тот человек появился в усадьбе…
Аньдин-гун всё чаще вздыхал в одиночестве.
Даже сам Ли Цунцзя не понимал почему.
А Пяопэн и подавно не смел гадать.
Кто во всём мире мог по-настоящему понять его господина?
Они говорили, что он — дитя роскоши, не знающее горечи. Вечно погружённый в стихи, не ведающий тягот мира, не различающий людских козней. Как же иначе, если не предаваться праздности? А если кто-то наступает — он просто уходит в горы.
Но Пяопэн знал: его господин не таков. Сердце Ли Цунцзя было прозрачнее, чем думали. Оно напоминало его одежды цвета «небесной воды» — настолько ясные, что слепят. Разве они могли понять? Если бы видели его почерк...
Хотя Пяопэн был молод, он знал: такие иероглифы не выходят из-под кисти труса. С детства Ли Цунцзя учился у Лю Гунцюаня, впитывал манеры Янь Чжэньцина, Оуян Сюя, Чу Суйляна, Ван Сичжи, Вэй Шо... Но в итоге обрёл свой стиль. Крупные знаки казались рассечённым бамбуком, мелкие — собранными иглами. Всякий раз, видя их издали, Пяопэн дивился: «Разве это работа кисти?»
Изящные, но с железным стержнем, тонкие, но способные сдвинуть горы. Трудно было поверить, что эти хрупкие запястья могут вести кисть с силой зимней сосны. Как одно движение может быть одновременно утончённым, возвышенным и неукротимым?
Мир видел лишь грацию его жестов, но не замечал вселенную в одном иероглифе. Почему сегодня Аньдин-гун взялся за кисть? Пяопэн не понимал. Господин никогда ничего не объяснял — лишь оставлял лёгкую улыбку. Даже когда слуги ошибались, он лишь отмахивался. Госпожа говорила, что он слишком мягок и все вокруг садятся ему на голову. Но он никогда не сердился.
Лишь однажды в его глазах вспыхнул настоящий свет — в день свадьбы. Тогда двухцветные зрачки на мгновение ожили. В обычные дни он был как далёкие горы в тумане. А в дни испытаний — ещё невозмутимее. Ни слова, ни тени на лице.
В тот год он просто приказал упаковать книги и кисти. Пяопэн думал, что это обычный визит. Однако вскоре Аньдин-гун тихо отбыл в горы — с присущей ему непринуждённостью, словно так и нужно было поступить. Лишь спустя время стало ясно: его возвращение из дворца наследного принца означало нечто большее. Тогда же последовало и другое распоряжение — убрать цинь «Звенящий родник». Месяцы отшельничества продолжались до тех пор, пока сам император не начал проявлять беспокойство.
А он? Будто просто шёл по течению. Даже печали и радости оставлял только на бумаге. Кто мог до него дотронуться? Пяопэн, затаив дыхание, закрыл дверь и остался ждать в коридоре.
В покоях Ли Цунцзя долго смотрел на чистый лист. Его беспокойный ум не давал кисти послушания. Он попытался провести первую черту, но рука дрогнула, и на бумаге появилась клякса — она расползалась, словно чёрное солнце, поглощая белизну листа. Он замер, глядя на неё, и горько усмехнулся:
— Какой же я чужой сам себе!
То ли от собственной мысли, то ли от осознания своей неспособности скрыть правду, в нём вспыхнула ярость. Впервые за долгое время Аньдин-гун схватил тушечницу и швырнул её в бумагу. Чернила брызнули во все стороны, как его собственные глаза, не способные больше скрывать тьму.
Резкий звук разбивающейся тушечницы эхом разлетелся по дворцу.
А в «Павильоне цветущих отражений» Эхуан внезапно открыла глаза, будто почувствовав тревогу своего господина.
***
«Уход весны, следы в сердце»
Весна уходит, цветы падают — всё течёт,
Как же сердце ноет, словно раненое.
Ночь без конца, свеча горит одна,
И слёзы капают, смешавшись с чернилами.
***
春逝心痕》 (Chūn shì xīn hén)
春去花落，一切皆流，
心痛如伤，无尽惆怅。
孤灯夜长，烛影摇光，
泪滴相和，墨痕断肠。
Ли Юй
