Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

В боковом дворе Чжао Куанъинь грубо сжал шею Эхуан. Она могла только кричать. Это место было необитаемым, а немногочисленные слуги, с тех пор как загадочный Чжао Куанъинь поселился здесь, избегали лишних контактов с ним, опасаясь его оружия. В результате никто не пришёл на её зов. Слова Чжао Куанъиня ошеломили Эхуан, лишив её самообладания. Она была готова к подвоху, но никогда не ожидала услышать нечто подобное. Она отчаянно пыталась вырваться, но он лишь смотрел на её борьбу с наслаждением, не ослабляя хватку. Его взгляд был беспощаден. — Супруга, испугалась? Разве не ты сама пришла ко мне за правдой? Теперь, когда я рассказал её, ты не можешь принять это, — его голос звучал насмешливо. — Что ты задумал против Цунцзя?! Безумец! Почему он вообще впустил тебя в усадьбу?! — она сама замерла от своих слов. — Отличный вопрос, супруга. Наконец-то ты затронула суть дела. Я не ворвался сюда силой — твой Цунцзя сам спас меня, привёл в усадьбу и вылечил, — Чжао Куанъинь говорил всё более возбуждённо. Это было необъяснимое чувство: каждое слово не только ранило её, но и будто пробуждало его самого. Он словно разрывал оковы, сковывавшие его сердце. Туманные эмоции, таившиеся в глубине, наконец вырвались на свет. Чжао Куанъинь глубоко вдохнул. Дух южных дождей и рек подавлял его. Впервые в жизни он не мог действовать свободно. Даже самые свирепые песчаные бури Севера меркли перед тем, как он, высоко в башне, расправлял свои рукава. Но в тот момент, когда Ли Цунцзя поднял чашу, его изящный силуэт пленил душу Чжао Куанъина. Он мог не признавать этого, но Чжао Куанъинь был куда откровеннее Ли Цунцзя. Он не был человеком, который колеблется или игнорирует свои истинные чувства. Если бы Эхуан не пришла сегодня и не разорвала эту завесу, всё могло бы остаться как прежде. Он ещё мог бы подавить эти странные мысли ради великого плана. Но сейчас он чувствовал невероятное облегчение. Чжао Куанъинь видел, как эта роскошная, подобная фениксу женщина потеряла душу, будто мороз сковал её веру. Она, такая гордая, теперь была в его власти. Какое наслаждение — ощущать эту власть! — Супруга, — его голос звучал непререкаемо, — я не причиню тебе вреда. Я хочу, чтобы ты увидела, как твой муж сделает выбор. Знаешь ли ты о яде «Проникающем в кости»? Эхуан отчаянно замотала головой. Её когда-то безупречные волосы растрепались, бледное лицо было искажено ужасом. — Ты правда сумасшедший… — её голос ослаб. Она и так была измучена кошмаром, а теперь сжимали её горло. И вдруг она осознала, насколько ужасна правда. Ли Цунцзя в одеянии, расшитом золотом... С тех пор как она вышла за него замуж, Эхуан ни разу не видела, чтобы он надевал его. Лишь однажды она случайно увидела этот наряд — бережно упакованный, но всё равно поражающий искусной вышивкой. Это было табу. Аньдин-гун с давних пор запрещал кому-либо прикасаться к этому одеянию. Он не объяснял причин, и она не спрашивала. Но впервые, когда он наконец решил показать его во всей красе, это было не ради неё. Чжао Куанъинь взял маленький флакон. Вблизи от него исходил леденящий холод. Он медленно провёл им перед её глазами. — Холодно, да? — спросил он. Эхуан стиснула зубы. Он продолжил: — Ли Цунцзя взял этот яд, но не сказал тебе. Как ты думаешь, зачем? Если я скажу ему убить тебя, чтобы сохранить свою жизнь... Как ты думаешь, он согласится? Эхуан дрожала всем телом, в её испуганных глазах медленно выступали слёзы. Она молча качала головой, уже не в силах контролировать себя.   — Не бойся, — голос Чжао Куанъиня стал ещё тише. Одной рукой он открыл крышку флакона, и белый, холодный пар, словно дыхание зимы, мгновенно вырвался наружу.   Она зажмурилась и вскрикнула, её голос эхом разнёсся по пустому дворику.   В тот же миг раздался звук распахнувшейся двери. Скрип старых петель нарушил тишину, и Чжао Куанъинь с удовлетворением уставился на появившуюся в дверях фигуру в небесно-изумрудных одеждах.   — Ты пришёл позже, чем я ожидал, — произнёс он, не скрывая насмешки.   Ли Цунцзя бросился вперёд, выхватывая флакон из-за спины Эхуан. Его движения были резкими, но точными.   — Цунцзя... — прошептала она, пытаясь повернуть голову, но силы её покинули.   Чжао Куанъинь резко ударил её по шее, и тело Эхуан обмякло, словно тряпичная кукла. Ли Цунцзя поспешно подхватил её, чувствуя, как её тепло медленно растворяется в его объятиях.   — Что ты с ней сделал?! — его голос дрожал от ярости и страха.   Чжао Куанъиню нравилось видеть его злым — только в такие моменты Ли Цунцзя казался менее недосягаемым. Он пристально смотрел в его глаза, наслаждаясь тем, как элегантность и грация изумрудного силуэта начинали трещать по швам. Даже сейчас Ли Цунцзя оставался красивым — эта красота была врождённой, не требующей усилий.   — Ты должен понимать: если бы я хотел её убить, тебе оставалось бы только устраивать похороны, — произнёс Чжао Куанъинь, его голос был холоден, как ледяной ветер.   — Замолчи! — Ли Цунцзя шагнул вперёд, его руки всё ещё поддерживали бесчувственную Эхуан.   — Не волнуйся, она просто без сознания. Отправь её назад, пусть поспит. А что касается... — Чжао Куанъинь многозначительно протянул руку к Ли Цунцзя, — что она знает, а чего не знает — тут уж, прости, я бессилен.   Ли Цунцзя явно отступил на два шага, его изумрудные одежды слегка помялись.   — Одежда помялась, — заметил Чжао Куанъинь, приближаясь и проводя рукой по его плечу. Мягкий шёлк приятно ощущался под пальцами, но Ли Цунцзя не мог уклониться, поддерживая Эхуан.   — Чжао Куанъинь, что ты ей сказал? — его изящные брови сдвинулись, вызывая у Чжао Куанъиня лёгкий вздох удовлетворения.   — Ничего особенного. Просто хотел напугать.   Их взгляды встретились, и на мгновение воцарилась тишина. Ли Цунцзя долго смотрел, словно пытаясь прочитать что-то в глубине его глаз. Тёмные зрачки Чжао Куанъиня отражали сложные эмоции, которые он предпочёл бы скрыть.   — Ты хотел убить её, — наконец произнёс Ли Цунцзя, отворачиваясь.   В ответ собеседник лишь улыбнулся, его губы изогнулись в едва заметной усмешке.   — Поэтому ты несчастлив, — констатировал Чжао Куанъинь. — Ты слишком многое видишь.   — Не смей, — Ли Цунцзя отчеканил каждое слово, его голос звенел от напряжения.   Он ждал возражений, представляя себе множество возможных ответов. Он думал, что Чжао Куанъинь непременно рассмеётся, отмахнётся или начнёт издеваться.   В конце концов, это он сам той ночью позволил Чжао Куанъиню переступить все границы. Какое право он имел теперь осуждать его безумие?   Он всего лишь хотел один раз отдаться чувствам. Хотя тот, кто говорил ему об этом, сам не сдержал обещания...   Но слова были сказаны: «Отдайся чувствам».   И теперь ему не скрыться от пронзительного взгляда под острыми, как клинок, бровями.   Ли Цунцзя упрямо отворачивался, ожидая очередной дерзости.   Но услышал лишь тихий, прерывистый вздох.   Чжао Куанъинь снова поднял руку, пытаясь повернуть его лицо к себе. Но Ли Цунцзя упрямился, отказываясь встретиться с ним взглядом.   Не в силах добиться своего, Чжао Куанъинь коснулся тёплыми пальцами его лица, остановившись между бровями. Его прикосновение было мягким, почти нежным, но Ли Цунцзя попытался отстраниться.   — Не двигайся, — его тихий голос звучал почти с покорностью. — Я ничего не сделаю. Просто... Чжао Куанъинь не был человеком, привыкшим вздыхать. Он верил в абсолютную власть и всемогущую силу. Но сегодня он не знал, как сделать так, чтобы человек, стоящий перед ним, стал хоть немного счастливее.   — Не хмурь брови, — его голос прозвучал непривычно мягко, совсем не в характере этого буйного воина, привыкшего смеяться над небесами.   Ли Цунцзя, смущённый таким тоном, наконец повернулся, желая увидеть его лицо, но вновь ладонь Чжао Куанъиня закрыла ему глаза.   — Что же мне с тобой делать... — в его словах звучала нехарактерная нерешительность. Шёпот, от которого сердце Ли Цунцзя замерло, словно зависшее в воздухе, будто пронзённое ветром — прохладным, но приятным, пугающим, но манящим. Он закрыл глаза, пытаясь представить его выражение лица, пока собственное сердце уже не могло устоять.   Чжао Куанъинь просто боялся, что он увидит его — такого, нарушающего все привычные представления. Всё тот же гордый нрав, не терпящий поражений.   Но даже каменное сердце не могло устоять перед тревогой в глазах этого человека, от которого веяло ароматом сандала. В тот момент Ли Цунцзя напоминал ребёнка, упрямо сжимающего в руке сладость, и это растрогало его до глубины души.   Он боялся, что его печаль, подобно прозрачному изумрудному шёлку, останется незримой, но не исчезнет. И когда ты решишь, что забыл, окажется — уже слишком поздно.   Разлитую воду не собрать. Её уже не вернуть.   Чжао Куанъинь отпустил его и резко отвернулся:   — Ты всё ещё хочешь идти до конца?   Ли Цунцзя открыл глаза и увидел лишь его спину:   — Даже сейчас я верю в него!   Конечно, он говорил о Ли Хунцзи. Чжао Куанъинь понимал.   — Хорошо. Не волнуйся, я не сказал ей ничего о наследном принце, — Чжао Куанъинь, казалось, наконец устал. — Разве ты не проводишь её назад, Аньдин-гун?   Эти слова встряхнули Ли Цунцзя. Он крепче обнял женщину и вынес её. У павильона Чжао-хуа собрались слуги. Увидев, как он поддерживает госпожу, Лючжу поспешила помочь.   — Господин, что с госпожой?   — Она переутомилась, плохо спала и упала в обморок в цветочной галерее.   Лючжу не посмела усомниться, хотя до этого обыскала все возможные места. Как же она не заметила?   Пяопэн бросил на неё предупреждающий взгляд.   Она не посмела размышлять об этом дальше.   Лекарь прописал успокоительное — сон был лучшим лекарством. Ли Цунцзя сидел у кровати, отпустив всех, и внимательно разглядывал её спящее лицо.   В рукаве всё ещё лежал тот флакон, источающий ледяной холод. Ли Цунцзя вынул его и горько улыбнулся — всего лишь безделица, а способна перевернуть весь мир.   — Эхуан... — он прижал её тонкую руку к своей щеке, шепча, чтобы не разбудить. — Прости меня. Правда, прости.   Эти слова ранили его самого. Как он мог допустить, чтобы она так испугалась?   Всё это было его виной. Но он просто пытался во что-то верить.   — Эхуан, ты не знаешь... Мы с наследным принцем выросли вместе. Я сказал, что не буду соперничать, и верил, что он поймёт меня. Так же, как и в моей вере — я не думал, что он... дойдёт до таких крайностей.   Поэтому мне нужно рискнуть. Ты понимаешь, Эхуан?   Если я проиграю окончательно, не вини меня. — Если со мной действительно что-то случится, наследный принц не тронет тебя. Эхуан… Ты обязательно должна найти тот «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов». Я непременно помогу тебе его разыскать.  Голос Ли Цунцзя звучал пронзительно печально. Он говорил с ней, зная, что она не слышит, — именно поэтому эти слова наконец сорвались с его губ. В её присутствии он бы никогда не осмелился их произнести.   Она любила его всем сердцем, а он готов был поставить на кон жизнь ради исхода, который, возможно, уже предрешён. Но таким Ли Цунцзя был с самого начала.   Он был чист, как родниковая вода, сохранивший детскую веру в то, что последнее, за что он держится, всё же устоит.   — Эхуан, если однажды ты действительно получишь те ноты, а меня… уже не будет рядом, пожалуйста, сыграй их. Пусть весь мир увидит их красоту.  — Пусть весь мир увидит её. — Кому ещё, как не ей, под стать эта мелодия — словно роскошный сон, рассыпающийся на глазах?   С самого первого взгляда её сияние обжигало его двухцветные зрачки.   Величественный облик императора — какая нелепость!   Он знал, что она никогда не считала его глаза чем-то особенным, и потому любил её.   Пион, которому суждено было затмить все цветы, вдруг потянулся к тихому сандалу. Но его аромат мог заглушить её красоту, заставить забыть о собственной гордости.   С того самого момента, как она склонилась перед ним, подведя кончиком кисти изгиб бровей, она начала обрывать свои перья феникса.   Ли Цунцзя, сжимая в руке флакон, тихо закрыл дверь и вышел. Медленно он направился в Сад росы — время сбора капель уже прошло, и там никого не было.   За грудами камней виднелся пруд, где ещё цвели лотосы.   Он швырнул флакон в воду.   Завтра всё будет решено.   Внезапно он вспомнил о цине «Звенящий родник», забытом в павильоне Шэньдин. Как он мог о нём забыть?   Чжао Куанъинь действительно лишил его разума.   Ли Цунцзя вышел из усадьбы. Пяопэн поспешил за ним — терять Аньдин-гуна снова было нельзя. В прошлый раз, когда тот вернулся ночью пешком, с ним оказался загадочный господин Чжао. Если что-то случится снова, госпожа сойдёт с ума от беспокойства.   Господин… всегда оставался загадкой.   Обернувшись к Пяопэну, Ли Цунцзя вздохнул:   — Идём в Шэньдинлоу. Вчера я оставил там «Звенящий родник».  Они с Чжао Куанъинем спустились с ветром — какой уж тут цинь.   Тот самый цинь, который он когда-то ценил больше жизни. «Порыв ветра — Люфен» и «Звенящий родник» — в этом мире им не было равных.   Вспомнились ему мысли юных лет. Как-то раз, ко дню рождения наследного принца, решено было разбить сад, но эскизы озера и павильонов никак не удавались. И тогда шестнадцатилетний Ли Цунцзя набросал их одним движением кисти.   «Порыв ветра» и «Звенящий родник».  Он помнил, что чувствовал тогда.   Нетерпение и тревогу. Жажду увидеть в глазах старшего брата восхищение — и страх, что тот не оценит.   Он намеренно не подписал рисунок, желая проверить, узнает ли тот его почерк.   Ли Хунцзи не разочаровал. «Такой изысканный стиль — во всей Поднебесной не сыскать второго такого», — сказал он. Как он мог не узнать, чья это кисть?   Сегодня Ли Цунцзя медленно шёл по улицам Цзиньлина, ещё не зная, что «Порыва ветра» больше нет. Вода в озере высохла, и старые потоки больше не достигнут сердца того, кто был ему когда-то близок.   Ли Цунцзя всё ещё думал о цине «Звенящий родник». Он боялся, что однажды струны останутся нетронутыми, но сам инструмент уже никогда не будет прежним.   И тогда никакие сожаления не смогут унять эту боль.   По послеполуденным улицам Ли Цунъцзя шёл сквозь шум толпы, заставляя девушек, вышедших прогуляться, опускать взгляды. Его изумрудные одежды высшего качества сразу выдавали знатное происхождение. Неудивительно, что прохожие бросали на него взгляды — но, заметив двухцветные зрачки, тут же отводили глаза.   Даже шум постепенно стихал там, где он проходил. За ним тянулся лёгкий шлейф сандалового аромата, словно невидимая преграда, которую не смела нарушить мирская грязь.   Хунсю как раз вышла, чтобы проверить, готово ли её новое танцевальное платье. Ли Цунцзя свернул на северную дорогу — он направлялся в павильон Шендин. А она шла с запада.   День был ясным, винные и чайные ломились от посетителей.   Девушка в красном случайно подняла взгляд — и замерла. Вдалеке Ли Цунъцзя, окутанный дымкой, словно живое воплощение весеннего дождя, медленно шёл, помахивая складным веером. Дорогие ткани его одежд беззаботно касались пыльной земли.   Она ещё не могла разглядеть его лицо, но легко представила его.   Мужчина, которого невозможно забыть, увидев лишь раз.   Дистанция между ними была огромной. Но тревога, мучившая Хунсю все эти дни, вдруг утихла.   Она увидела в нём человека, способного улыбаться, слушая, как распускается лотос.   Как же она завидовала таким людям! Если бы хоть раз увидеть его, прислонившегося к цветущему дереву — это уже было бы счастьем.   А завтра ей предстояло разрушить эту прекрасную картину.   Хунсю опустила ресницы. Её красные вышитые туфельки неуверенно ступали по дороге, но она продолжала идти вперёд.   Человек должен знать своё место. Между ними никогда не могло быть ничего общего. К чему лишние мысли?   Дойдя до переулка, где он свернул, Хунсю остановилась — это было то самое место, где в день пира она говорила с А-Шуем.   Повернув на юг, она вновь мельком увидела переулок Зелёных Ив «Цунлю»— и, ощутив ледяной холод во всём теле, поспешила уйти.   Из небольшой таверны на улице вывалился пьяный мужчина. Его лицо пылало, в руках он сжимал какой-то предмет, не отпуская, несмотря на пинки и толчки преследователей.   Должно быть, не заплатил за выпивку — обычное дело. Но сегодня, спасаясь от побоев, он в панике метнулся на север.   Не разглядев дороги, он врезался в кого-то. Ещё не успев ничего понять, он почувствовал лёгкий аромат сандала.   *** 虞美人 春花秋月何时了， 往事知多少？ 小楼昨夜又东风  故国不堪回首月明中。 雕栏玉砌应犹在， 只是朱颜改。 问君能有几多愁？ 恰似一江春水向东流 *** Красавица Юй  Весенние цветы, осенняя луна — когда же это кончится?   Сколько горечи в прошлом?   Прошлой ночью опять подул восточный ветер в маленькой башне,   И воспоминания о родной стране невыносимы под светом луны.   Резные перила и нефритовые ступени, должно быть, всё ещё там,   Но только краски юности изменились.   Спрашиваю тебя: сколько у тебя печали?   Она подобна реке весенней воды, текущей на восток.   Ли Юй  Перевод: Narinamc