Глава 15. Как алый цвет, ушедший без следа...
20 апреля 2025 г., 12:00
В тот день он всё же унёс «Звенящий родник» с собой, не в силах оставить его.
По дороге воспоминания нахлынули, словно открылась старая шкатулка с пожелтевшими свитками. Ли Цунцзя вспоминал детство, проведённое рядом со старшим братом — те редкие мгновения беззаботности, когда они вместе играли и учились. Брат любил хватать его за запястье, рассматривая его с улыбкой: «Какое красивое запястье!» Но даже тогда Ли Цунцзя чувствовал некую неловкость от таких комплиментов.
Красота женщины — это благословение судьбы, но красота мужчины... это скорее её каприз.
Такова была его предопределённость: глаза Цунцзя с двухцветными зрачками, как у легендарного Сян Юя. Эта особенность с рождения предвещала ему необычную судьбу.
***
Примечания переводчика.
Сян Юй 项羽 Xiàng Yǔ (232–202 гг. до н.э.) — один из самых известных исторических и легендарных деятелей Древнего Китая. Он был выдающимся военачальником и лидером восстания против династии Цинь в конце её существования. Его судьба тесно связана с периодом смут и войн, которые привели к падению империи Цинь и последующему образованию династии Хань.
Особенностью Сян Юя, являются его «двухцветные зрачки». По древним поверьям, такая особенность рассматривалась как знак исключительности или божественного предназначения. В исторических текстах, таких как «Ши цзи» «Исторические записки» Сыма Цяня, этот факт подчеркивается как символ его необычной судьбы.
***
Время правления династии Тан приближалось к закату, и в народе ходили пророчества: «Восточный карп взлетит в небо». Император, веря в предзнаменования, дал своему сыну имя Ли Хунцзи, в которое вложил все надежды династии: «Есть истинный человек в Цзичжоу, открывает рот, натягивает лук влево». Как наследный принц, он обладал прочной любовью и высоким положением. Казалось, всё было предопределено.
***
Примечание переводчика.
Восточный карп взлетит в небо (鲤鱼跳龙门) — означает успешное продвижение по службе или значительный скачок в социальном статусе.
«Есть истинный человек в Цзичжоу, открывает рот, натягивает лук влево» — это историческая цитата из пророчества династии Тан.
«Открывает рот» символизирует слово «弘» (хун)
«Натягивает лук влево» символизирует «弓» (гун) справа и «彡» слева, что вместе образует «弘»
Иероглиф 弘 (хун) несёт глубокий символический смысл. Он выражает надежду на то, что принц станет великим правителем, который «распространит» славу династии Тан и обеспечит её процветание. Это также связано с пророчеством о «восточном карпе», который «взлетит в небо» — ещё одним символом восхождения и величия.
李弘基 (Ли Хунцзи) — «Великая основа рода Ли» или «Тот, кто станет великим фундаментом».
***
Но характер... Ах, его характер! Даже будучи ребёнком, он отличался суровым нравом, а после военных походов стал ещё более дерзким. Отец часто ругал его, но всегда тайком вздыхал, беспокоясь о будущем сына. Каждое наказание было продиктовано желанием защитить его положение наследного принца, однако сам Хунцзи видел в этом лишь проявление слабости.
Маленький Ли Цунцзя рос тихим и задумчивым ребёнком. Его с ранних лет привлекала красота простых вещей — полевые цветы, утренняя роса на листьях, мягкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь ветви деревьев. В отличие от старшего брата, чье сердце горело жаждой власти, он был более чувствительным и мягким.
Однажды, когда ему было около семи лет, отец посадил его к себе на колени. «В три года ты знал тысячи иероглифов, в пять — читал сотни книг» — говорил император с гордостью, поглаживая сына по голове. Но за этой гордостью скрывалась тревога: мальчик слишком выделялся своей необычной внешностью и умом. Весь дворец начал шептаться о шестом принце, чьи двухцветные зрачки предвещали великую судьбу.
Цзиньлин, столица, была городом контрастов. Улица Хуасин, самое оживлённое место в городе, всегда была полна людей. Здесь торговали драгоценностями, тканями и экзотическими специями. А за стенами дворца, в тени высоких пагод, жизнь текла совсем иначе. Ли Цунцзя часто стоял у окна своих покоев, наблюдая за людьми внизу. Иногда он завидовал их простоте, их способности жить без вечного страха перед интригами и предательством.
Воспоминания об одном из дней детства всё ещё были живы в его памяти. Тогда он был совсем маленьким, но этот эпизод запечатлелся в его душе навсегда. Один из слуг тайком принёс букет диких жёлтых цветов, которые росли за пределами дворца. Молодой слуга, сам едва старше подростка, рассказал Ли Цунцзя о жизни за стенами дворца. Он описывал оживлённые рынки, звуки уличных музыкантов и смех детей, играющих на улицах.
Ли Цунцзя бережно держал в руках хрупкие цветы, любуясь их простой красотой. В его глазах они казались символом чего-то большего — возможно, свободы или надежды. Эти цветы, такие хрупкие, что могли быть раздавлены одним движением повозки, всё равно гордо поднимали свои головки к солнцу.
Но внезапно в коридоре раздались шаги. Никто не успел поклониться, как наследный принц Ли Хунцзи ворвался в покои. Увидев цветы в руках младшего брата, он с презрением выхватил их и бросил на пол. «Как ты можешь восхищаться такой дешёвкой?»— произнёс он холодно. «Ты — принц крови, а не какой-то простолюдин!»
Ли Цунцзя молча смотрел на раздавленные цветы. В его глазах блеснула боль, но он не сказал ни слова. Этот момент стал для него поворотным. Он понял, что красота, которую он так ценил, не имеет места в мире интриг и власти. И всё же... именно эта красота давала ему силы продолжать.
Он схватил своего шестого брата и резко оттащил в сторону, толкая и дёргая его. Ли Хунцзи не желал позволять Ли Цунцзя прикасаться к этим нежным и прекрасным вещам. Его раздражало то, что младший брат так отличается от него.
Это был его родной брат.
И всё же они никогда не были похожи.
Возможно, сам Ли Хунцзи не до конца понимал свои чувства. Он насмехался над младшим братом, не мог смотреть на его изящную внешность, на его запястья, которые казались прекраснее, чем у кого-либо в мире.
Но всё это — от начала до конца — основывалось на его собственном восхищении. С самого детства он поместил себя в грязь, смотря снизу вверх на цветущий лотос.
Ли Хунцзи не хотел признавать, но и не мог отрицать: он никогда не сможет быть таким же чистым, как его брат. У него не было такой доброй души, не было той утончённости, что, словно ночной дождь, окрашивает небесную лазурь. Более того, у него не было даже облика императора. Как же Ли Хунцзи мог не опасаться его?
Ли Цунцзя был тем, кем Ли Хунцзи отчаянно хотел стать, но, не сумев обуздать свое сердце, так и не смог.
Теперь Аньдин-гун медленно нёс домой старинный цинь. Его тень на земле была чистой, без единого пятна. Хунсю спряталась в конце улицы Хуасин. Ей хотелось лишь издали любоваться им.
Любоваться душой, которой она никогда не сможет коснуться.
Глядя, как Ли Цунцзя удаляется, Хунсю вдруг почувствовала глубокую печаль. Хотя вокруг был прекрасный весенний день, и свет озарял весь город, её сердце сжималось от боли. Она вспомнила ту ночь в доме Хань, когда он прошел мимо неё.
Люди привыкли прятаться за масками, но как бы искусно ни была сделана маска, как бы ни скрывала она всё вокруг, она не может укрыть собственное сердце. Его рукав сбросил несколько алых лепестков, которые, возможно, уже превратились в весеннюю грязь. Но не для того, чтобы защитить цветы. Аромат сандала, оставшийся в воздухе, опьянил весь город, утопающий в море цветов.
Мысли в голове Хунсю метались, не находя выхода.
«Лучше умереть на ветке, чем вечно тосковать по нему. Он — Ли Цунцзя, не принадлежащий никому».
— Хун-эр!
Этот возглас прозвучал, как удар грома среди ясного неба. Хунсю даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это.
— Шуй-гэ, — она остановилась, но не взглянула на него. Её сердце было в смятении из-за всех невзгод, которые она не могла принять, и теперь Шуй-гэ только добавлял хаоса.
А-Шуй, протрезвев, вернулся домой, переоделся в чистые одежды и как раз получил жалованье в управлении. Впервые он не понёс деньги прямиком в винную лавку, а вспомнил о новой лавке на восточном рынке улицы Хуасин, где продавали косметику и украшения для женщин. Сегодняшняя случайная встреча с Аньдин-гуном, который пообещал ему чины и славу, была невероятной удачей. А-Шуй был полон решимости подготовиться как следует, чтобы осенью на экзаменах добиться желаемого и помочь Хун-эр поскорее выбраться из этого болота. Охваченный воодушевлением, он потратил все деньги на нефритовую шпильку для Хунсю.
Это была недорогая вещица, но он крепко сжимал её в руке, размышляя, как бы передать ей. И вот, за поворотом улицы он действительно увидел Хунсю, вышедшую посмотреть на танцевальные наряды.
Лицо А-Шуя сразу озарилось радостью.
Но, оказавшись перед ней, он начал мямлить. Он так сильно переживал за неё, что каждое слово старался подбирать с предельной осторожностью. Он окликнул её, подбежал, но её прекрасное лицо было полно печали.
— Хун-эр, что случилось? — А-Шуй не выносил, когда Хунсю грустила. В порыве он по привычке потянулся, чтобы взять её за руку, как в детстве. Тогда, услышав плач из-за стены, он сразу знал: Хун-эр опять ругают. Её мать, чтобы прокормить их с дочерью, работала до изнеможения, а когда силы заканчивались, срывала злость на ней. Поводы для побоев были странными, и в детстве Хунсю ненавидела свою мать.
Но сейчас её рукав не был тем, за что А-Шуй мог просто так ухватиться. Она мечтала взлететь на ветку — как же он мог её удерживать?
Хунсю отдёрнула руку и сердито посмотрела на него:
— Шуй-гэ, веди себя прилично.
В обычное время она могла бы взять себя в руки и мягко отговорить его, но сейчас... её терпение было на исходе.
Сегодня у неё совсем не было настроения. Полная тоски и обиды, она никак не могла найти выход, а тут ещё пришлось иметь дело с А-Шуем — просто невыносимо.
— Есть дело? Если нет, я возвращаюсь домой, — сказала Хунсю легко и непринуждённо.
— Подожди… Погоди!.. Ах! — В спешке он чуть не уронил нефритовую шпильку, но успел поймать её и мысленно поблагодарил судьбу, что успел переодеться перед выходом. Хун-эр терпеть не могла его неряшливость и бедный вид.
— Это… для тебя.
Хунсю мельком взглянула на предмет в его руке — тонкую, удлинённую шпильку — и усмехнулась. Но в её улыбке читалась досада.
— Шуй-гэ, ты же знаешь, что сегодня мне такие вещи меньше всего нужны.
Она сразу поняла, что это за безделушка — наверняка самая дешёвая шпилька из новой лавки в соседнем переулке. На его жалованье хороший нефрит не купишь.
Лучше бы потратил эти деньги на новую одежду для тёти Фань! При одной этой мысли её снова охватило раздражение.
— Шуй-гэ, не дари мне больше ничего. У меня и так всего в избытке. Любое моё украшение стоит трёх лет твоей службы. Копи деньги на тётю Фань и перестань витать в облаках! — Её голос прозвучал резко, без тени снисхождения.
Но А-Шуй по-прежнему смотрел на неё с надеждой. Конечно, он знал, что ей ничего не нужно. Но для него это был особенный подарок. На самом деле он хотел преподнести его как обручальный… Раз Аньдин-гун пообещал ему, что он прославится на экзаменах, значит, чины и почести у него уже в кармане. Осталось лишь дождаться. Почему бы не сказать Хун-эр сейчас, чтобы она поскорее избавилась от этих людей?
— Хун-эр, возьми её, возьми… — А-Шуй настойчиво пытался всучить ей шпильку.
Хунсю оглянулась: улица Хуасин была оживлённой, люди то и дело проходили мимо. Она отстранилась, но А-Шуй, упоённый своими сладкими грёзами, не замечал её гнева и продолжал настаивать. Они сцепились в этом нелепом танце, пока Хунсю не вскрикнула от боли:
— Ай!
А-Шуй взглянул вниз и увидел, что острый конец шпильки оставил красную царапину на её нежной руке. Кожа слегка порвалась, но крови пока не было. От этого зрелища он совсем растерялся и хотел было погладить больное место, но Хунсю резко оттолкнула его.
Пошатнувшись, он увидел, как она, прикрывая руку, дрожит от ярости.
— Шуй-гэ, зачем ты меня мучаешь? Мы с тобой уже не те, что раньше. Теперь между нами дистанция, и ты решил опозорить меня на людях?!
Она была в отчаянии. Упрямый характер А-Шуя ей был хорошо знаком — он всегда был таким, словно в голове у него одна-единственная мысль. В детстве она часто смеялась над ним: «столько книг прочитал, а кому впрок — то умный, то дурак».
Но откуда ей было знать, что всё это А-Шуй делал ради неё? Он винил себя за её падение: если бы в тот год, после смерти её матери, он смог помочь, Хунсю не продали бы в певичьи кварталы учиться искусству. Если бы, попав в это место, он смог поскорее получить звание и выкупить её, ей не пришлось бы до сих пор развлекать знатных господ, скрывая тоску за улыбкой.
Если бы он смог стать достойным этих прекрасных глаз, всё могло бы сложиться иначе.
Ошибка А-Шуя была в том, что он упрямо жил в мире, созданном его воображением. В этом мире существовали только его чувства к ней. Всё остальное он перестал замечать.
— Хун-эр, не сердись… Я виноват… — Но Хунсю больше не хотела тратить на него слова. Спрятав руку в рукав, она резко развернулась и ушла. И кто бы мог подумать, что это только подстегнёт А-Шуя — он побежал за ней, крича ей вслед.
Так, что вся улица оборачивалась на них.
Хунсю быстро зашагала по оживлённой улице Хуасин, но длинные лёгкие юбки мешали бежать, вскоре запутавшись у её ног и окончательно лишив её сил.
Она была измотана — и телом, и душой.
Она была на грани.
Она не могла перестать думать о том человеке. Днём и ночью она словно не могла избавиться от видения в изумрудных одеждах, снова и снова… этот аромат сандала…
Перед тем как выйти из усадьбы, она в отчаянии взяла множество разноцветных благовоний — не тех редких и драгоценных, а самых резких, с густым, навязчивым ароматом — и принялась усердно окуривать покои, поджигая их одно за другим.
Но это не помогло.
С той ночи, когда она случайно прошла мимо него, от неё никак не выветривался запах сандалового дерева. Руки Хунсю когда-то привлекли внимание Хань Сицзая именно тем, как изящно она умела подкладывать благовония. Но теперь она не могла сосредоточиться. С того самого дня в её голове беспрестанно всплывал образ человека, появившегося в глубине цветущей галереи, чьи очертания казались такими лёгкими, будто он мог в любой момент раствориться в ветре.
«Ли Цун Цзя». Три иероглифа медленно скользили по кончику её языка. Кроме как шептать его имя в глубине души, у неё не было с ним ничего общего. Единственная связь, оставшаяся между ними, — это то, что она должна была забрать его жизнь.
Чувство вины и гнетущее давление последних дней довели Хунсю до отчаяния. А теперь ещё и старый сосед Шуй-гэ в суматохе поцарапал ей руку. Её руки были самым важным — как она объяснит эту рану, если её спросят?
Все, абсолютно все, словно сговорилось, чтобы свести её с ума. Тяжесть навалилась на сердце, а позади кто-то продолжал назойливо кричать:
— Хун-эр! Хун-эр!
Хунсю резко обернулась и гневно крикнула в ответ, на мгновение потеряв всю свою обычную чарующую мягкость:
— Хун-эр давно умерла!
А-Шуй замер, увидев, как по её лицу катятся слёзы.
— Не… не ходи за мной… — прошептала она, дрожа, будто потеряла целый мир посреди оживлённых улиц Цзиньлина.
Что же делать?
А-Шуй медленно приблизился к ней. Вид у него был потерянный. Хунсю растрогала его — он понимал, что с ней случилось что-то ужасное.
Сейчас она казалась такой хрупкой. Будто наконец сдалась, позволив всей своей беспомощности вырваться наружу.
— Ничего, Хун-эр, — обнял он её за плечи, словно утешая восьмилетнюю девочку с глазами, которым однажды суждено было стать пленительными.
Прохожие вдалеке перешёптывались и ухмылялись — очередная ссора влюблённых, закончившаяся примирением.
Какой прекрасный и утешительный момент.
Прошло пять лет, и он наконец снова прикоснулся к ней.
А-Шуй оглядывал каждого, кто проходил мимо, словно хотел сказать всем: вы видели это, вы — свидетели.
Улица Хуасин окутана изумрудным маревом. По ней вольготно расхаживают беззаботные гуляки и задумчивые поэты, то и дело пересекаясь друг с другом. Пышные процессии на конях и богатых экипажах сталкиваются здесь с ловкими акробатами и обворожительными куртизанками, чьи искусные уловки способны пленить даже самого искушенного зрителя.
Весь этот опьяняющий мир, способный свести с ума Цзиньлин.
Хунсю закрыла глаза, затихнув в его объятиях. Его неожиданное появление переполнило чашу её терпения — будто в ней пробили брешь, лишив возможности скрывать свои чувства.
Ей вдруг захотелось плакать. Возможно, когда человек слишком долго несёт на себе непосильную ношу, стоит лишь немного ослабить хватку — и слёзы хлынут сами.
В тот день Хунсю словно снова стала восьмилетней девочкой. В её снах роскошные дворцы и пышные сады оказались заперты в чьей-то ладони. Линии его судьбы были плавными, без острых углов, но они опутывали её так крепко, что даже смерть не могла разорвать эти путы.
Она всегда была словно кукла на нитях – будто кто-то невидимый дёргал за верёвочки, заставляя её двигаться.
Бледный дым клубился за её спиной, растворяясь бесследно, как вода. Неужели он и вправду демон?
Но оказалось хуже – он проникал прямо в душу, становился тем самым искушением, что таится в сердце каждого.
Хунсю долго была уверена, что её кукловодом должен быть наследный принц Ли Хунцзи. Ведь даже если второй человек в империи и обратит внимание на простую певичку, разве станет он испытывать к ней настоящие чувства?
Но сегодня она наконец поняла, что ошиблась.
У Ли Хунцзи не могло быть таких загадочных линий на ладони. Каждое его движение излучало власть и силу. Весь Цзиньлин, само небо – всё должно было склониться перед ним.
Он шёл к цели, не разбирая средств. Для него существовала только власть – та, что позволяет вертеть людьми как пешками.
Но Ли Цунцзя... Он был другим. Ему не нужно было добиваться поклонения – сердца сами тянулись к нему. Ему не нужно было бороться – восхищение приходило само.
Эта мысль повергла Хунсю в пучину отчаяния. Глубоко вздохнув, она отстранилась от А-Шуя.
– Шуй-гэ, – голос её вновь стал ровным и спокойным.
Увидев, что он по-прежнему сжимает в руке ту самую шпильку, Хунсю тепло улыбнулась:
– Дай мне её.
Её движения были удивительно мягкими, когда она бережно принимала скромное украшение. В глазах мелькнула тень.
– Шуй-гэ... Не сердись на меня.
Она разглядывала его лицо, почти не изменившееся за эти годы – все те же черты начитанного человека, но уже тронутые житейской грубостью.
– Ты ведь помнишь свои слова? О том, что добьёшься славы и возьмёшь меня в жёны.
А-Шуй замер, поражённый внезапной переменой в ней. Не раздумывая, он лишь горячо закивал – да, это была клятва, данная на всю жизнь.
Хунсю вдруг снова почувствовала себя той девочкой из переулка Цуйлю. Лёгким движением она поправила причёску, вставив шпильку.
– Ну как? – её улыбка на этот раз была искренней.
А-Шуй кивал так усердно, будто боялся, что она не поверит. В его глазах светилась нежность.
– Шуй-гэ, – голос её вдруг стал твёрдым, – ты ведь помнишь, как говорил мне, что мужчина должен стремиться к великому? Ты обещал. И должен сдержать слово.
Он только кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
– Мне пора, – Хунсю сделала шаг назад, но улыбка не покидала её губ. – Когда добьёшься славы – приходи. Возьми меня в жёны.
Её пальцы на мгновение задержались на его ладони, а затем она развернулась и пошла прочь, оставив А-Шуя стоять с протянутой рукой.
– Хун-эр... – вырвалось у него вслед.
К его удивлению, она обернулась:
– Что?
Но он лишь покачал головой, не в силах выдавить ни слова.
Она наконец почувствовала лёгкость – будто сбросила невидимые оковы, и теперь могла бы взлететь.
Для Хунсю А-Шуй всегда был чем-то вроде старой привычки. Она помнила его, искренне желала ему добра, но никогда не любила по-настоящему.
Слово «любовь» казалось ей слишком тяжёлым. Тогда они были всего лишь детьми. Её Шуй-гэ клялся, что непременно сдаст императорские экзамены и вернётся за ней.
Позже она, кажется, ещё о чём-то спрашивала его, но время стёрло эти воспоминания, оставив лишь смутный образ дряхлых крыш их бедного квартала.
В дождь сырость проникала повсюду. Даже лучшие наряды покрывались плесенью, а у неё и вовсе было лишь несколько поношенных платьев.
Теперь у неё было всё, о чём она мечтала в детстве. Кончики пальцев безмятежно смахнули пылинку с шёлкового рукава.
Последняя слеза упала в пыль у её ног.
Много лет спустя, когда Цзиньлин пал под натиском врагов, а над южными реками повисла удушливая мгла, в том самом месте расцвело дерево с цветами красными, как кровь.
Хунсю сделала свой выбор.
