Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Ли Цунцзя вернулся в усадьбу довольно рано. Эхуан ненадолго пришла в себя, находясь в полубреду, и Лючжу рассказала Аньдин-гуну, что госпожа вся дрожала, свернувшись калачиком на кровати и заливаясь слезами. Ничего не поделаешь — Лючжу пришлось напоить её успокоительным отваром, чтобы она крепко уснула.   – Что госпожа говорила? – Ли Цунцзя отчаянно хотел узнать, что же такого сказал ей Чжао Куанъинь. Но Лючжу лишь покачала головой:  — Госпожа всё звала Аньдин-гуна, наверное, хотела что-то рассказать, но была слишком напугана и не переставала плакать.   Что же такого сказал Чжао Куанъинь, что так напугало Эхуан?! Ли Цунцзя повернулся, отдал цинь Пяопэну и велел убрать его в укромное место, запретив кому-либо прикасаться к инструменту.   Он один вошёл в павильон Чжаохуа, «Сияющая красота», чтобы проведать её.   Лекарь сказал ему, что это следствие испуга и помутнения рассудка, прописанное снадобье должно было помочь ей крепко заснуть — возможно, проснувшись, она забудет часть произошедшего, и прежний ужас немного утихнет.   Ли Цунцзя взял шёлковый платок и медленно вытер следы слёз на её лице. Во сне брови Эхуан были напряжённо сведены. Чжао Куанъинь утверждал, что ничего не раскрыл, а значит, ей не следовало пугаться до такой степени.   Но, если задуматься, с тех пор как она вышла за него замуж, когда она испытывала подобные тревоги? Её Цунцзя всегда должен был оставаться элегантным и безмятежным.  Но на этот раз всё было иначе.   По подсчётам, завтра, согласно договорённости, должна была прийти Хунсю.   Лючжу ждала у дверей, желая спросить Аньдин-гуна: раз госпожа в таком состоянии, стоит ли приглашать танцовщицу для репетиции?   Ли Цунцзя как раз тоже размышлял об этом. Сжимая в руках платок с вышитой на нём парой уток-мандаринок, он склонился над ложем, и в его глазах мелькнула мысль. Пальцы сжались, и шёлковый платок мгновенно смялся в комок.   Даже развернув его снова, на ткани остались заломы. Как ни старался Ли Цунцзя разгладить их, прежней гладкости достичь не удалось. Точно так же и его сердце — кто-то безжалостно сжал его, и теперь оно не могло вернуться к прежнему безмятежному состоянию.   «Чжао Куанъинь, ты с лёгкостью заставил меня забыть о спокойной жизни». Ли Цунцзя распахнул дверь, предполагая, что Лючжу всё ещё ждёт ответа. Так и оказалось.   – Господин, завтра должна прибыть госпожа Хунсю. Госпожа в таком состоянии — может, перенесём?   В то же время, мужчина в боковом дворе, лёжа на кровати, усмехнулся — он всё предвидел.   Ли Цунцзя покачал головой и отдал Лючжу распоряжение:   – Завтра госпожа не сможет принять гостью, я сам выйду. Госпожа Хунсю едет из усадьбы наследного принца — как можно просто отослать её? К тому же тут ещё и связи с сановником Ханем.   Лючжу была против — госпожа в непонятном состоянии, какие уж тут песни и танцы? Но она также понимала, что нынешняя Хунсю — фаворитка наследного принца, и обижать её никак нельзя. Пришлось покориться и удалиться.   Чжао Куанъинь размышлял, что хотя сегодня Эхуан по своей глупости чуть не сорвала планы, но всё же выиграла для Ли Цунцзя несколько дней отсрочки. Сейчас он вряд ли сможет воспользоваться этим временем с пользой. Почему, узнав, что завтра ему пока не грозит смертельная опасность, он почувствовал облегчение? Погруженный в апатию, Чжао Куанъинь вдруг осознал, что у него нет никаких дел, и решил выйти, чтобы осмотреть усадьбу.  Едва он вышел из бокового двора, как увидел Лючжу у входа в передний двор, собравшую всю труппу актрис из восточного «Павильона грушевого благоухания». Изначально этот павильон тоже считался частью бокового  двора и по планировке был симметричен западному двору, где сейчас жил Чжао Куанъинь. Но после того, как там поселили актрис и музыкантов, его превратили в место для их репетиций и проживания, так что теперь «боковым двором» называли только западный ряд помещений.   Лючжу тщательно, пункт за пунктом, объяснила им, что сегодня следует воздержаться от репетиций с музыкой — госпожа плохо себя чувствует и только что уснула. Но завтра ни в коем случае нельзя ударить в грязь лицом. Когда придёт госпожа Хунсю, все должно быть на высшем уровне.   – Что за… – Чжао Куанъинь не понимал.   – Завтра придёт госпожа Хунсю, и мы должны принять её должным образом. Ведь она запросто бывает в резиденции наследного принца, – понизив голос, Лючжу старалась донести до этих избалованных девушек, что нужно отнестись к делу серьёзно. – Госпожа больна, и об этом нельзя распространяться. Иначе… вы сами знаете.   Она сопровождала Эхуан в качестве служанки после замужества и всегда была осмотрительна, совсем не похожа на этих легкомысленных актрис. В её голосе звучала строгость.   Труппа дружно закивала, и Лючжу отпустила их.   Пяопэн, вернувшись после того, как убрал цинь, обсудил с Лючжу пару вопросов, и они направились во внутренние покои. Оставшийся в тени галереи Чжао Куанъинь смотрел на них с изумлением.   – Он что, сошёл с ума?! – Чжао Куанъинь едва сдерживался, ударив кулаком по деревянной колонне.   Он быстрым шагом направился к павильону Чжаохуа.   Конечно, просто так туда попасть было нельзя. Чжао Куанъиня остановили у вторых ворот. Не желая тратить время на разговоры с прислугой, он прямо посреди двора громко выкрикнул имя Ли Цунцзя.   Стражи в ужасе переглянулись — как этот человек осмелился назвать Аньдин-гуна по имени? Для простолюдина даже обращение Ли Чунгуан было бы неуважительным, а тут он кричит во весь голос.   Очевидно, эти слова, усиленные внутренней энергией, долетели прямо до павильона Чжаохуа.   Пальцы Ли Цунцзя всё ещё касались лица Эхуан, когда он, склонившись над ложем, внезапно замер. Медленно повернувшись к двери, он сохранял бесстрастное выражение лица, но руки его слегка дрожали.   Эхуан беспокойно перевернулась во сне — даже снотворное не могло подавить её тревогу.   Почему в глазах Ли Цунцзя мелькнула нерешительность?   Он смотрел на деревянную дверь. Выйти или нет — зависело только от его решения.   «Как же это печально», — вдруг подумал Ли Цунцзя. Но что поделаешь? Кто виноват, что он поверил в эту иллюзию? Как он хотел бы найти ту самую порванную струну…   Если бы в тот год он не поддался порыву и не ушёл в отшельники без единого слова, могло ли сейчас быть иначе? Ответ пришёл сразу — нет.   Ли Цунцзя знал себя слишком хорошо. Даже если бы всё началось заново, он повторил бы те же ошибки.   Он никогда не понимал, как пишется слово «раскаяние».   Так же, как и сейчас, когда он открыл дверь и всё же решил встретиться с Чжао Куанъинем.   Лючжу и Пяопэн не знали, как прогнать Чжао Куанъиня, и в нерешительности замерли, увидев, что Аньдин-гун вышел. Они поспешили остановить его:   – Господин, вам лучше остаться с госпожой. Этот безумец орёт — мы сами с ним разберёмся.   – Безумец? – Ли Цунцзя нахмурился, глядя на Пяопэна. – Кто разрешил тебе так отзываться о людях в усадьбе? Или вы все здесь забыли о правилах приличия, и привыкли не соблюдать долг почтения?   Пяопэн застыл на месте, не понимая, что происходит с Аньдин-гуном. Обычно он никогда не обращал внимания на подобные вольности, но сегодня, видимо, был действительно не в духе.   Он лишь обменялся взглядом с Лючжу, и оба молча отошли в сторону. Сейчас лучше не попадаться под горячую руку — кто знает, что случилось? В последнее время в усадьбе царило беспокойство.   Ли Цунцзя, заметив, что они замолчали, поправил рукава и осознал, насколько неспокоен его ум. Груз проблем давил на сердце, одно цеплялось за другое, и любая попытка выпутаться грозила лишь новыми осложнениями.   Наследный принц, он сам, Чжао Куанъинь…   Им всем нужен был выход.   Ли Цунцзя не был склонен к сантиментам — он просто видел ситуацию ясно. Раз уж никто из них не готов отступить, то, возможно, выход придётся найти ему.   Поэтому он невозмутимо предстал перед Чжао Куанъинем с успокаивающей улыбкой.   — Господин Чжао, вы хотели что-то сказать?   В глазах Чжао Куанъиня читалось непонимание. Он пристально смотрел на Ли Цунцзя, будто пытаясь пронзить его взглядом. Едва сдерживаясь, чтобы не схватить его за руку и не потребовать объяснений, он все же оглянулся на присутствующих.   Чжао Куанъинь подавил эмоции, помня о посторонних.   — Аньдин-гун, не найдётся ли у вас времени для разговора наедине?   Ли Цунцзя обернулся к полуоткрытой двери павильона Чжаохуа. Эхуан всё ещё спала.   Чжао Куанъинь схватил его за запястье. Этот жест заставил Ли Цунцзя вздрогнуть. Его взгляд скользнул по прислуге, которая, хоть и не смела поднять глаз, но украдкой следила за происходящим. Пришлось сохранять видимость спокойствия.   — А… Конечно, прошу.   Он выставил руку в приглашающем жесте, стараясь не выдать напряжения. Искусный манёвр.   В глазах Чжао Куанъиня мелькнуло одобрение. «Ли Цунцзя, ты никогда не перестаёшь удивлять». Он потащил его за собой, и Ли Цунцзя, безуспешно пытаясь высвободиться, вынужден был следовать за ним, сохраняя безмятежное выражение лица. Их руки под широкими рукавами вели немую борьбу.   Чжао Куанъинь шёл так быстро, что Ли Цунцзя едва поспевал. Повсюду мелькали слуги, и в конце концов ему удалось затащить его в боковой двор.   Теперь, пожалуй, только здесь никто не осмеливался появляться без дела. Чжао Куанъинь с его суровым видом и снисходительностью Аньдин-гуна, явно демонстрировавшего к нему особое отношение, отпугивал любопытных.   За стенами лунных ворот Чжао Куанъинь резко отпустил запястье и толкнул его вперёд.   *** Примечания переводчика.  Лунные ворота 月门 (yuè mén)  В традиционной китайской архитектуре «лунные ворота»— это круглый проём в стене, часто украшенный декоративными элементами. Такие ворота символизируют полноту, гармонию и связь с луной, которая в китайской культуре ассоциируется с женственностью, спокойствием и цикличностью жизни. Они часто встречаются в садах, храмах или усадьбах. *** — Ли Цунцзя, ты действительно настолько глуп или притворяешься?!   — А-а… — Человек в светло-изумрудных одеждах вскрикнул. На его запястье уже проступили красные следы от пальцев. Чжао Куанъинь, не рассчитав силы, лишь усугубил боль резким движением.   Теперь на правой руке красовались и ожог, и синяки — жалкое зрелище, но в то же время подчёркивавшее его болезненную хрупкость.   Ли Цунцзя закусил губу и прикрыл руку рукавом.   — Я не понимаю, о чем ты.   Чжао Куанъинь, заметив следы, почувствовал укол совести и потянулся, чтобы проверить повреждения.   «С каких пор я так естественно тянусь к нему?» Ли Цунцзя отступил назад, отвернувшись.   — Ничего, — произнёс он бесстрастно, без тени эмоций.   Его вечное равнодушие внезапно взорвало Чжао Куанъина. Он резко шагнул вперёд, схватил его за плечи, лишая возможности уклониться.   — Почему ты всегда ведёшь себя так, будто тебе всё безразлично?! Если тебе больно — скажи, что больно! Ты прекрасно знаешь, зачем завтра придёт Хунсю, но всё равно впускаешь её в усадьбу! Ты притворяешься глупцом настолько убедительно, что уже сам поверил в это!   Он тряс его за плечи, словно пытаясь разбудить ото сна.   — Слушай меня, Ли Цунцзя! Если я достану то вино — я заставлю тебя выпить его. Раз ты так хочешь умереть — я исполню твоё желание!   Его пальцы впились в худые плечи Ли Цунцзя с такой силой, что тот невольно скривился от боли.   — Чжао Куанъинь, отпусти!   — А разве тебе не всё равно?! — он нарочито сильнее притянул его к себе.   Ли Цунцзя, вплотную прижавшийся к его груди, даже не попытался вырваться. Он никогда не сопротивлялся бессмысленно.   Неожиданная покорность в объятиях озадачила Чжао Куанъиня.   — Ты…   Близость была такой, что он различал каждую черту профиля Ли Цунцзя. Тот не смотрел на него, лишь тихо прошептал у самого его уха:   — Да. Разве ты не прав? Мне действительно всё равно.   И он рассмеялся — лёгким смехом.   Неестественность его поведения заставила Чжао Куанъиня ослабить хватку. Ли Цунцзя, полулёжа на его плече, пробормотал:   — Ты думаешь, я сошёл с ума? Или всегда считал меня безумцем?   Его руки, наконец оказавшись свободными, безвольно упали вдоль тела.  На изящном запястье проступили синяки. Ли Цунцзя скользнул взглядом по тёмным отметинам — они казались насмешливыми гримасами, неотступно преследующими его.   Он медленно поднял запястье — утончённым, изысканным жестом — и замер на расстоянии в несколько цуней от глаз Чжао Куанъиня.   *** Примечания переводчика.  Цунь (寸) — это традиционная единица измерения длины, используемая в Китае. Она относится к древней системе мер и примерно соответствует «3,33 сантиметра»  «или около 1,31 дюйма. *** Это было безмолвное крушение души.   Неосознанное очарование.   Он просто хотел рассмотреть своё запястье.   — Ты знаешь, как это больно? — Ли Цунцзя не смотрел на него, изучая следы.   — Я… прости… — брови Чжао Куанъиня сдвинулись в мучительном выражении. Он не выносил этого зрелища.   Вздохнув, он одной рукой обнял Ли Цунцзя за спину, а другой опустил его запястье.   — Почему ты не обработал ожог?   — Думаешь, перед смертью нужно тщательно готовиться? Или мне следует красиво устроить всё так, чтобы весь Цзиньлинь узнал, что наследный принц убил своего родного брата?   Ли Цунцзя наконец посмотрел на него.   — Я принял решение насчёт завтрашнего дня. А ты сегодня спрашиваешь, больно ли мне и почему я не наложил мазь. Чжао Куанъинь, как ты думаешь, кто из нас безумен?   — Почему ты уверен, что смерть — единственный выход?! Кем ты себя возомнил? Ты не бодхисаттва, не Будда, ты не можешь спасти всех!   Гнев Чжао Куанъиня вспыхнул с новой силой.   — Ненавижу, когда люди презирают сами себя! Сколько людей в этом мире идут против совести ради выживания — а ты!   Он говорил всё горячее:   — Ли Цунцзя, ты слишком ясно видишь суть вещей, поэтому несчастен. Чем больше понимаешь — тем тяжелее. И в конце концов ты просто хочешь всё бросить. А как же Эхуан? А все обитатели этой усадьбы?   Ли Цунцзя рассмеялся — будто услышал невероятно забавную историю.   — Ха-ха-ха, — впервые за долгое время он смеялся так искренне. — Сегодня я слушаю проповедь о ценности жизни от человека, который сам собирается убить меня.   Не правда ли, мы оба безумны?   Чжао Куанъинь онемел. Он просто не мог вынести мысли, что этот человек в светло-изумрудных одеждах действительно исчезнет, как утренний туман.   Перед глазами внезапно возник образ Ли Цунцзя на той башне — шаг в пустоту, падение…   Сердце похолодело в одно мгновение.  Что это было за чувство? Он не мог выразить его словами, но оно существовало — осязаемо и неумолимо, меняя всю его жизнь. Теперь он узнал, что такое страх.  Даже самому Чжао Куанъиню было трудно поверить: как он, всегда державший всё под контролем, мог испытывать нечто подобное?   И всё же... теперь он боялся. Боялся, что Ли Цунцзя действительно...   Без Ли Чунгуана горы и реки погрузятся в первозданную тьму.  В этом мире есть два типа людей, живущих в плену опьяняющих грёз.   Первый тип погружён в мир винных чаш и алых фонарей, в водоворот страстей и иллюзий — но их дух трезв до беспощадности.   Вторые же иные. Они всегда сохраняют ледяное самообладание. Каждая мелочь под их контролем. Но их дух — вот что пребывает в пьянящем тумане. Чем яснее они видят этот мир, чем трезвее их разум — тем невыносимее боль и смятение в сердце. Чем больше они стараются достичь совершенства, тем дальше оно отдаляется.   Первые страдают, но их страдания просты и понятны. Вторые же несут на себе бремя куда более тяжкое.   Ибо первые — ещё люди.   А вторые — уже демоны.   *** Комментарий автора: Некоторым это может не понравиться. Здесь нет счастливого финала — лишь предопределённая трагедия. Но я хочу, чтобы она была прекрасной. Это должен быть роскошный сон на краю гибели.   Мои герои живут в опьянении иллюзиями — но они куда чище нас.   Он — сама чистота. Абсолютная, неповторимая одухотворённость южных земель. В нём ещё живёт детская искренность, он ещё способен стоять насмерть.   Поэтому его ждёт трагедия.   *** Комментарий переводчика.  Ну вот, спойлер от автора... Как же я не люблю спойлеры! Я всё же надеялась на хороший финал. Но, честно говоря, я не удивлена. У Ли Юя действительно была трагичная судьба. Буду переводить дальше — посмотрим, чем же всё закончится.  Друзья, ПБ включена. Пожалуйста, если заметите ошибки, дайте знать. Всем спасибо! *** 浪淘沙  帘外雨潺潺，春意阑珊。   罗衾不耐五更寒。   梦里不知身是客，一晌贪欢。   独自莫凭栏，无限江山。   别时容易见时难。   流水落花春去也，天上人间。 *** «Песок и волны» За шторой дождь струится, весна угасает.   Шёлковое одеяло не греет в предрассветный холод.   Во сне забываешь, что ты всего лишь гость,   И на миг позволяешь себе вкусить радости.   Не стоит глядеть вдаль, оставшись в одиночестве:   Перед глазами — бескрайние просторы утраченной родины.   Прощание легко, но встреча невозможна.   Течение воды, падающие цветы — весна уходит…   Разделённые небо и земля. Ли Юй