Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Ли Цунцзя... Он уже стал демоном. Не тем демоном, который несёт зло, а тем, кто растворился в собственной тьме, чьё сердце остыло, словно ледник на вершине мира. Кончики его пальцев, будто коснувшиеся иного мира, источали тонкий аромат сандалового дерева — мягкое, почти неуловимое напоминание о прошлом. Всё в Ли Цунцзя было подобно безмолвному приказу. Он заставлял людей добровольно склониться, поклониться ему, преклониться перед его холодным сердцем, недоступным для чужих прикосновений. Каким отстранённым казался его профиль... С первого взгляда он напоминал статую, высеченную из камня — идеально гладкую, но лишённую жизни. — Ли Цунцзя, я могу с уверенностью сказать: наследный принц действительно хочет тебя убить, — вздохнул Чжао Куанъинь, глядя на него с болью во взгляде. — Многие говорили мне эти слова. И очень давно. — Его голос оставался спокойным, лицо не дрогнуло ни на мгновение. — Но вы — не он. И вы — не я. По какому праву вы так уверены?  Эти слова вновь разожгли гнев Чжао Куанъиня. Почему Ли Цунцзя никак не мог пробудиться от этого бесконечного сна? Почему он не мог отказаться от так называемых семейных уз? В этом мире, охваченном смятением, где каждый боролся за своё выживание, кто имел право требовать верности и преданности? Человеческая жизнь ничего не стоила. Если наследный принц Ли Хунцзи решил устранить его, то даже мимолётные сомнения быстро исчезнут. Спокойствие на троне и власть стоили того, чтобы пожертвовать собственным младшим братом. Но кто на самом деле готов был ценить тебя больше, чем свою жизнь? Кто был способен отдать всё, лишь бы ты остался рядом? Порывы ветра шептали среди колонн, будто древние духи внимательно следили за каждым движением, каждым словом. Звенящие струны циня вторили этому шёпоту, каждая нота резонировала в воздухе, как эхо угасающего мира… Даже песни под звуки шэн пронзали сердце, словно каждая нота была отголоском боли, которую уже невозможно исцелить. *** Примечание переводчика.  Шэн (笙) (shēng) — это традиционный китайский музыкальный инструмент, который относится к группе духовых. Он является одним из древнейших музыкальных инструментов Китая и имеет богатую историю, насчитывающую более 3000 лет. Шэн часто используется в китайской классической, народной и даже современной музыке. В традиционной китайской музыке шэн часто используется для создания атмосферы природы или духовности. Его звук ассоциируется с пением птиц, шелестом листьев или журчанием воды. В оркестре он играет роль гармонического или мелодического инструмента. Современные композиторы иногда используют шэн в экспериментальной музыке. *** Человек не может бесконечно жить воспоминаниями, но Ли Цунцзя продолжал цепляться за прошлое, будто оно было единственным, что ещё имело смысл. Он стоял на краю пропасти, отказываясь повернуться лицом к настоящему. Ему казалось, что он всё ещё живёт в их общей эпохе расцвета, когда мир был полон света, а их отношения — безоблачными. Этот огонь был разожжён руками Ли Хунцзи, и Ли Цунцзя предпочёл бы сгореть в нём, чем искать спасения. Видя, как листья чернеют и опадают, он не желал бежать. Для него смерть стала последним доказательством человечности, последним способом сказать: самые искренние и прекрасные чувства в этом мире всё ещё существуют. Он верил в это глубоко и потому шёл на смерть добровольно. Чжао Куанъинь снова сжал плечи Ли Цунцзя, вдыхая холодный, навязчивый аромат сандала, который, казалось, проникал прямо в душу. — Ли Цунцзя… — произнёс Чжао Куанъинь, но фигура Ли Цунцзя оставалась неподвижной, словно статуя, высеченная из мрамора. — Посмотри мне в глаза, — голос Чжао Куанъиня стал жёстче, но в нём слышались нотки тоски и отчаяния.   Когда Ли Цунцзя не подчинился, Чжао Куанъинь резко повернул его лицом к себе, заставив встретиться взглядом. Его пальцы коснулись лица Ли Цунцзя, и он сразу почувствовал, как тот вздрогнул, пытаясь отпрянуть. Однако Чжао Куанъинь продолжил изучать его черты, словно пытаясь запечатлеть каждую линию этого невероятно изящного контура. Тишина. Вдалеке едва различимо звучала мелодия циня, её ноты переплетались с шёпотом ветра. Солнечные лучи, проникая сквозь ветви персикового дерева, мягко окутывали Ли Цунцзя, создавая вокруг него размытое сияние. Розовые лепестки, словно живые, касались его лица, и в этот момент персик и человек казались отражениями друг друга, двумя гранями одного целого. Наступило мгновение, когда ни один из них не мог произнести ни слова. Чжао Куанъинь хотел задать вопрос, а Ли Цунцзя стремился убежать, но оба были парализованы этим розовым цветением, теряясь в происходящем и не в силах ясно осознать реальность. В этих глубоких глазах Чжао Куанъинь увидел свой собственный страх.   Сердце Ли Цунцзя было чистым, как и он сам. Потому его глаза отражали изменчивость мира, потому ему было трудно отдаться страсти.   Ли Цунцзя поднял руку, схватив его за запястье. Пальцы Чжао Куанъиня всё ещё касались его лица, и оба не знали, что сказать. Он инстинктивно чувствовал: так нельзя. Его пальцы сжали руку Чжао Куанъиня, пытаясь заставить того отпустить.   Внимание Чжао Куанъиня снова привлекло запястье Ли Цунцзя, где чётко виднелись отметины от его собственных пальцев.  Чжао Куанъинь мягко взял его за руку.   — Посмотри на меня. Больно?   Тот покачал головой, но его глаза, полные печали, говорили иначе.   Чжао Куанъинь беспомощно начал массировать его запястье, стараясь согреть холодную кожу своим теплом.   — Тебе уже говорили, что у тебя красивые запястья?   Это заставило Ли Цунцзя рассмеяться. Он не ответил, но его смех был коротким, будто он боялся показать свои истинные чувства.   — Что? Многие? — Чжао Куанъинь представил, как его, любимца двора, наверняка восхваляли за каждую изящную черту.   Ли Цунцзя взглянул на своё запястье, которое тот продолжал разминать, и наконец покачал головой.   — Ты уже говорил это.   Он замер, чувствуя, как сердце сжимается от боли.  С самого начала Чжао Куанъинь колебался: действительно ли он хочет его смерти? Но, когда поднял глаза, внезапно всё понял. — Тогда что, если я скажу, что не хочу твоей смерти? — произнёс он с холодной усмешкой.  Ли Цунцзя, казалось, испугался этих слов и резко попытался вырваться из объятий, отчаянно сопротивляясь. Чжао Куанъинь схватил его за руку, рывком оттолкнул в сторону и прижал к стене всем весом своего тела. Прижимая Ли Цунцзя к стене, он почувствовал, как тот, кто всегда оставался спокойным и невозмутимым, теперь не мог скрыть своего смятения. Взволнованный происходящим, Чжао Куанъинь прошептал ему на ухо: — Твоё сердце бьётся очень быстро.   Но в ответ снова получил лишь молчание — Ли Цунцзя отвернулся, предпочитая смотреть на опадающие цветы персика, а не на него.   — Зачем отрицать очевидное? — Чжао Куанъинь обожал эту его напускную холодность. Ему нравилось дразнить его, заходить дальше, приблизиться к его губам…   Но поцелуй так и не состоялся.   Горячее дыхание обожгло лицо мужчины перед ним, нарушив его привычное спокойствие. Закрыв глаза, он словно услышал, как в сердце этого человека, чистого, как вода и небо, распускается лотос — лёгкий, мгновенный звук, неповторимый в этом мире.   — Как можно не назвать тебя прекрасным? — Как можно остаться равнодушным?  Они оба были мужчинами, но этот человек, с его изящными чертами и притягательным спокойствием, казался настолько прекрасным, что Чжао Куанъинь забыл обо всём на свете. Он никогда не причислял себя к благородным праведникам, а теперь, когда его сердце оказалось полностью опутано чарами, его разум окончательно отказался подчиняться голосу рассудка. Он с силой подавил последние попытки Ли Цунцзя вырваться, его руки скользили по талии, словно стремясь удержать то, что уже невозможно было остановить. Сколько может длиться поцелуй? Для Ли Цунцзя эти мгновения растянулись, будто целая жизнь, полная тревоги и страсти. Губы их слились в густом, почти болезненном объятии, а сердце билось так часто, что казалось готовым выпрыгнуть из груди. Он терял рассудок. Ему следовало бежать, но все его силы исчезли, растворились в этом безумии. Возможно, всё пошло не так именно с того момента, когда их взгляды впервые встретились. Невозможно было понять, кто кого соблазнил — они оба давно потеряли контроль над собой, погрузившись в этот водоворот чувств. — Не дёргайся, — последнее предупреждение Чжао Куанъиня прозвучало резко и властно, заставляя Ли Цунцзя внутренне сжаться. От этих слов ему стало ещё более неловко, и он замер в его объятиях, не находя сил даже на малейшее движение. Его лёгкие изумрудные одежды, тонкие и почти невесомые, напоминали дымку, сквозь которую просвечивал белоснежный нижний наряд, безупречно чистый, как символ его невозмутимости.  Что-то внутри него, подобно раскалённой нити, обжигало и подгоняло его, но остатки разума всё ещё сопротивлялись, не давая окончательно потерять контроль. В этой безмолвной борьбе их тела будто искали выход через прикосновения, оставляя следы на коже друг друга.  Ли Цунцзя всё ещё пытался убежать.   Чжао Куанъинь всё ещё не отпускал его.   Он накрыл его собой, и перед Ли Цунцзя исчез весь мир — ни пейзажей за горизонтом, ни даже проблеска неба. Он не мог ни видеть, ни думать. Перед его глазами остался только Чжао Куанъинь — единственный ориентир в этом хаосе. Непрекращающаяся борьба истощила терпение Чжао Куанъиня. Резким движением он дёрнул за голубую шёлковую ленту, стягивающую волосы Ли Цунцзя. Чёрные пряди, словно тень, рассыпались по плечам, закрывая половину его лица. Остался виден лишь один глаз с двухцветным зрачком — загадочный и невероятно соблазнительный. Ли Цунцзя был мужчиной, и ему не подходили слова, которые обычно используют для описания красоты. Однако с самого начала Чжао Куанъинь не мог найти других слов, чтобы выразить его сущность. Это была невыразимая притягательность, которая завораживала и лишала воли. На этот раз Чжао Куанъинь полностью потерял самообладание. Его руки, словно одержимые, тянулись к Ли Цунцзя, жаждая прикоснуться к этому изумрудному оттенку его одежд, который казался способным исцелить его душу. Пояс его верхней одежды был так близко… Но внезапно пролетела птица, её крик разорвал тишину и пробудил сад от дремоты. Неожиданный звук заставил обоих вздрогнуть. Они посмотрели друг на друга, и Ли Цунцзя вдруг увидел в глазах Чжао Куанъиня себя — совершенно незнакомого, пылающего, будто обожжённого пламенем. Исчезло всё: ни следа от того лёгкого, дымчатого очарования, которое ещё мгновение назад окружало их. — Отпусти! — вскрикнул Ли Цунцзя, отчаянно пытаясь вырваться. Его голос дрожал, а движения становились всё более резкими и неуправляемыми. Чжао Куанъинь крепко держал его, одной рукой обхватив Ли Цунцзя за талию, другой проводя по его распущенным волосам, словно пытаясь успокоить ребёнка, который отказывался смириться с поражением. — Тссс, — попытался утихомирить его Чжао Куанъинь, но его собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно, выдавая внутреннее напряжение. Его состояние пугало. — Отпусти! — крик Ли Цунцзя звучал громко и отчаянно. С той ночи под деревом Чжао Куанъинь ни разу не слышал, чтобы Ли Цунцзя так кричал. Чжао Куанъинь не отпускал Ли Цунцзя, медленно проводя рукой по его волосам в попытке успокоить. Однако это лишь усиливало сопротивление человека в его объятиях, заставляя его бороться ещё яростнее. Чжао Куанъинь поднял руку, чтобы прикрыть ему рот и заставить замолчать, но заметил, что во время их борьбы губы Ли Цунцзя слегка кровоточили. Лёгкий алый оттенок придавал его лицу почти демонический вид. Мужчина в одеждах цвета небесной лазури, словно окрашенных ночным дождём, с распущенными волосами, двухцветным зрачком и покусанной нижней губой, тронутой кровью... Эта картина сводила Чжао Куанъиня с ума, заставляя терять контроль над собой. Он даже подумал, что это его месть — сцена, которая причиняла боль сильнее, чем любой клинок, способный вырезать сердце. Он грубо прижал Ли Цунцзя к стене, с удовлетворением услышав его сдавленный стон. В его глазах полыхало безудержное желание, готовое уничтожить всё, что было так близко, но всё ещё недосягаемо. — Ли Цунцзя... Ли Цунцзя... — повторял он его имя, глядя, как тот морщится от удара о стену. Теперь он уже не колебался. Схватившись за его одежды, он был готов применить силу, когда вдруг рядом прозвучал голос.  С кровью на губах Ли Цунцзя медленно поднял голову: — Ты сказал, что не хочешь моей смерти? — его голос был тихим, но в нём слышалась боль и вызов. Любые слова теперь казались пустыми и бессмысленными. — Да, — ответил Чжао Куанъинь, едва заметно кивнув, но его глаза выдавали внутреннюю борьбу. — Тогда ты хочешь смерти Чжао Гуанъи? — голос Ли Цунцзя дрогнул, обнажая его страх и отчаяние. Пальцы Чжао Куанъиня безвольно опустились, словно лишённые силы. Почему он не задумался об этом раньше? Почему позволил себе упустить такую важную деталь? — Я, конечно, могу не умирать, — произнёс Ли Цунцзя хрипло, — но как насчёт него? Даже если ты всемогущ, спасти его отсюда невозможно. Никто не сможет добраться до северного храма Аньдун так быстро. Чжао Куанъинь мгновенно понял его намёк. — Если завтра весть о моей внезапной смерти не достигнет Цзиньлина, Ли Хунцзи просто отдаст приказ — и храм Аньдун исчезнет с лица земли. Что уж говорить о судьбе Чжао Гуанъи? Ему даже не придётся искать оправданий — никто ничего не узнает. Ли Цунцзя сделал глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки и вернуть самообладание. Его грудь всё ещё поднималась и опускалась от волнения, но он старался скрыть это. — Ты всегда говорил, что я ослеплён, — произнёс он, глядя прямо в глаза Чжао Куанъиню. — Но как насчёт тебя? Как насчёт твоего родного брата? Огонь в глазах Чжао Куанъиня угас, превратившись в холодный пепел отчаяния и бессилия. Весенний свет, который ещё недавно казался таким живым и радостным, теперь превратился в тревожный фон, наполняя сад тягостным безмолвием. Именно в этот момент Лючжу, задыхаясь от бега, бросилась за внезапно проснувшейся красавицей в розовых одеждах. — Прошу вас, госпожа! Лекарь настоятельно рекомендовал вам отдых... — но она пронеслась мимо, даже не обратив внимания на её слова. — Аньдин-гун приказал обеспечить вам покой! Куда вы направляетесь?! Лючжу не смогла её остановить и, отчаянно вздохнув, побежала следом, стараясь не отставать. В боковом дворе двое стояли у стены, молча глядя друг на друга. Воздух между ними был настолько напряжённым, что казалось, будто сама тишина давит на плечи. Их прерывистое дыхание всё ещё ощущалось в воздухе, словно эхо только что закончившейся борьбы. Ли Цунцзя откинул волосы с лица и встретился взглядом с Чжао Куанъинем. Оказывается, даже он — всегда такой уверенный и непоколебимый — может быть беспомощным. Даже он может не знать, как поступить. — Похоже, мы все оказались в ловушке, — тихо произнёс Ли Цунцзя, будто боясь, что их услышат. — Ты, я, наследный принц... Нам нужно найти выход, который устроит всех. Он не отступит, ты не пойдёшь на риск. Поэтому остаётся только... Чжао Куанъинь неотрывно смотрел на окровавленные губы Ли Цунцзя, медленно проводя по ним пальцем. Прикосновение заставило того вздрогнуть, а в глазах Чжао Куанъиня вспыхнуло что-то необъяснимое. Внезапно ему страшно захотелось просто обнять Ли Цунцзя. Просто крепко и безмолвно прижать его к себе, чтобы защитить от всего мира. — Я не стану жертвовать жизнью моего брата ради неопределённого будущего, — глухо произнёс Чжао Куанъинь, протягивая руку в немом вопросе.  Ли Цунцзя улыбнулся с облегчением, словно долгожданный ответ на все вопросы внезапно стал очевиден. — Чжао Куанъинь... — произнёс он тихо, — не разочаруй своего брата. «Пусть он не станет как я, считая себя единственным под небом», — подумал Ли Цунцзя. Человек в бледно-изумрудных одеждах глубоко вздохнул, будто наконец ослабив невидимые цепи, сковывавшие его душу. Он был подобен духу сандалового дерева, застрявшему в сетях мирских забот, но теперь постепенно начинал освобождаться. Впервые он так спокойно приблизился к Чжао Куанъиню. В объятиях Чжао Куанъиня, веки медленно опустились на глаза с двухцветными зрачками, уголки губ дрогнули в слабой улыбке, а кровь, словно тонкая красная нить судьбы, начала стекать по подбородку.  В этот момент Чжао Куанъинь наконец почувствовал, что перед ним — реальный человек, которого он действительно может коснуться. Он так хотел продолжать держать его в объятиях, тихо и беззаботно, мечтал смеяться вместе с ним, наблюдая за изменчивым миром. Увы. Женский крик за спиной разорвал хрупкое молчание, обнажив правду, от которой кровь могла застыть в жилах. Эхуан в ужасе закрыла рот дрожащей рукой, едва удерживаясь на ногах. Она оперлась о стену, чувствуя, как силы покидают её тело. Она знала, что ещё не до конца поняла, что произошло. Во сне она бесконечно пыталась догнать его, но теперь поняла, что это невозможно. Как ей объяснить это? Как рассказать о том, что она увидела? Её мысли путались, словно клубок нитей, который невозможно распутать. Как объяснить, что её муж, всегда казавшийся таким холодным и отстранённым, сейчас улыбается в объятиях другого мужчины? Его лицо светилось безмятежностью, которой она никогда не видела в их совместной жизни. В тот момент её взгляд словно упрекал её за вторжение, но одновременно наполнялся глубокой печалью. Она чувствовала себя чужой в этой сцене, будто нарушила что-то священное. Ли Цунцзя никогда не улыбался так искренне, даже находясь рядом с ней. Всё в нём всегда казалось окутанным дымкой, скрывающей его истинные чувства. Она отказывалась признавать это, продолжая жить в иллюзии счастливого брака. Но теперь, когда тонкая завеса иллюзий была разорвана, все невысказанные тревоги и страхи вырвались наружу, лишив её покоя. Когда Ли Цунцзя открыл глаза, он увидел свою жену, согнувшуюся от боли, словно её сердце разрывалось на части. На мгновение он совершенно растерялся, не зная, что сказать или сделать. Чжао Куанъиню не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что произошло. Он сразу почувствовал её присутствие и осознал, что всё изменилось. Эхуан сама разрушила хрупкое равновесие, решив докопаться до правды. Возможно, всё могло бы остаться прежним, если бы она не нарушила этот хрупкий мир. Она должна была быть мудрой женщиной, достойной его. Но её ошибка заключалась в том, что она считала свою позицию незыблемой. Этот пышный цветок, привыкший лишь к ласкам мягкого ветерка, как мог он понять, что ветер несёт с собой бесконечную пыль? Ли Цунцзя не был ни отрешённым, ни свободным — он просто слишком ясно видел всё вокруг, и эта ясность истощила его. Он предпочитал закрывать глаза на многие вещи и уходить, лишь бы не сталкиваться с реальностью. Ли Цунцзя резко оттолкнул Чжао Куанъиня и поднялся, чтобы помочь Эхуан. Однако, когда он сделал шаг, его растрёпанная одежда, вместе с развязавшимся шёлковым поясом, соскользнула с плеч и упала на землю. Чжао Куанъинь молча наблюдал, как Ли Цунцзя замер на месте, глядя на беспорядок у своих ног. Воздух между ними внезапно стал ледяным, казалось будто зимний ветер проник в самое сердце сада.  Хватит обмана. Хватит притворства. Время истины настало. Внезапно Ли Цунцзя испугал свой собственный вид: он застыл на месте, не решаясь подойти и помочь Эхуан. Его руки дрожали, предательски выдавая его внутреннюю борьбу. Прошло несколько лет их брака, но теперь они стояли в десяти шагах друг от друга, как будто между ними пролегла бездна, которую невозможно преодолеть. Его покрасневшие руки медленно поднялись, чтобы поправить сползшие одежды. Он даже не заметил, как распущенные волосы закрыли половину лица. Ли Цунцзя просто стоял там — всё тот же лёгкий силуэт, но теперь всё вокруг него казалось совершенно иным. Чжао Куанъинь тогда сказал: — «Я пришёл за Аньдин-гуном. Отдадите его мне?»   «Если я скажу ему убить тебя, чтобы сохранить свою жизнь... Как ты думаешь, он согласится?» Она в отчаянии вцепилась в свои волосы и вскрикнула,  пытаясь прогнать наваждение. Что происходит? Возможно, это всё ещё сон? Но она явно ощущала, как в воздухе всё гуще разливался аромат сандала, холодный и пронизывающий, как предчувствие беды. Ли Цунцзя стремительно подошёл и коснулся её руки: — Эхуан... — но голос его прервался, не найдя слов. Он лишь осторожно притянул её к себе, пытаясь успокоить её дрожь. Эхуан в панике отпрянула, словно её коснулось что-то ледяное. Её глаза были широко раскрыты, а движения — хаотичны, будто она потеряла связь с реальностью. Именно в этот момент запыхавшаяся Лючжу догнала их. Не обращая внимания на странное поведение Аньдин-гуна, она торопливо объяснила, что госпожа внезапно проснулась, возможно, от кошмара, и никто не смог её удержать — она рвалась наружу, словно спасаясь от чего-то невидимого. В смятении Эхуан продолжала отстраняться, не позволяя Ли Цунцзя приблизиться. Лючжу, увидев это, в ужасе бросилась звать на помощь. Ли Цунцзя застыл, окаменев, глядя на эту гордую женщину, чьё достоинство и сила духа в один миг рухнули, обнажив её хрупкую, почти детскую сущность. Ему было невыносимо больно видеть её такой — сломленной и беззащитной. Разве раньше между ними всё не было идеально? Разве их отношения не казались прочными, как скала? — Эхуан, иди сюда... — прошептал он едва слышно, осторожно делая шаг вперёд. Но она лишь ещё сильнее отшатнулась, лишь прошептав сквозь слёзы: — Кто ты? «Да, кто я?» Ли Цунцзя сам задавал себе этот вопрос.  — Я разочарован, — произнёс он глухо.  — Завтра ты должен... убить меня, — его голос был тихим, но в нём слышалась решимость, которая резала сердце.  Ли Цунцзя, обессиленный, опустился на землю. Внезапно он рассмеялся, повернувшись к Чжао Куанъиню, который молча стоял в тени у стены: — «Чжао Куанъинь, не давай ей верить в то, что всё можно исправить...» Чжао Куанъинь заметил, как глаза Ли Цунцзя потемнели от усталости, будто в них угасал последний свет. Когда прибежали лекарь и слуги, Эхуан, измученная до предела, потеряла сознание. Все поспешили обратно в павильон Чжаохуа. В бреду она звала только его имя, и каждый её шёпот был подобен удару ножа, разрезающему тишину. Но Ли Цунцзя не решался больше взять её за руку. Он боялся, что его прикосновение лишь усугубит её боль.  Он замер в дальнем конце галереи, чувствуя, как холодные камни проникают сквозь одежду. Ему следовало вернуться, но страх остаться с правдой наедине парализовал его. Головная боль становилась невыносимой, будто кто-то втыкал иглы прямо в его виски. Медленно подняв руку, он прикрыл лоб, пытаясь защититься от собственных мыслей. Чжао Куанъинь медленно приблизился сзади и, слегка понизив голос, спросил: — Ли Цунцзя, тебя волнует титул Аньдин-гуна? Ли Цунцзя молча покачал головой.   — А статус правителя Южной Тан? — Чжао Куанъинь сделал паузу, но ответ был таким же: отрицательный кивок.   — Пойдём со мной, — произнёс он тихо, но с ноткой настойчивости в голосе.   Ли Цунцзя, облачённый в зелёные одежды, усмехнулся: — Чжао Куанъинь, ты забыл, кто ты сам. И забыл, кто я. Я тебя никогда не знал, а ты... ты знал только Ли Хунцзи. В тот момент в глазах Чжао Куанъиня мелькнула грусть — едва уловимая, но глубоко пронизывающая его душу. Он продолжил говорить тихо, будто обращаясь к самому себе: — Я когда-то пытался убежать. Даже ушёл в горы и стал отшельником. Но скрыть тело не означает скрыть сердце. Я не хочу повторять ту же ошибку. К тому же... теперь это уже невозможно. Он плавно повернулся, и прядь волос мягко скользнула по его щеке. Каждое его движение было исполнено безупречной утончённости, казалось он всё ещё оставался тем человеком, который мог позволить себе роскошь быть красивым даже в самые тяжёлые моменты. — Муж, настоящий муж, — он слегка усмехнулся, но в этой усмешке чувствовалась горечь, — это тот, кто остаётся мужем лишь в пределах одного чжана. Даже если придётся умереть, это должно случиться в одном чжане от неё.  *** Примечание переводчика. Чжан — китайская мера длины, равна примерно 3,3 метра. *** На губах Чжао Куанъиня медленно проступила слабая улыбка, но она была не радостной, а какой-то отстранённой, словно он видел перед собой не реальность, а призрачное отражение далёкого прошлого. Перед ним снова предстал Ли Цунцзя — человек, чьё присутствие всегда казалось мимолётным видением прекрасного, которое невозможно ни удержать, ни забыть. — Это последнее, что я могу обещать ей, — произнёс он, опустив глаза. Его голос звучал глухо, будто каждое слово ранило его изнутри. — Изначально я думал, что смогу раздобыть для неё «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов»... но... увы, не успел.  Его шаги стали уверенными, лишёнными прежней неуверенности. Он медленно направился к павильону Чжаохуа, оставляя за собой едва заметный след — шорох ткани, приглушённое эхо его шагов, растворявшееся в вечернем воздухе.  Он удалился, и его фигура постепенно растворилась в сумерках, словно тень, исчезающая за горизонтом. Но в воздухе ещё чувствовался едва уловимый, чистый аромат сандала — такой же холодный и неприступный, как сам Ли Цунцзя. Чжао Куанъинь внезапно подумал: если бы этот человек, всегда такой отстранённый, взглянул на мир с тихой улыбкой — как бы изменились небеса и земля? Возможно, они стали бы светлее чем когда-либо. Он вдруг ощутил непреодолимое желание отдать ему весь мир — не потому, что он считал это правильным или достижимым, а потому что в глубине души понимал: Ли Цунцзя никогда не примет этот дар. Он слишком хорошо знал его — человека, который жертвовал собой, лишь бы сохранить других. «Посмотрим... В самом конце, рядом с кем ты окажешься, когда придёт час смерти?» Чжао Куанъинь закрыл глаза, пытаясь прогнать эти мысли, но они уже пустили глубокие корни в его разуме. Он понимал: Ли Цунцзя никогда не выберет его. Никогда. Именно поэтому Чжао Куанъинь так страстно желал, чтобы тот остался жив — хотя бы ради того, чтобы мир, пусть и на мгновение, стал немного светлее. *** Комментарий переводчика.  Ууу… наконец-то это свершилось. Как же это было одновременно мило и грустно!🥹 Я надеюсь, у наших мальчиков всё сложится хорошо. 🙏 *** 林色凋零，溪流无泪， 晚风中鸟鸣渐稀。 何需金冠今何用？ 唯愿酒醉歌影依。 春去难留我无奈， 唯有忧伤伴影随。 空宫冷月照孤寂， 往日不返梦成灰。 *** Лесной цвет померк, ручьи текут бесслёзно,   Всё реже птицы поют в вечерней тишине.   К чему теперь мне золотой венец?   Я только жажду вина и песен в тени.   Когда весна уходит, я не могу её удержать,   Остаётся лишь печаль, как тень за мной.   Пустой дворец, холодная луна —   И память о днях, что не вернутся вновь. *** Это стихотворение вдохновлено стилем Ли Юя, но оно не является его подлинным произведением.  Автор неизвестен.