Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Ночью Эхуан медленно пришла в себя, пробуждаясь от глубокого сна. Ли Цунцзя сидел за столом. Заметив, что она очнулась, он долго колебался, но так и не решился подойти — боялся снова её расстроить. Хотя взгляд Эхуан всё ещё был отстранённым, она казалась совершенно спокойной. По привычке откинула полог, мягко приподнялась и посмотрела на него. Мерцающее поле зрения постепенно обрело очертания реальных предметов: контуры стола и стульев, длинную резьбу на плетёной подставке, застывшие красные слёзы восковых свечей… и его, застывшего в свете и тенях, в новых одеждах нежно-изумрудного цвета. Как же прекрасно. В его глазах читалась тревога за неё. Если бы можно было вот так, молча, любоваться ею издалека — это было бы куда лучше, чем переворачивать небо и землю. Она улыбнулась всё ещё настороженному мужчине, будто вернулась из далёких мыслей.  — Цунцзя? Ли Цунцзя замер. Её выражение лица было обычным, даже с лёгкой игривостью. Видя, что он не решается подойти, она спросила снова: — Что такое? Эхуан оглядела себя — ничего необычного. — Я долго спала? — Нет… Тебе… тебе нехорошо? Наконец он подошёл и взял её за руку. Женщина в розовых одеждах на кровати вновь обрела своё великолепие: только что проснувшаяся после весенней дремоты, с лёгким румянцем — какая прекрасная жена. В душе он с облегчением подумал: возможно, она и правда ничего не помнит. — Нехорошо? Мне просто кажется, что я видела очень длинный сон. Она провела рукой по своим длинным волосам, затем скосила глаза на него и вдруг рассмеялась: — Что так смотришь? Будто впервые меня видишь. Ли Цунцзя встал, взял гребень и, опустив её руку, сам принялся медленно расчёсывать её волосы. — Хорошо спала? — Кажется, мне что-то снилось, но я почти нечего не помню. Только было очень грустно. Она наклонила голову, словно пытаясь что-то вспомнить, и гребень в руке Ли Цунцзя дрогнул. — Кошмар? — Не помню. Спала слишком долго… Который сейчас час? Эхуан не хотела больше думать об этом и взглянула на темноту за окном. — Уже стемнело. — Час свиньи только что отбыл. *** Примечание переводчика.  В древнекитайской системе «двенадцатеричных часов» (时辰, shíchén), «час Свиньи» (亥时, hài shí) соответствует 21:00–23:00 по нашему времени.  Каждому часу в китайской традиции соответствует животное-знак зодиака. Свинья (亥) — 12-й знак, завершающий цикл.   В  отрывке этот временной маркер удачно усиливает ощущение «последних мгновений перед роковыми событиями» — как и положено в 12-м часу цикла. *** Эхуан замолчала, позволяя ему укладывать свои волосы. — Завтра Хунсю должна прийти, как мы и договаривались. Как же я могла забыть? Что сегодня со мной? — Она вдруг вспомнила об этом. — Надо проверить, как там девочки из Лисяньюань. *** Примечание переводчика.  Лисяньюань — «Грушевый сад», название места, где жили придворные артистки.   *** Ли Цунцзя рассмеялся: — Ладно, разве без твоих слов не обойдутся? Лючжу уже давно напомнила им быть повнимательнее. В бронзовом зеркале на туалетном столике отражались двое: он стоял за её спиной, нежно причёсывая её с кроткой улыбкой. — Цунцзя, приоткрой немного окно. Он тут же поднялся и распахнул деревянную створку — в тот же миг лунный свет хлынул на пол. — Сегодня луна прекрасна. Пальцы мягко постукивали по резным оконным переплётам. Он обернулся к ней: Эхуан сидела на краю ложа, из полупрозрачных рукавов виднелись изящные руки. Их взгляды встретились, и в её чистых глазах он увидел то, что заставило его почувствовать вину. — «Благовония впитали её тёмные кудри. Холодный свет обнажил её нежные руки»… Эхуан тихо прочитала строку, но в её голосе звучала холодная отрешённость. — Что? — Он сделал вид, что не заметил. — Просто вдруг вспомнилось. Ли Цунцзя вернулся и снова сел за её спиной, взял нефритовую шпильку и вставил в её причёску. Когда он поднял руку, на запястье остался след той недавней сцены. Сам он не обратил на это внимания, но Эхуан заметила. Она глубоко вдохнула: — Тебе не холодно? Он подумал, что её знобит от ночного ветра, но она покачала головой. Всё должно было быть именно так: «Прядка волос, нефритовая шпилька. Лёгкое платье, тончайший шёлк.  Слегка нахмуренные брови». Цветы красоты, годы текут, как река, унося с собой воспоминания о прошлом. Почему же в бронзовом зеркале женщина выглядит такой печальной?   Её ресницы дрожат, а всё, что осталось на его запястье, непрестанно напоминает о чём-то — словно вонзающиеся в сердце острые шипы. Без единой капли крови, но с невыносимой болью.   Ли Цунцзя лишь почувствовал, что с ней что-то не так:   — Эхуан? Тебя мучает кошмар?   Он осторожно спросил, но женщина лишь рассмеялась, повернулась и выхватила у него гребень:   — Ты смеёшься надо мной?   Её глаза блестели, в них читалась досада.   — Не смею, не смею.   Он тоже рассмеялся, уже спокойнее.   — Мне правда снился кошмар. Я видела, как ты сам бросился в воду и исчез.   Сказав это, она вдруг будто что-то заметила, приблизилась к нему и пристально посмотрела:   — А это что на губах? Неужели наш изысканный и благородный Аньдин-гун ввязался в драку?   Ли Цунцзя в смущении отвернулся, прикрыв рот рукавом, и лишь через мгновение опустил руку:   — Не помню… Возможно, случайно.   Эхуан рассмеялась, будто поймала его на чём-то забавном:   — Аньдин-гун обжёгся чаем? Как же я перед тобой провинилась — так долго проспала!   С этими словами она даже сделала нарочито шутливый церемонный поклон, будто извиняясь.   Подняв голову, она сверкнула прекрасными глазами, но не выдержала и, облокотившись на ложе, рассмеялась, глядя на него.   Ли Цунцзя тоже улыбнулся и вышел, чтобы велеть Лючжу подать ужин для госпожи.   В тот миг, когда его изумрудные одежды исчезли за деревянной дверью, слеза упала на шёлковое покрывало.   Она смеялась так сильно, что слёзы сами потекли по щекам.   Чтобы избавиться от одного кошмара, она добровольно окутала себя другим, прекрасным миражом.   Красная сандаловая коробка по-прежнему стояла на своём месте.   Как она могла представить такого человека в унижении? Эхуан даже в своём отчаянии не смогла бы разрушить его утончённость. Поэтому она разрушила только себя.   Глотая слёзы, она превратилась в пышный пион, цветущий на огне, танцующий на ранах сердца, словно её «золотые лотосы» исполняют танец небесных фей.   Она поднялась и обняла свою любимую пипу.   Пипа тонко вторит циню с семью струнами, Песня льётся на южный лад... «Первый звук — и мир застыл в тишине, Четыре стороны безмолвны, звёзды гаснут…» Сколько юных героев когда-то пало к её ногам под эти мелодии, но лишь единственный — тот, что стоял под карнизом в туманно-дождевых одеждах, — сумел покорить её сердце.   Люди всегда восхищались: они были не только мужем и женой, но и родственными душами. Но если бы пришлось выбирать только одно, что бы она выбрала?   Понять его — значит потерять. А если получить его, значит ли это, что она никогда не сможет разглядеть глубину его тёмных, как чернила, глаз?   Тихо перебирая струны пипы, она изливала в музыке тысячи печалей, но им не было выхода. Всё, что она могла, — запереть их в сердце, защитив последним барьером любви. Питать их своей болью, пока она не проникнет в самую глубину души, и только тогда наступит конец.   Она просто любила его. Этого было достаточно.   «Вижу весенний цветок при луне,   Улыбаясь, стою на дороге.   Встретив тебя, хочу сорвать его,   Но боюсь — себе же наврежу.   С тех пор, как расстались,   Вздохи не смолкают.   Жёлтая ягода растёт к весне,   Горечь с каждым днём лишь крепчает.» Это должна была быть весенняя песня, но в её исполнении покои наполнились холодом.   Ли Цунцзя как раз стоял у двери, и звуки пипы пробудили воспоминания.   Эхуан при их первой встрече — даже вуаль не скрывала её царственной красоты. Без жеманства, без стеснения, издалека она показала ему сцену, словно феникс, парящий среди пионов.   А теперь она сидела одна в покоях, играя печальную мелодию. Он слышал тревогу в её музыке, но не смел гадать, что она помнит или какой сон видела.   Он лишь надеялся, что во сне он был достоин её улыбки, когда она снимала вуаль.   Тихий шорох её одежд нарушил тишину, и он поднял взгляд. Она сидела, склонившись над пипой, будто вся её душа растворилась в звуках. Его сердце сжалось от этой безмолвной печали. Ему хотелось подойти, обнять её, но что-то удерживало — возможно, боязнь вторгнуться в её мир, где он чувствовал себя лишь случайным гостем.   — Лючжу велела приготовить суп из лотосовых листьев, — произнесла она наконец, оборвав мелодию. — Хочешь?   Её голос прозвучал мягко, почти буднично, но в нём всё ещё слышались отзвуки той тоски, что пронизывала её музыку. Он улыбнулся и прикрыл струны рукой. И музыка смолкла.   — Хорошо, — ответил он, стараясь, чтобы его тон звучал так же тепло и естественно, как её вопрос.   Во дворе особняка Чжао Куанъинь стоял под лунным светом у галереи, сжав в руке деревянный браслет. Его глаза были закрыты, лицо оставалось непроницаемым.   Эта ночь была слишком долгой.   Весь Цзиньлин готовился к падению, и судьбы многих перевернутся. Над городом висел один и тот же лунный свет, но в сердцах царили разные мысли.   Ли Хунцзи с удовлетворением наблюдал, как Хунсю, ловкими пальцами добавляя кусочки агарового дерева, наполняла золотую курильницу. Ароматный дым медленно распространялся по покоям.   Девушка уже собиралась повернуться, держа в руках завёрнутые в шёлк благовония, как вдруг её тонкие пальцы были резко схвачены.   — Как ты поранила руку? — Ли Хунцзи поднял её ладонь, его взгляд стал тяжёлым.   Маленькая царапина, слегка содравшая кожу.   — Это... сегодня, когда причёсывалась, случайно... — Она попыталась отвести взгляд, но он не упустил её реакции.   — Чем ты поранилась?   — Шпилькой.   Хунсю подумала, что в этом нет ничего подозрительного, и расслабилась.   Ли Хунцзи прекрасно знал, как важны для неё эти руки — она берегла их как зеницу ока. Хотя форма царапины действительно напоминала след от шпильки, в обычных обстоятельствах она бы никогда не допустила такой небрежности.   — Эта шпилька, судя по всему, не лучшего качества, — многозначительно произнёс он, внезапно снимая украшение с её волос.   Очевидно, это была не её инициатива — раньше он никогда не видел её в этой шпильке.   — Из старых вещей... нашла сегодня и надела.   — Старых... — Он намеренно затянул паузу, проводя пальцем по металлу, проверяя, насколько она действительно стара.   Наконец, Ли Хунцзи улыбнулся — на удивление мягко:   — Давай я помогу тебе надеть её обратно.   Хунсю растерялась от такого неожиданного внимания, но покорно опустилась перед зеркалом.   Трудно было поверить, что этот человек, чьи руки вершили судьбы, сегодня был в таком хорошем настроении. И всё из-за простой, ничем не примечательной шпильки.   — Что, затосковала по дому? — спросил он.   Хунсю вздрогнула.   — Нет, — ответила она слишком быстро.   Она не хотела вспоминать о своём прошлом.   — Говорят, у тебя никого не осталось? — Пальцы Ли Хунцзи двигались осторожно, поправляя шпильку в её волосах. — Если бы у тебя были отец или братья, я мог бы предоставить им должности. Для меня это не проблема.   Хунсю встала и сделала церемонный поклон, не решаясь поднять на него глаза.   — Действительно, кроме Хунсю никого не осталось. Ни родителей, ни братьев, ни сестёр. Благодарю Ваше Высочество за заботу.   Ли Хунцзи жестом отпустил служанок и, закрыв дверь, обнял её за плечи, притянув к себе.   — И всё же, даже в таких обстоятельствах ты расцвела, — прошептал он, приближаясь к её лицу.   Она и правда была красива. Для девушки её происхождения удивительно, что у неё такие ухоженные руки.   — В следующий раз будь осторожнее. Такие прекрасные руки — грех портить.   — Хунсю больше не будет небрежной, — её глаза, подобные фениксам, сверкнули, и Ли Хунцзи сжал объятия сильнее.   Даже когда их виски соприкоснулись, его взгляд оставался холодным и проницательным. Он изучал её лицо, словно пытался прочитать скрытые мысли, отчего Хунсю стало не по себе. Однако она лишь застенчиво опустила ресницы, изображая румянец.   — Ваше Высочество...   Внезапно Ли Хунцзи рассмеялся, и его лицо снова стало нечитаемым.   — Какая же ты редкостная...   Он потянул её к ложу.   Казалось, всё складывалось для любовной сцены при мерцании красных свечей, но вдруг его голос, холодный и требовательный, заставил кровь Хунсю застыть:   — Вино на завтра приготовлено?   Её волосы, спадая на лицо, скрыли выражение, но внутри у неё всё сжалось.   — Всё сделано, как приказали Ваше Высочество.   Ли Хунцзи слегка укусил её за ухо — не больно, но достаточно, чтобы она не могла отстраниться.   — Помни, это не «мой» приказ.   Он давал ей понять: если что-то пойдёт не так, она не должна упоминать его имя.   — Если будут проблемы...   Хунсю замерла в ожидании.   — Скажешь, что это Хань Сицзай приказал тебе устранить Аньдин-гуна.   Его слова были едва слышны, но каждое врезалось в её сознание.   Она не могла избежать этой ловушки.   Хунсю растерялась.   Хань Сицзай был союзником наследного принца... Почему он...   — Но господин Хань...   — Ты же всё ещё числишься в его доме. Это будет звучать правдоподобно, — Ли Хунцзи по-прежнему называл его «наставником». Ведь семь лет он был его наставником, и эта привычка так и не исчезла. Подставить Хань Сицзая было не самым изощрённым планом. Но формально Хунсю действительно была певицей, которую тот лично отобрал. К тому же, у неё не было никакого официального статуса, и Ли Хунцзи никогда не признал бы связь с простой артисткой.   Если план сработает, наибольшую выгоду получит наследный принц. Если заговор раскроется, виноватым окажется Хань Сицзай, якобы торопившийся возвести Ли Хунцзи на трон любыми средствами. Даже если император разгневается, он учтёт прошлые заслуги. Да и главным заговорщиком Ли Хунцзи формально не являлся.   «Наставник, наставник... прости, но тебе придётся понести этот груз». Глаза Ли Хунцзи сверкали холодной решимостью. Хунсю не осмелилась возразить и лишь молча кивнула.   Но даже в страстных объятиях её сердце оставалось ледяным. Царапина на руке внезапно заныла: этот незначительный порез стал единственным выходом для всей её отчаянной тоски. И снова перед ней возник «он...» Лёгкий, будто скользящий сквозь цветущие ветви, с ясным и прекрасным профилем.   Тонкий аромат сандала.   Мужчина рядом с ней обладал схожей, но всё же иной красотой. Черты Ли Хунцзи были резки — он был человеком жестоким. А Ли Цунцзя... он казался почти нереальным, словно нарисованным тушью.   Ли Хунцзи никогда не ассоциировался в её сознании со светом. Хотя именно он давал ей шанс на богатство и статус, Хунсю не могла избавиться от страха.   Она словно застряла в «той» ночи.   Робко потупив взгляд, она тогда прошла мимо Ли Цунцзя. Легендарная красота была так близко, но недосягаема.   «Зачем вообще было позволять мне увидеть его? Если бы в моей жизни не было Ли Цунцзя, я бы не мучилась сейчас этими сомнениями...» Сегодняшний день мог бы быть таким простым.   Но тот человек улыбался, как весенний ветер, изящный, словно ожившая картина.   «Как я могу разрушить такую красоту?» — Прости меня... — Хунсю вцепилась в мужчину над собой, пряча лицо на его груди. Слёзы подступали, но, сжав зубы, она продолжала шептать.   «Прости меня.» Неясно, к кому именно она обращалась — к себе, к Ли Цунцзя или к самому Ли Хунцзи.   Шпилька в её волосах впивалась в кожу, но она не снимала её — это была последняя связь с её юностью. Последнее напоминание о переулке Зелёных Ив, о её невинности. Она должна была помнить.   На следующее утро.  Закончив утренний туалет, Хунсю обнаружила, что Ли Хунцзи уже ушёл. Слуги говорили, что он отправился за чем-то, но скоро вернётся проведать госпожу Хунсю.   Она отпустила их и осталась одна, собираясь с мыслями.   Скоро предстояло отправиться в резиденцию Аньдин-гуна. Всё должно было завершиться.   В последний раз Хунсю взяла кусочки ароматного дерева и, подстелив шёлковую ткань, положила их в курильницу. Тёмный сандал при горении испускал бледный дым, который медленно растворялся в воздухе без следа.   С тех пор как она встретила Ли Цунцзя, Хунсю стала верить, что сандал обладает душой. Он и сандал уже слились воедино — невозможно было сказать, кто из них чьё воплощение.   Такая утончённость не должна была попадать в водоворот дворцовых интриг, но именно это делало Ли Цунцзя ещё прекраснее.   Дверь скрипнула — кто-то вошёл.   Хунсю знала, что это Ли Хунцзи — никто другой не осмелился бы войти без спроса. Она встала, поклонилась и вернулась к курильнице.   — Сандал? — Ли Хунцзи вдохнул аромат.   — Чтобы прояснить мысли. Утро весеннего дня идеально для сандала, — улыбнулась Хунсю.   «Замени это» — сказал он ледяным тоном. Ли Хунцзи стоял у окна, отвернувшись от неё, и лишь бросил эту фразу.   — Разве наследному принцу не нравится? — Хунсю всё ещё пыталась настоять на своём.   Ли Хунцзи тяжело вздохнул. Сначала он не хотел продолжать, но в конце концов ответил:   — Он слишком ему нравится.   Эти слова убили в Хунсю последние надежды, словно холодный пепел, задушивший всё трепетание в груди. Да, он слишком любил его — и потому никто не мог ничего поделать. Этот красный сандал стал ядом в его сердце.   — Ладно. Погаси его и замени другим. Ли Хунцзи изо всех сил старался не поддаваться лишним мыслям, но перед глазами всё стоял тот светло-бирюзовый силуэт. Медлить больше было нельзя.   — Хунсю, подойди ко мне, — позвал он.   Хунсю приблизилась, не понимая, что он задумал, но вдруг заметила в его руке какой-то предмет.   Ли Хунцзи, увидев, что она по-прежнему держит в волосах ту самую шпильку, почувствовал последние сомнения. Резко схватив её за руку, он притянул её к себе.   — Наследный… — она вдруг разглядела в его пальцах тонкую золотую иглу.   — Это особая игла. Она войдёт в кровь и будет двигаться по твоим жилам, — его голос звучал низко и зловеще, словно одержимый последней надеждой. Он не мог позволить себе слабости, не мог допустить, чтобы всё пошло прахом.   Так что он откинул алый рукав Хунсю, обнажив её нежную руку, и начал медленно растирать кожу. Девушка в ужасе попыталась вырваться, забыв о всяких приличиях, но Ли Хунцзи лишь сильнее сжал её запястье.   Она смотрела, как он с безумной усмешкой вонзает иглу ей под кожу, пока та полностью не исчезла. Холодный пот проступил на её спине.   — Наследный принц! Наследный… — слёзы застыли в её глазах.   Ли Хунцзи опустил её рукав и, видя, как она дрожит на коленях, с почти жалостью провёл пальцами по её волосам.   — Не бойся, пока ничего страшного. Разве что небольшая боль, когда игла начнёт двигаться, — его слова звучали спокойно, но лишь заставили её слёзы хлынуть с новой силой.   — До часа лошади. Максимум — к часу овцы. Если к тому времени ты не вернёшься во дворец наследного принца с докладом… или если Ли Цунцзя всё ещё будет жив, то я не ручаюсь, выдержит ли твоё сердце, когда игла пронзит его.   *** Примечание переводчика.  11:00-13:00 «午时» Час Лошади  «马»  13:00-15:00 «未时»  Час Овцы    «羊»  *** Хунсю не могла вымолвить ни слова. Её глаза переполняло отчаяние.   — Так что, если будешь слушаться, я смогу извлечь иглу. Но если что-то пойдёт не так… — его пальцы скользнули к шпильке в её волосах.   Конечно, он всё ещё сомневался, но выбора у него не осталось.   На руке осталась лишь крошечная точка — никто бы не догадался об угрозе. Только они двое знали: если вино, которое она поднесёт, окажется «неудачным», и Ли Цунцзя не умрёт, то умрёт она сама.   Вся их нежность, все их клятвы, всё свелось к этой золотой игле. Разве этого она ждала все эти дни? *** Примечание переводчика.  «虞美人»  «Красавица Юй» Ли Юй (李煜) 春花秋月何时了？   往事知多少。   小楼昨夜又东风，   故国不堪回首月明中。   雕栏玉砌应犹在，   只是朱颜改。   问君能有几多愁？   恰似一江春水向东流。   *** «Весенние цветы, осенняя луна — когда им конец?   Сколько воспоминаний хранит душа?   Вчера в мой терем вновь залетел восточный ветер —   Но как я посмею в лунном свете оглянуться на потерянную страну?  Резные перила, ступени из яшмы — наверное, стоят по-прежнему,   Лишь алые лики (девушек) изменились.   Скажи, владыка, сколь велика твоя печаль?   Что реки полноводной вешний поток, что на восток стремится…»  *** Это отсылка к знаменитой строке из поэмы Ли Юя «虞美人» (Yú Měirén — «Красавица Юй», где император-поэт вопрошает: «问君能有几多愁？恰似一江春水向东流» — «Скажи, владыка, сколь велика твоя печаль? Что реки полноводной вешний поток, что на восток стремится…» Это последнее стихотворение Ли Юя — императора Южной Тан, свергнутого династией Сун. Перед казнью он написал эти строки, сравнив свою тоску по утраченному царству с «бесконечным течением реки». Фраза  «一江春水向东流» «вешние воды, текущие на восток» стала в Китае крылатым выражением о неизбывной грусти.    «朱颜改» «алые лица изменились», что символизирует увядание красоты и утрату былого.  P.S. В отрывке с Ли Хунцзи и золотой иглой эта цитата звучит особенно горько — как намёк на обречённость любви в мире дворцовых интриг.