Глава 19. Тысячи нитей в одном сердце
10 мая 2025 г., 11:42
Алые одежды колыхались в такт её грациозной походке. Перед нами была всё та же Хунсю — очаровательная, с пленительным взглядом феникса, способным пронзить любое сердце.
С едва заметной улыбкой она покинула повозку с красивыми резными узорами и увидела Лючжу, ожидающую у входа в резиденцию Аньдин-гуна. В вечернем воздухе витал тонкий аромат жасмина, доносящийся из дворцового сада.
— Добро пожаловать, госпожа Хунсю, — глубоко поклонилась Лючжу, складывая руки в почтительном жесте. — Аньдин-гун и его супруга ожидают вас в главном зале.
— Прошу прощения за опоздание, — мягко ответила Хунсю, поправляя длинные рукава своего нового танцевального платья.
Её наряд алого цвета струился по мраморному полу, словно весенние воды Фэньхэ в лучах заката. Длинные шёлковые рукава напоминали распустившиеся пионы после дождя. В глазах танцовщицы светился особый блеск, который не оставлял равнодушным даже наследного принца. Каждое её движение было продумано и грациозно, как утренний танец бабочки над цветком.
Под галереей, среди слуг, Пяопэн наблюдал за происходящим, стараясь оставаться незамеченным. Его лицо выдавало смешение восхищения и тревоги, а пальцы нервно теребили край одежды.
— Говорят, эта Хунсю в большой милости у наследного принца, — шептались служанки, прячась за колонной. — Если он взойдёт на престол...
— Тс-с! — Пяопэн предостерегающе поднял руку, бросая встревоженный взгляд по сторонам. — Осторожнее с такими разговорами. Стены здесь имеют уши.
Он видел, как артистов из театра «Лисяньюань» провели в главный зал. Их наряды переливались в свете вечерних фонарей из рисовой бумаги, наполняя воздух тонким ароматом цветущей сливы и благовоний. Звуки циня и флейты создавали причудливую мелодию, переплетаясь с щебетанием весенних птиц.
В дальнем конце галереи, скрытый тенью раскидистой сливы, стоял человек в коричневых одеждах. Его пронзительный взгляд выдавал холодную решимость, а сжатые кулаки говорили о внутреннем напряжении. Лёгкий ветерок трепал его одежды, но он оставался неподвижен, словно древняя статуя.
Хунсю вошла в зал и встретилась взглядом с тем, чье спокойствие всегда поражало её своей непоколебимостью. «Как водная гладь в безветренный день», — подумала она, чувствуя, как сердце дрогнуло от волнения. Её искусно накрашенное лицо осталось бесстрастным, но в глазах на мгновение промелькнула тень ностальгии.
Эхуан, проявляя необычайную благосклонность, взяла её за руку и повела к столику с чайными принадлежностями из драгоценного фарфора. Нежный пар поднимался над чашами с жасминовым чаем, создавая причудливые узоры в вечернем воздухе.
Ли Цунцзя, наблюдая эту сцену со своего места, позволил себе легкую улыбку. Его фигура, освещённая мягким светом фонарей, казалась воплощением спокойствия и гармонии. Однако внимательный взгляд мог заметить едва уловимое напряжение в уголках его глаз.
Музыка, смех и аромат цветущих пионов создавали совершенную гармонию этого вечера. Казалось, сама весна замерла в этом саду, внимая звукам циня и шелесту шелковых одежд. Лепестки цветов, подхваченные легким ветерком, плавно кружились в танце, словно присоединяясь к празднику.
В этот момент время будто остановилось, запечатлев в себе все краски и звуки весеннего вечера в резиденции Аньдин-гуна. Каждый участник этого действа играл свою роль в великой драме судьбы, хотя лишь немногие понимали истинную глубину происходящего.
Дамы вели непринуждённую беседу, но в сердце каждой таился неразрешимый узел, будто сплетённый из тысяч шёлковых нитей.
Все знали лишь, что накануне госпожу мучил кошмар. После снадобья лекаря она уснула, но так и не рассказала о своём сне. А Хунсю... Хунсю хранила в себе целый ворох тайн, подобно тому, как весенняя земля хранит семена, готовые прорасти в любой момент.
Обе они жили ради одного мужчины – Ли Цунцзя.
Обе любили видеть его улыбку, напоминающую первый весенний ветер, касающийся бутонов персика.
Внезапно рука Хунсю заныла – пока не сильно, но достаточно, чтобы заставить её вздрогнуть.
— Хунсю? — Эхуан обеспокоенно посмотрела на неё, и в её глазах промелькнуло понимание.
— Ничего, госпожа, — Хунсю опустила глаза, скрывая тревогу.
Повернувшись к Ли Цунцзя, она произнесла:
— Аньдин-гун, наследный принц поручил мне передать вам лучший сорт вина «Цинхуань» из «Шэндинлоу» — особый урожай этого года. Он отличается от прежних. Прошу вас оценить.
Ли Цунцзя плавно поднялся, и его движение окутало воздух тонким ароматом сандала – быстротечным, как утренняя роса. Каждый его жест будто дёргал за невидимые нити в её душе, заставляя радость и печаль сменять друг друга в причудливом танце.
Почему она продолжала думать о нём, помнить этот сандаловый шлейф? Но разве можно объяснить то, что не поддаётся логике? Если бы могла, давно перестала бы терзаться.
Несколько музыкантш взяли новые ноты, и вскоре зазвучали струны, сплетая в воздухе древние образы:
«Если бы не алый язык Феникса, сплетающий эти нити, как бы смогли тридцать три жемчужины стать ожерельем?»
***
Примечания переводчика.
Феникс «в китайской культуре часто ассоциируется с птицей Фэнхуан» — это символ бессмертия, возрождения, гармонии и высшей духовности. Алый цвет часто связан с огнем, страстью, жизненной силой и творческой энергией. Таким образом:
«Алый язык Феникса» может символизировать действие, которое объединяет элементы, создаёт связь или придаёт форму хаосу.
— Это может быть метафора для чего-то, что дает смысл и порядок изначально разрозненным вещам.
Нити здесь могут представлять собой отдельные элементы, события, судьбы или энергии, которые сами по себе не имеют значения, но, будучи сплетёнными вместе, создают нечто целостное и значимое.
«Сплетение нитей» — это процесс объединения, создания гармонии или преобразования хаоса в красоту.
— Это может быть аллегория того, как важны связи, взаимодействие или внешние силы для создания чего-то большего.
Жемчужины — символ ценности, чистоты, совершенства и редкости. Число «тридцать три» также имеет значение:
В китайской культуре числа часто связаны с символизмом. Например, «тридцать три» может указывать на множество, завершение или гармонию (по аналогии с другими священными числами).
— Жемчужины сами по себе прекрасны, но без соединения их в ожерелье они остаются просто отдельными объектами.
Ожерелье — это образ целостности, гармонии и искусства. Чтобы превратить жемчужины в ожерелье, нужен мастер, который свяжет их воедино. Без этого процесса они остаются разрозненными и теряют свою истинную ценность.
«Стать ожерельем» символизирует достижение цели, создание чего-то значимого из отдельных частей.
***
Алые шёлковые одежды заколыхались в танце, тонкая талия вторила мелодии, а прекрасные глаза феникса одним взглядом разгоняли печаль. Разве нужен был ещё хмель, когда сама красота опьяняла?
Этот мир нежности и роскоши, где чувства глубоки, а родственные души идут рука об руку...
Эхуан любовалась происходящим, но её взгляд невольно скользил к Ли Цунцзя, непринуждённо расположившемуся в свободных одеждах. В его руке – веер из белого шёлка с золотыми нитями, чья подвеска стоила целое состояние. Но даже это не могло затмить его природного благородства.
Он говорил:
«Ловя луну в ладони, я чувствую, как ветер наполняет мой рукав».
Он любил эти мирские игры, но никогда не отдавался им полностью. Он наблюдал, наслаждался, восхищался. Но он не был их жертвой.
Никто не мог сказать, для кого он станет «единственным в Поднебесной».
И сам Ли Цунцзя всегда полагал, что для Ли Хунцзи он именно таков.
Но тот, кто жил в опьянении иллюзиями, — это никогда не был он.
Это были те, кто окружал его: Эхуан, Хунсю, Ли Хунцзи, Чжао Куанъинь – все они потеряли свои души, хотя он вовсе не желал этого.
Он всегда оставался отстранённым, как далёкие горы Фуцзи.
«Алые лучи на чистой воде, жёлтые цветы, отражающиеся в белом снегу. Сломаю ветку сливы, чтобы встретить прекрасную – вместе под луной яркой весны».
«Аромат на ступенях наполняет сердце, цветы во дворе радуют взор. Но весна в душе так густа, что чувствам нет предела»
Хунсю танцевала среди роскоши, но так и не смогла разглядеть за его двухцветными зрачками хоть малейшее волнение. Её всегда называли прекрасной – даже в те дни, когда она жила в переулке Цуйлю.
Но встретив его, она поняла: даже её прелесть не стоит того, чтобы Ли Хунцзи запомнил хотя бы изгиб её запястья.
Всё это меркло перед ним – целым миром.
«Спросите у этого мира: кто ещё может, как ночной дождь, окрасить небо и воду в один цвет? Кто ещё может опьянить Поднебесную одним движением запястья? Чья мысль покорит целую страну? Кто, подняв руку, рассыплет песок…»
Каждое его движение было подобно полёту священной птицы.
Неудивительно, что Ли Хунцзи хотел его убить. Его существование всегда будет занозой в сердце — не болезненной, но и не извлекаемой. Он появляется в самые неожиданные моменты, напоминая:
«Пока он жив — тебе не обрести покоя».
Ли Цунцзя сидел на почётном месте, тихо напевая в такт мелодии, но голос его становился всё тише. Его взгляд скользил по цветущей галерее за дверью. Он думал об одном человеке.
Он сидел рядом с Эхуан, но думал о другом.
— Цунцзя? Вино убрать в погреб или подать сейчас? — спросила она, чуть склонив голову.
— Ммм?
Он взглянул на неё:
— Пусть принесут сюда.
Сначала поднесли маленький фарфоровый кувшин. Ли Цунцзя наблюдал, как его ставят рядом.
— Вчера ты плохо себя чувствовал, — напомнила Эхуан, поправляя рукав своего платья. — Лекарь сказал, что тебе нельзя пить эти дни.
Она вздохнула:
— Вот сейчас ты вдруг решил его ослушаться.
Ли Цунцзя улыбнулся:
— Раз уж это редкий сорт — я не стану делиться.
Эхуан, с кислой сливой во рту, чуть не плюнула в него от возмущения, но сдержалась — вокруг были люди. Она лишь бросила на него сердитый взгляд, но в нём читалась и доля кокетства. Лючжу, стоявшая рядом, даже не решалась смотреть на них.
Аромат вина витал в воздухе, но вдруг он словно что-то вспомнил и подозвал слугу, что-то шепнув ему.
— Что случилось? — обеспокоилась Эхуан.
Ли Цунцзя лишь махнул рукой:
— Я ненадолго. Скоро вернусь.
Он вежливо кивнул музыкантам и вышел.
«Куда он отправился?» — подумала она.
Ли Цунцзя велел принести «Шаньхэ цзинь» — «Шёлк гор и рек».
Пяопэн не понимал, зачем господину понадобился этот наряд, но ослушаться не смел.
Когда Аньдин-гун облачился в этот шёлк, комната озарилась сиянием.
«Шаньхэ цзинь» не имел аналогов в мире.
Обычный человек лишь осквернил бы его благородство и утончённость — это было бы святотатством.
Но когда его надел Аньдин-гун…
Пяопэн вынужден был признать:
Этот шёлк действительно достоин его.
Он… не был «обычным» человеком.
Когда Ли Цунцзя вернулся, все в зале замерли, не зная, как реагировать.
Он лишь улыбнулся:
— Продолжайте.
Эхуан смотрела на него с явным изумлением:
— Цунцзя…
— Ничего, — ответил он спокойно. — Сегодня праздник — почему бы и нет?
Он расправил рукава — и «горы и реки померкли».
Всё стало лишь фоном для его яшмового сияния.
Хунсю подняла глаза — и увидела «конец света», облечённый в великолепие.
Очертания бескрайних гор и рек проступали на светло-изумрудном шёлке.
Великая Южная Тан…
И после всех перипетий судьбы не нашлось никого, кроме Ли Цунцзя, кто мог бы носить этот наряд.
«Шаньхэ цзинь…»
Хунсю вздохнула.
Он родился для эпохи расцвета, но жил во времена упадка.
Что бы случилось, если бы ему действительно пришлось нести на себе эту страну?
Как можно связать его имя с войной и огнём?
Любая жестокость мира просто прошла бы сквозь него.
Он не был тем, кто способен нести бремя «спасения жизни».
В этом мире был только один Ли Цунцзя.
…И он мечтал оставить его.
Артистки из «Лисяньюань» никогда не видели ничего подобного.
Они растерялись, не зная, куда смотреть.
Хотелось разглядывать его, но пропасть в статусе была слишком велика.
Даже самые искушённые сердца не могли совладать с этим туманом, что окутал его.
Пальцы, перебирающие струны, дрожали — девушки украдкой бросали взгляд и замирали, увидев изгиб его запястья.
Он завораживал их — но вместе с тем рождал зависть.
Люди по природе стремятся к прекрасному.
Но красота — всего лишь оболочка.
Эти девушки, сами считавшиеся редкими жемчужинами, боролись за мимолётную славу благодаря своей внешности — но за ней не было ничего.
Поэтому мир восхищался Ли Цунцзя.
Иногда даже его черты становились размытыми — сандаловый аромат, что витал вокруг него, заставлял забыть обо всём.
«Духовный стержень выковывается годами — не каждый может им обладать».
И «Шаньхэ цзинь» нельзя было носить в любой день.
Так же, как не каждое сердце могло выдержать его тяжесть.
Он знал это.
И Хунсю — тоже.
Благовония уже добавляли несколько раз.
Неизвестно, сколько времени прошло, когда под галереей внезапно зашевелились тени. Лючжу подошла с докладом:
— Аньдин-гун, господин Чжао из бокового двора просит аудиенции.
Ли Цунцзя сделал лёгкий глоток чая и посмотрел на Хунсю.
Но на её лице не дрогнул ни один мускул.
«Достойная восхищения женщина, — подумал он. — Даже в такой момент сохраняет хладнокровие».
Эхуан молчала.
Ли Цунцзя велел Лючжу спросить о причине визита:
— Сегодня в резиденции мероприятие. Если дело не срочное — пусть вернётся позже.
Однако человек в коричневых одеждах, казалось, был крайне взволнован. Он настойчиво просил передать, что дело не терпит отлагательств.
Ли Цунцзя взглянул на Эхуан.
В зале собралось столько людей...
Но на лице Эхуан не отразилось ничего, кроме лёгкой улыбки:
— Если дело важное — иди. Я составлю компанию Хунсю.
Хунсю тоже поднялась и знаком велела служанке подать кувшин с вином «Цинхуань»:
— Аньдин-гун, почему бы не угостить этим вином вашего гостя? Пусть оценит вместе с вами.
В её глазах феникса мелькнула решимость.
Ли Цунцзя встретился с ней взглядом — и вдруг рассмеялся:
— Госпожа Хунсю, вы очень внимательны. Передам благодарность наследному принцу от имени господина Чжао.
Между ними состоялся безмолвный диалог — оба всё уже поняли.
Её длинные ногти скользнули по краю кувшина — никто не заметил.
— Эхуан, — Ли Цунцзя взял её руки, забыв о приличиях.
Она покраснела, но в её взгляде читался и упрёк.
— Помнишь тот музыкальный свиток?
Эхуан на мгновение растерялась:
— Какой?
— «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов».
Конечно помню. С чего вдруг?
Его двухцветные зрачки оставались непостижимо глубокими:
— Ничего. Если он действительно к тебе попадёт — восстанови былую славу эпохи Тан.
Эхуан чувствовала, что он что-то задумал, но не могла понять что. Лишь кивнула.
Заметив, что служанки всё ещё ждут, она высвободила руки:
— Иди уже. Все заждались. Возвращайся поскорее — я велела Лючжу приготовить твои любимые пирожные с ростками лотоса.
Его жена помнила о его любимых лакомствах — и не подозревала ни о чём.
А он...
Он на мгновение сжал её пальцы:
— Хорошо.
И наконец развернулся, чтобы уйти.
За ним шла служанка, несшая кувшин с вином.
Хунсю неотрывно смотрела на этот кувшин, провожая его взглядом.
В груди заныло.
Она подняла руку, будто разминая онемевшие мышцы, и слегка постучала себя по груди.
— Устала? — Эхуан потянула её за руку. — Давай послушаем музыку.
Они сели рядом.
Вдали ещё мелькал неповторимый «Шаньхэ цзинь», колыхаясь на ветру.
«Как мимолётный свет светлячка, как перекати-поле — всё проходит, как сон.
Я ищу следы прошлого, но люди уже не те.
Небеса распорядились иначе, чем желало сердце…
Лунный свет над прудом уходит, как вода.
Цветы у башни блекнут в косых лучах заката.
Я поднимаюсь выше — и слёзы орошают мои рукава…
Небеса распорядились иначе.
Кто велел тебе родиться в эту смутную эпоху?
Кто заставил тебя, безумца, оставаться слепым?
Это неизбежность.
Но всё уже предопределено».
Хунсю сжала кулаки так сильно, что длинные ногти впились в ладони.
Боль — единственное, что напоминает: мы ещё живы.
Всё — иллюзия.
Кроме аромата сандала — в этой жизни ей уже не суждено ощутить иного земного благоухания.
«Поэтому я просто молюсь:
«Останься такой, какая есть».
Хунсю улыбнулась — лёгкой, почти счастливой улыбкой.
Никто нечего не заметил.
Ли Цунцзя приподнял свисающую ветвь ивы и увидел Чжао Куанъиня, ожидавшего вдали.
— Зачем вы меня позвали?
— Если Аньдин-гун свободен — прошу вас в боковой двор для беседы.
Он последовал за ним.
В последний раз обернувшись к главному залу, он запечатлел в памяти ту картину:
«За соседним столом передают крючок — весеннее вино согревает,
Разделившись на группы, угадывают предметы — краснеют восковые свечи
Отблески свеч на полустене — золото и нефрит,
Лёгкий мускусный аромат проникает в вышитые лотосы...»
Юношеские чувства, глубокая привязанность… Если бы можно было начать сначала, он бы лишь благодарил судьбу.
Лишь бы вновь оказаться под той луной, держа за руку того, кто вышивал лотосы…
В боковом дворе на столе стоял маленький кувшин вина.
Чжао Куанъинь взял его в руки, изучающе глядя на Ли Цунцзя. Тени от фонарей мягко ложились на его лицо, подчёркивая остроту скул и холодный блеск глаз.
Но Чжао Куанъинь спросил первым, нарушая тишину:
— Тебе не холодно?
Ответа не последовало.
Молчание повисло между ними, словно невидимая стена, которую никто не решался разрушить.
— Зачем снова надел этот наряд? — Чжао Куанъинь прищурился, разглядывая «Шаньхэ цзинь». Его пальцы слегка коснулись ткани, будто проверяя её реальность.
Узоры были настолько тонкими, что можно было различить даже течение речных вод — истинное мастерство вышивки. Каждая деталь казалась живой, словно горы и реки дышали прямо сквозь шёлк.
Наклонившись, Чжао Куанъинь вдохнул аромат — лёгкий, как утренний туман над рекой Циньхуай, но всё равно неспособный перебить сандаловое наваждение, исходящее от самого Ли Цунцзя.
Ли Цунцзя приподнял бровь, будто насмехаясь над его внимательностью.
Роскошные одежды, жемчужный блеск — яшмовая молодость.
Мгновение ослепительной красоты. Чжао Куанъинь невольно потянулся, желая притянуть его к себе.
Но Ли Цунцзя заговорил первым, с едва уловимой иронией:
— Жалко?
— Чего? — Чжао Куанъинь нахмурился, не понимая, куда клонит собеседник.
— Меня, — произнёс Ли Цунцзя, и его голос слегка дрогнул.
Чжао Куанъинь резко выдохнул. Это был явный вызов.
Он рванул его к себе, прижав к столу. Деревянная поверхность скрипнула под их весом.
— Мне жаль вина, — процедил Чжао Куанъинь, его пальцы сжимались сильнее. — Говорят, оно стоит как золото.
Мужчина в его объятиях беспокойно дёрнулся, но не стал сопротивляться.
Чжао Куанъинь слегка ослабил хватку — и увидел, как Ли Цунцзя тщательно разглаживает складки на драгоценной одежде.
Двухцветные зрачки встретились с его взглядом. В них читалось всё: вызов, гордость, упрямство.
— Что значит золото? — произнёс Ли Цунцзя, и его голос звучал резко. — То, что ты сейчас смял — это весь мир.
Его принцип — даже умирая, оставаться прекрасным.
«Ты хочешь моей смерти? Тогда я умру в этом одеянии гор и рек.
Ты разорвал те струны — и никто не вернёт былого.
Если Ли Цунцзя уйдёт — он останется в веках.
Все должны помнить. Все должны сожалеть.
Я заставлю тебя смотреть — эти горы и реки подходят мне.
Я могу их носить. Я могу их вместить
Ты не найдёшь второго такого...»
Чжао Куанъинь наклонился ещё ниже, его дыхание коснулось лица Ли Цунцзя.
— А если я... возьму этот мир себе?
***
Ли Юй (李煜)
无限江山
帘外雨潺潺，春意阑珊。
罗衾不耐五更寒。
梦里不知身是客，一晌贪欢。
独自莫凭栏，无限江山。
别时容易见时难。
流水落花春去也，天上人间。
***
Бескрайние реки и горы
За занавеской дождь журчит,
весна угасает.
Шёлковое одеяло не спасает от предрассветного холода.
Во сне забываю, что я всего лишь пленник —
и жадно ловлю миг отрады.
Не стой один у перил —
бескрайние реки и горы...
Проститься легко — встретиться трудно.
Ушедшая вода, опавшие цветы —
весна покинула этот мир.
То ли на небесах, то ли в земном мире.
