Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Ли Цунцзя отчётливо чувствовал его горячее дыхание, касающееся лба.   — Этот мир скоро исчезнет, — прошептал он, опуская взгляд. — Зачем тебе труп?   Чжао Куанъинь замер. Он знал, что тот имеет в виду — его собственное тело.  Нет. Он не испытывал страха — только пустоту, которая поглощала всё, кроме мысли о нём. Чжао Куанъинь взял кувшин с вином и задумчиво покрутил его в руках. Ли Цунцзя заметил это и потянулся за сосудом, но едва успел коснуться его стенки, как Чжао Куанъинь резко отстранил его.   — Что? — Усмешка тронула его губы, будто он радовался самой мысли о яде. — Не дашь умереть с достоинством?   Чжао Куанъинь едва улыбнулся, распечатал кувшин и поднёс его к носу:   — Ты ведь уже знал: это «Циньгу», смертельный яд проникающий в кости с ледяным жаром. Так что ещё ты разузнал?   Ли Цунцзя покачал головой:   — Южные лекари не могли знать больше. — Он пристально посмотрел на собеседника. — Ты намекаешь на скрытую опасность?   Чжао Куанъинь не отводил взгляда. Он смотрел на него так пристально, будто пытался прочесть мысли, спрятанные за маской невозмутимости. Ли Цунцзя был спокоен — на его лице не дрогнул ни один мускул. Смерть казалась ему обыденным делом, не сложнее, чем решить: пить вино или нет.   Именно это хладнокровие вдруг сжало сердце Чжао Куанъиня. Он бы предпочёл видеть его растерянным, раздавленным, но не таким ясным и бесстрастным. Как будто это не разговор о жизни и смерти, а всего лишь игра в вэйци.   Но выбор уже был сделан. Обратной дороги не существовало. Он чувствовал, как рушится его мир, но не мог — не хотел сопротивляться этому.   Он мог заставить его вздрогнуть, вырвать у него непривычное выражение лица — только так он мог убедиться, что Ли Цунцзя всё ещё настоящий. В мире, где каждый прятал свои истинные намерения, даже мимолётная уязвимость Ли Цунцзя была для Чжао Куанъиня доказательством: этот человек не притворяется.   Именно поэтому он целовал его безумно, жадно, не пропуская ни единой черты его лица. Каждый раз его близость сводила Чжао Куанъиня с ума, но именно в этом безумии он находил покой. Ли Цунцзя был тем зеркалом, в котором Чжао Куанъинь видел своё настоящее «я» — и только так он мог почувствовать, что имеет право быть беспечным, хотя бы на миг.   Он должен был оставаться собой — Чжао Куанъинем, для которого «хочу» означало «делаю». Он обязан был носить маску величественной добродетели, чтобы не стать одним из тех жалких «добряков», что стенали и жалели себя. Ли Цунцзя же был его тайной правдой — тем, кто позволял ему снимать эту маску, хотя бы на время.   Ли Цунцзя почувствовал боль в голове — будто нечто невидимое тянуло и рвало её изнутри. Он нахмурился, но боль не отступала.   Мысли метались в разные стороны, не давая ответа. Эта неразрешённая тягость снова порождала в нём безрассудство. Что тут такого? Ведь он сам говорил себе: «Будь смелее, отдайся чувствам».   «В конце концов, пусть это будет сном. В этом сне ты и я — просто мы, без притворства быть врагами или союзниками.   Просто... сохраним. Удержим этот миг».   Чжао Куанъинь не любил аромат благовоний, но с тех пор, как встретил Ли Цунцзя, стал неосознанно тянуться к запаху красного сандала. Он вдыхал его с жадностью, впитывая едва уловимую прохладу кожи, покрытой лёгкой дрожью, не в силах отпустить. Как хочется увидеть, как он слабеет. Как хочется знать, насколько прекрасным он может быть.   Температура его тела выдавала истинные чувства сердца — горячая, как пламя, которое пожирало изнутри. Поцелуй, ставший глубже, оставил обоих без сил, погружая в густой туман желания. Даже эти двухцветные зрачки, когда-то ясные, теперь теряли резкость, расплываясь в смутной пелене. Чжао Куанъинь видел его смятение. И чем больше он видел, тем меньше понимал, как остановиться — ведь в этом хаосе они были едины — как два пламени в одном огне.   «Что с ним делать? Как дело дошло до такого?»   Сплетение двух тел — даже шёлк не скрывал следов прикосновений. Небесно-изумрудные одежды, смятые и в беспорядке, были раскиданы по полу. Одним резким движением Чжао Куанъинь поднял Ли Цунцзя, тот не хотел поддаваться его желаниям так жалко, но как только первый поцелуй разжёг искру, она превратилась в пламя — ни один из них не мог остановиться. Голова кружилась, мысли путались — и в следующее мгновение он уже оказался прижат к мягкому ложу, не в силах пошевелиться.  — Ли Цунцзя думал: «Это безумие. Но разве я не сам пришёл сюда, зная, что не выйду отсюда живым?»   В этом тесном пространстве внезапно поднялась немая скорбь. Ли Цунцзя вдруг ощутил резкую боль. Всё это время он притворялся, надеясь сохранить лицо. Между ними всё давно было неоднозначно, но он упорно цеплялся за последний остаток достоинства. Зачем?   Если даже ставка — жизнь — уже не имела силы, то лучше отдать всё без остатка. Ли Цунцзя не боялся чужих взглядов, но не мог победить собственного демона. А теперь руки Чжао Куанъиня, уверенные и неумолимые, пробудили в нём тень прошлого.   Впервые Ли Цунцзя нежно коснулся его лица. Он улыбнулся печально. Чжао Куанъинь, не ожидавший этой резкой перемены, растерялся. Он увидел, как свет в двухцветных зрачках Ли Цунцзя угасает, но ничего не мог с этим делать. «Цунцзя…» — нежно позвал он, желая утешить эту потерянную душу, но сам тоже скорбел.   Он хотел целовать его безумно — но не мог удержать. Его руки скользили, как будто Ли Цунцзя был призраком, которого нельзя коснуться.   — Зачем же? — Чжао Куанъинь прижимал его сильнее, не давая скрыться. — Зачем тратить впустую эту красоту, как дождь, что не питает землю?   Неизбежно. Просто ничего нельзя было поделать — Ли Цунцзя едва дышал, но безропотно терпел его ласки.   «Всю жизнь я был связан с богатством и славой, но не мог вырваться из них. Я лишь верил, что в мире есть любовь… Верил, что наследный принц «брат Хунцзи» не пойдёт на это. Но… он сам хотел меня убить. Ты ведь знал, каково это — внезапно потерять свою веру? Каково осознавать, что всё рушится? Потому не разочаруй меня, Чжао Куанъинь», — Ли Цунцзя повторял это у себя в мыслях снова и снова. Если бы не их знатное происхождение, смогли бы чувства обрести свою первозданную чистоту?   Полдень неумолимо приближался. За окном стояла чудесная погода — небо освободилось от долгих дождей, раскрывшись в безоблачной чистоте. Но в этом затерянном садовом павильоне царили молчание и пустота. Чжао Куанъинь привычно прятался от посторонних глаз, поэтому окна оставались наглухо запертыми.   Внутри покоев воздух был тяжёлым от напряжения. На столе и стульях валялся шёлковый наряд — когда-то символ величия, а теперь беспорядочно смятый, будто тряпка, брошенная на пол. Чёрные балдахины у мягкого ложа висели обрывками, разорванные, и перепутанные.   Ли Цунцзя ничего не видел вокруг — его двухцветные зрачки отражали лишь одно лицо, его взгляд мог видеть только Чжао Куанъиня.   Чжао Куанъинь медленно скользил губами по нежному запястью Ли Цунцзя, заставляя того дрожать. Он крепко прижимал его руки, не позволяя отстраниться.   — Слушайся… — прошептал он, едва касаясь кожи.   Ли Цунцзя отвёл взгляд, не желая смотреть.   — Ты… — начал он, но слова застыли на губах, будто утонули в горле.   — Тс-с, — Чжао Куанъинь предостерёг его, наклоняясь ближе. Его губы коснулись ресниц Ли Цунцзя, и тот невольно закрыл глаза. Лёгкое, щекочущее прикосновение было необычным, почти болезненным. Глуховатый голос звучал теперь особенно тепло, почти восторженно:   — Сегодня… тебя никто не спасёт…   Эти слова окончательно вывели его из равновесия. Чжао Куанъинь усмехнулся и наклонился ближе:   — Дай мне… попробовать запомнить тебя, Ли Цунцзя…   — Зачем тебе это? — Длинный синий пояс соскользнул с его талии и в следующее мгновение холодные пальцы уверенно скользнули под одежды. Ли Цунцзя не смог сдержать сдавленный стон. Он судорожно вздохнул.   Чжао Куанъинь резко поднял его на руки. Волосы Ли Цунцзя рассыпались, скрывая их лица. Он впился зубами в его ухо и, услышав собственный стон, окончательно потерял контроль.   — Я сумасшедший. И ты тоже, — прошептал он, сжимая его в объятиях. — Если уж сходить с ума… то только вместе!   За окном шелестели лепестки в весеннем ветре, белые одежды сползали под настойчивыми прикосновениями — словно одежда сопротивлялась, но не могла устоять. Каждое движение казалось последним усилием: будто они пытались удержать нечто уже обречённое. Будто это была месть за всё утраченное. Повторяющиеся объятия, беспомощная борьба, чёрные балдахины, трепещущие в полумраке. Где-то вдалеке доносилась музыка из главного зала — тихая, как ночной ветер, и такая же недостижимая.   Ли Цунцзя видел вспышки воспоминаний: золотое детство, улыбки в шёлковых одеждах, жёлтые цветы, рассыпавшиеся после удара Хунцзи, звуки горного ручья, величественные пейзажи империи.   Внезапно он вспомнил женщину, чей смех был подобен полёту шёлкового платка — лёгкий, но неуловимый. Грациозную, как испуганный журавль. Тогда он думал, что нашёл своё предназначение. Но разве можно было предвидеть?..   Грация, подобная испуганному журавлю, движения, как змея в воде, образ, подобный луне, скрытой за облаками, или снегу, кружась в ветру… — всё это теперь померкло. Зачем оно? Ни одно сравнение не могло передать даже крошечной искры, рождённой именно его прикосновением.   Ли Цунцзя вдруг заплакал.   — Почему? — В этот момент он погружался в безумие, из которого не было выхода. Не в силах ли он остановиться? Или это неизбежно? В глазах безумца он видел перевёрнутое отражение себя — и впервые почувствовал беспомощность.   Всё это было лишь тенью на воде — видеть можно, касаться нельзя. И даже если бы вода замёрзла, она бы всё равно не сохранила следа.   Слёзы внезапно хлынули из глубоких, тёмных глаз, капля за каплей падая на золотистое покрывало, впитываясь в сердце Чжао Куанъиня. Он замедлил движения, осторожно взял лицо Ли Цунцзя в ладони, не зная, как утешить. Но влажный весенний воздух, словно дождь реки Циньхуай, проникал внутрь, будто выжигая его душу, и Чжао Куанъинь чуть не сошёл с ума:   — Не плачь…   Ли Цунцзя медленно отвёл взгляд, не желая показывать слёзы, но, повернув голову, только усилил их поток. Это не слабость — это было похоже на то, как вдруг обрушилась тяжесть многих лет, как наконец-то закончилась эта мука. Всё: власть, титул Аньдин-гуна, шестой сын императора — всё исчезло.   Но уйти всё же предстояло — с чувством вины перед той женщиной.   Он всё ещё был виноват перед Эхуан.   Как же унизительно — эти несдержанные слёзы. Ли Цунцзя пытался скрыть их, но Чжао Куанъинь крепко прижал его к себе, не давая пошевелиться:   — Я отпущу тебя… Только перестань плакать. — Его голос дрогнул, а дыхание сбилось. Он не мог видеть его слёз.   Это было больнее, чем сама смерть.   Тысячи огней, девять дорог, пропитанных весенним ароматом, — ничто не сравнится с этим одиноким образом в изумрудных одеждах. Весь мир не стоит его страданий. Как можно видеть его муку?   Чжао Куанъинь бережно накинул на Ли Цунцзя нижние одежды:   — Вставай! Больше не плачь.   Мужчина, всегда действовавший по своей воле, впервые подавил каждое желание. Его голос звучал жёстко и напряжённо. Он прикрыл его своей одеждой и попытался поднять.   Ли Цунцзя оставался лежать, не двигаясь, и тихо произнёс:   — Ты…   В его глазах мелькнуло раздражение. Слова застыли на губах. Он лишь сжал их, когда его тело, наполовину обнажённое, оказалось на холодном воздухе. Невыносимый озноб, но ещё больнее — чувство беспомощности. Он прошептал:   — Чжао Куанъинь! Думаешь, я плачу от слабости? Если ты так считаешь, значит, я ошибся в тебе.   Он стиснул зубы, схватил одежды и начал одеваться.   Он не плакал от того, что не мог сопротивляться. Просто в самый неподходящий момент этот глупец вдруг решил вести себя как благородный муж. Они же оба мужчины — кто из них может выдержать такую красоту перед собой?   К тому же сердце уже давно было потеряно.   Эти слова словно вспыхнули на небесах, разожгли огонь в самой глубине его глаз. Если бы он остановился сейчас, всё было бы напрасно.   Чжао Куанъинь грубо бросил его на мягкое ложе. Его хрупкая спина ударилась о твёрдую поверхность — и боль пронзила его тело. Ли Цунцзя невольно вскрикнул, и этот стон только сильнее разжёг в нём желание. Все сдержанные эмоции исчезли, осталась лишь безудержная жажда.   Они оба были безумны. Мир отступил, остался только он. Страсть, как бушующее пламя, захлестнула их обоих. Чжао Куанъинь хотел запомнить его — запомнить любой ценой. Он впился зубами в его плечо, оставляя алую рану, из которой сочилась кровь. Ли Цунцзя стиснул зубы от боли, но не отстранился, позволив ему делать всё, что угодно.   Их тела переплелись в объятиях, двигаясь, как в диком танце. Казалось, он хотел разорвать его на части, впитать каждую клетку, оставить на коже свой след. Запах сандала смешался с запахом крови, создавая сладко-терпкий, соблазнительный аромат. Рана на плече выглядела, будто бабочка, застывшая в последнем полёте.   Ладони Чжао Куанъиня скользили по запястьям Ли Цунцзя, словно пытаясь слиться с ними, вписать в линии своей жизни. Если он не сможет удержать его, то и весь мир потеряет смысл — станет лишь прахом. Он видел его боль и чувствовал, как это принесло ему странное облегчение. Его руки сжимали Ли Цунцзя, не давая сдвинуться ни на цунь, требуя принять всё до конца.   Тени от кружевных занавесей, украшенных замысловатыми узорами, отбрасывали на стены причудливые узоры, превращая покои — в храм страстей.   — Цунцзя… Цунцзя… — прошептал Чжао Куанъинь, он говорил с трудом контролируя дыхание, — я подарю тебе весь мир…   Но Ли Цунцзя уже не мог слышать. В своём мутном сознании он видел только движение его губ, хотел что-то сказать, но из горла вырвался лишь стон:   — Ты…   Боль и новизна ощущений разрывали его разум, не позволяя разобраться в скрытом смысле слов. И в следующее мгновение Чжао Куанъинь вошёл в него без предупреждения, без жалости.   Невыносимая боль вырвала из его горла крик. Ли Цунцзя впился зубами в свои губы, чтобы сдержать стон. В уголках его глаз стояли слёзы. Чжао Куанъинь наклонился и с трепетом поцеловал его шею:   — Даже если ты умрёшь, ты должен помнить, кто причинил тебе это страдание. Ты должен помнить, что я сделал это с тобой, что именно я заставил тебя так страдать. Ты должен запомнить, Ли Цунцзя.   Его голос звучал глубоко и неумолимо — как повеление, которого нельзя ослушаться.   — Кто причинил тебе боль? — Он сжал его плечи, не давая отвести взгляд. — Скажи…   — Чжао Куанъинь… Чжао Куанъинь… — голос Ли Цунцзя срывался в стон. Он страдал, но не мог сопротивляться — его тело предательски дрожало под каждым прикосновением, словно пламя, пожирающее его изнутри. Рана на его губе разрывалась вновь и вновь, оставляя солоноватый привкус крови на языке. Но он всё равно тянулся к его губам, цепляясь за них, как за спасительный корабль в бушующем океане.   — Отпусти… нет… — прошептал он, но руки сами тянулись к нему, требуя большего.   Чжао Куанъинь ответил не словами, а стоном, полным первобытной жажды. Его пальцы впились в плечи Ли Цунцзя, сдавливая их до боли — будто желая впечатать его в плоть. «Ты мой, — говорили его руки. — Ты всегда был моим». Воздух между ними закипел, наполнился смесью сандала и пота, а сердца бились, как барабаны на поле боя.   Свет меча на стене тускнел, будто сила, покинувшая хозяина. Легендарный герой склонял голову, не выдержав битвы не с врагом, а с собственным сердцем. Кто может победить эту жажду, что разъедает изнутри?   Постепенно дыхание его хрупкого тела стало прерывистым, зубы его разжались, и он наконец отпустил все сомнения. Чжао Куанъинь вплёл свои руки в его волосы и заключил Ли Цунцзя в объятия. После нескольких движений на его изогнутом теле выступил пот, его пальцы без сил касались его щеки — не прося, а скорее желая. Пусть даже за тысячи ли горят войны — пусть подождут, пока весна не коснётся их. Лепестки персика кружились между землёй и небом, как алый огонь, что он зажёг. В беспорядке волос — ещё больше соблазна. В его двухцветных зрачках — лишь опьянение.   Он опьянён без вина.   Неожиданно свет клинка больно ударил по глазам Ли Цунцзя. Он видел, как холодная смерть приближалась к нему, но уже не боялся. Он схватил меч. Чжао Куанъинь, потерявший рассудок, не успел подумать, что тот задумал, и замер в изумлении. Но как только он увидел, как изящная рука с синеватыми жилами касалась лезвия, то понял — слишком поздно уворачиваться.   Ли Цунцзя вонзил меч ему в плечо. Алая кровь брызнула в воздух. Чжао Куанъинь схватил его за волосы, резко повернул и выбил меч из рук. Ли Цунцзя запрокинул голову, смеясь сквозь слёзы:   — Ты… ты же хотел запомнить меня… — Он с усилием вымолвил слова, голос его срывался, будто пересохшее горло не выдерживало напряжения. Его волосы резко дёрнули вверх — Чжао Куанъинь принудил смотреть в глаза бушующей ярости.   «Этот удар не был смертельным, но ты же сказал, что хочешь запомнить меня. Пока рана не зажила, пусть сандал не исчезнет, пусть я тоже останусь».   — Помни: пока сандал не исчезнет, я тоже остаюсь.   Даже Чжао Куанъинь, прошедший через смерть с севера на юг, в этот миг почувствовал, как глаза щиплет от слёз. Рана не коснулась костей, но пронзила сердце глубже, чем он мог представить. Каждое слово, сказанное Ли Цунцзя, врезалось в его плоть, будто шрамы, которые не заживут никогда. Он понял, сколько боли скрывалось за этим ударом, и увидел в его взгляде не только страдание, но и отчаянную мольбу — не отпускать.   Наконец он увидел, как человек в изумрудных одеждах тонет в безумии, дрожащей рукой цепляясь за последние обрывки разума. Чжао Куанъинь приблизился, пальцы скользнули по его коже, как струны циня: «до», «ре», «ми», «соль», «ля» — каждая нота звенела болью, не давая ни секунды покоя. Каждое прикосновение было словно взгляд тех двухцветных зрачков, где тьма не растворялась даже в свете луны. Как можно отпустить того, кто стал частью тебя самого?   Они уносились прочь, будто опьяневшие от боли, не замечая крови на простыне, не зная, чьей она была — только мучая друг друга, не из желания, не от отчаяния, а потому, что не могли иначе.   Воздух был насыщен трепетом, кипящим жаром, но где-то в глубине его сердца расцвела скрытая лотосовая нежность. Чжао Куанъинь снова и снова прикасался к очертаниям его тела, лаская его талию:   — Цунцзя… Цунцзя…   Несколько раз их тела сплетались, сливаясь в диком ритме, будто волны моря, что сметают всё на своём пути. В беспорядке движений упал изысканный стол с резными узорами — одежды разлетелись по полу, а среди них покатился деревянный браслет, оставленный когда-то на столе. Он откатился далеко, ударившись о каменные плиты, и замер в тени, как забытый кусочек прошлого. Чжао Куанъинь заметил его, и его взгляд задержался на этом простом куске дерева, вырезанном в детстве вместе с братом. Браслет лежал одиноко, и в этом одиночестве отразилось всё — те годы, те обещания, тот человек, которого он больше не мог вернуть.   Он вдруг вспомнил что-то важное — но не успел понять, как разум захлестнула волна аромата красного сандала.   Когда всё закончилось, по телу Ли Цунцзя расцвели тёмные следы — как крылья бабочки, размытые кровью, — болезненные отпечатки пальцев, оставленные Чжао Куанъинем. Дыхание оставалось прерывистым, будто каждая секунда отделяла его от того, кем он был раньше. Вокруг — бескрайняя тишина, прерываемая лишь слабыми отзвуками музыки за окном, которые гасли, словно последние угли в жаровне. Он знал: это конец. Музыка, страсть, боль — всё уходило, оставляя за собой лишь холодную пустоту. Наверное, настало время прощаться.   «Ищи весну, пока она не наступила. Смотри на цветы, пока не завяли. Изумрудная рука берёт чашу, Вино плещет, лёгкий аромат — как роса. Смейся сколько хочешь, Сад императора вернётся позже. Пей вместе со мной в тишине — Стихи рождаются под барабанный звон.» Чжао Куанъинь всё ещё не отпускал его запястья. Упрямо сжимая их, он будто жаждал удержать его душу. Но измученный Ли Цунцзя тихо произнёс:   — Подай мне вино.   Оба одновременно посмотрели на маленький кувшин на столе.   Говорят, он стоит золота — но сейчас он стоит жизни. Ради власти люди готовы на всё — даже смотреть на смерть, как на траву под ногами.   Что стоит человеческая жизнь? Говорят, богатство и власть недолговечны, но простые люди считают их бесценными. Даже если боль разъедает сердце, всё равно они цепляются за них — не сравнится даже с одной чашей вина.   Ли Цунцзя — тот самый, чьи пальцы касались цветов в саду Лу, талант, что потряс весь мир. Миллионы людей были готовы отдать за него жизнь, но Чжао Куанъинь — один из немногих, кто знал его ближе всех, — просто отпустил. Он смотрел, как изящное запястье, что когда-то выводило строки, потрясшие весь мир, дрожало, сжимая кувшин. Внутри всё сжалось — будто в грудь вложили глыбу льда. Как можно было упустить того, кого не могли удержать миллионы?   «Ветер рассеивается, Ручей замолкает, Плоть разрушает плоть, Свои же губят своих. Скажи, что может вынести любовь?» Может ли человек избежать горя?   Одному лишь богу известно, сколько боли он в силах вынести.   И в этот самый момент за окном снова прозвучала мелодия, сочинённая самим Ли Цунцзя.   «Один удар весны — одна лодка, Одна нить шёлка — один крючок. Цветы покрывают острова, Вино в чаше до краёв. В море волн ширью в десять тысяч ли Я обретаю свободу.» «Море ещё не исчезло,   Но того, кто плыл — больше нет.   Один взмах руки — и весь мир теряет краски.   Сколько ещё таких людей осталось в мире?» Глаза Чжао Куанъиня вспыхнули огнём.   Ли Хунцзи… ты был глупцом до самого конца.