Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

*** Примечание переводчика.  Юйлань — это дерево или кустарник из семейства «Магнолиевые». Цветы крупные, ароматные, чаще всего белые или фиолетовые. Цветёт ранней весной, до появления листьев. Имеет важное значение в традиционной медицине и искусстве Китая. *** Фарфоровый кувшин легко касался кончиков его пальцев. На золотом блюде аккуратно были расставлены несколько фарфоровых чаш. Ли Цунцзя медленно встал и начал одеваться — каждую завязку он старательно затягивал, поворачиваясь спиной к свету. Роскошный наряд снова обволакивал его тело, словно был частью самого Ли Цунцзя. Это была красота, принадлежавшая только ему. Чжао Куанъинь молча смотрел на него, поражённый хрупкой грацией движений — будто перед ним расцветал последний цветок, которому вскоре предстояло увянуть. «Цветы не вянут в памяти тех, кто их видел.   Они живут в сердце, как миг, который не вернуть,   Как взгляд, брошенный сквозь годы,   Как любовь, что осталась в прошлом, но всё ещё дышит в душе». Медленно обернувшись, Ли Цунцзя подошёл к столу. Он протянул руку, взял чашу, слегка приподнял бровь и предложил выпить вместе. Его длинные волосы свободно ниспадали на плечи — «пусть остаются такими» — подумал он. Одним глотком всё будет кончено. Лучше уйти, оставив след великолепия, чем остаться и уйти в забвение. Он думал, что Чжао Куанъинь что-нибудь скажет важное — возможно, даже попрощается. Но тот лишь молча смотрел на свою чашу. — Великий поток истории неизбежен: то, что было разделено долгие годы, обязательно объединится; то, что объединено долгие годы, неизбежно разделится — таков порядок мира. У людей бывают несчастья и удачи, как и у времён. Если Хунцзи достигнет своей цели, пусть в День Седьмого Вечера, он сожжёт благовония за меня. — А почему именно в этот день? — спросил Чжао Куанъинь, не понявший значения слов. — Этот день — день моего рождения, — ответил Ли Цунцзя, улыбнувшись. Он подошёл к окну, приоткрыл его и вдохнул весенний воздух. Лёгкий ветер коснулся его лица, когда он закрыл глаза и поднял голову к свету. — Хорошо. — Господин Чжао… — внезапно произнёс он, и голос его вернул их к той тёмный ночи, к тому случаю в переулке, когда запах сандала смешался с холодом метала. — Не мог бы ты исполнить одну мою просьбу? Чжао Куанъинь понял его без слов: — Ты хочешь «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов»? Ли Цунцзя кивнул, по-прежнему глядя вверх. Весна была мягкой и нежной. Как всегда в марте, цветы цвели, а сердце задумывалось: когда же проснётся любовь, когда вернётся домой человек? — Этот ход… — начал было Чжао Куанъинь, но его перебили. — Она потеряна. Если бы её нашёл кто-то, он бы использовал её для выгоды. Бедным она не нужна. Чжао Куанъинь замолчал. — Значит, ты согласен, — сказал Ли Цунцзя, всё так же мягко улыбаясь. Его лицо отражало ветвь персикового дерева, которая тянулась к окну. Он вдыхал аромат цветов, словно хотел запомнить его навсегда. Внезапно он протянул руку и сорвал один бутон. Постепенно разделяя лепестки, он двигался с такой грацией, что Чжао Куанъинь застыл, наблюдая за ним. — Персиковый цветок, — произнёс он. И в следующее мгновение, сбросив рукава, положил лепестки себе в рот. Чжао Куанъинь судорожно вздохнул. Перед ним стоял образ совершенства: распущенные волосы, роскошные одежды, улыбающиеся губы украшенные цветком, взгляд полный тайны. Тогда, много лет назад, в детстве, нянюшки тоже давали ему цветы, чтобы успокоить маленького принца. И он тоже пробовал их на вкус. Если съесть его — должно быть сладко. В детстве он часто пробовал лепестки на вкус. У ребёнка с двуцветными зрачками даже вкусы были особенными. Если бы он не стал императором, то наверняка прослыл бы святым.   Но это было не совсем так. На самом деле вкус был чистым, почти прозрачным. Он внимательно ощупал его языком — ничего особенного, совсем не сладкий и не приторный. Часто бывает, что ожидания людей расходятся с реальностью. Так же, как характер Ли Цунцзя не имел ничего общего с тем, как видят мир другие.   Он словно юноша из легенд, стоящий под деревом, держащий цветок в руке, но взор его направлен не на красоту, а на вечные реки и ход времени.   Чжао Куанъинь вдруг шагнул к нему — всего один миг, и он уже оказался рядом. Ли Цунцзя подумал, что тот хочет забрать чашу, но вместо этого Чжао Куанъинь крепко схватил его за руку, в которой тот держал лепестки. В глазах его мелькнуло пламя, дикое и решительное, будто хищник, расправивший когти перед последним броском. Он сжал руку Ли Цунцзя так, что тот почувствовал боль.   Но голос его звучал спокойно и мягко:   — Персиковые лепестки? Я никогда их не пробовал. Он отвечал на вопрос, который задавал сам себе. Даже Ли Цунцзя уже успел забыть, о чём спрашивал. Только видел, как Чжао Куанъинь медленно поднёс его руку к лицу, закрыл глаза и вдруг глубоко вдохнул аромат цветов. Немного помолчав, произнёс: — Хотя… возможно, стоит попробовать… И тогда я узнаю. И вот его пальцы оказались во рту у Чжао Куанъиня. Ли Цунцзя почувствовал скорбь. Он не шевелился, не говорил, только протяжно вздохнул:   «Зачем? Ветер рассердился на меня, иначе бы не разнёс запах из рукава, — подумал Ли Цунцзя». — Горький, — наконец сказал Чжао Куанъинь, отпуская его руку. Неизвестно, говорил ли он о цветке или о чём-то другом.   Он отступил на несколько шагов, держа чашу, как будто улыбаясь весеннему ветру, но слова, которые последовали, были строчками древней песни  «Мелодии у ручья для полоскания шёлка»: «Как миг в свете мерцающего факела – моя мечта вернуться, Но, ища следы прошлого, встречаю лишь печаль – люди не те. Небо распорядилось иначе, чем желало сердце...»  Чжао Куанъинь не останавливал его. Ли Цунцзя поднял чашу и выпил вино до дна.   Без лишних слов он бросил чашу на пол — фарфор разлетелся на множество осколков.   Последние строки песни сорвались с его губ, едва слышно:   «У пруда, где ждали луну, – лишь ушедшая вода, В павильоне под цветущими ветвями – обманчивый свет заката. Поднимаюсь на вершину... не жалея о мокрых от слёз рукавах». Он вспомнил тот момент, когда шагнул в пустоту, мысли о безрассудной надежде. На уголках его губ осталась капля вина.   Но оно не было таким уж холодным.   «Цинхуань» — вино с прохладным вкусом. Если в нём яд, его можно нейтрализовать из кувшина красного дерева. Но если яда нет, то смесь древесины красного дерева с цветами гармонии становится смертельным ядом.   Циньгу... Циньгу... Разве не должно быть невыносимо холодно? Он всегда думал, что почувствует нестерпимую боль, леденящую до костей. Но ничего не произошло.   Внезапно Чжао Куанъинь бросился к нему и надел ему на запястье что-то.   Это был простой браслет из дерева танькоу. Ли Цунцзя сразу понял — вещь эта не простая, хотя и не мог понять почему.   — Ты... — начал он, но осёкся.   «Почему он всё ещё жив?» *** Примечание переводчика.  檀口 (танькоу) 檀」 (tán) — это красное дерево (сандаловое дерево) или «древесина танхуан», используемая в Китае для изготовления мебели, статуй, чёток и музыкальных инструментов. Имеет тёмный цвет и приятный аромат. 口 (kǒu) — буквально «рот» или «уста». Вместе — 檀口 — используется как поэтический образ в классической китайской поэзии: 檀口 — Сандаловые уста.  *** Он стоял, холодно глядя на собственную тень — теперь именно она удерживала его в этом мире благодаря деревянному браслету. Он был потрясён. Взгляд его скользнул к разбитой чаше. Голос дрогнул от гнева, когда он обвиняюще обратился к Чжао Куанъиню: — Циньгу? Вино Цинхуань? Если есть яд — кувшин из красного дерева нейтрализует его. Если же яда нет — кувшин и цветы гармонии становятся ядом?   Чжао Куанъинь не ожидал, что Ли Цунцзя знает так много. Он даже знал, что яд можно нейтрализовать, и всё равно использовал фарфоровую чашу.   Тогда он должен был просто уйти.   Но именно поэтому он ещё больше уверился в правильности своего решения — дать ему этот браслет:   — Надень его — и ты не умрёшь. Он положил браслет в его ладонь. — Красное дерево нейтрализует яд. Этот браслет специально создан, в нём есть противоядие, способное подавить действие любого яда.   Ли Цунцзя выглядел озадаченным. Он смотрел на маленький браслет, не видя в нём ничего особенного, и не чувствовал, что тот может что либо нейтрализовать.   Но он действительно остался жив. Он бросил взгляд на кувшин с вином.   Чжао Куанъинь заметил его сомнение, но не проявил тревоги:   — Ты многое ещё не знал.   Он пальцем стукнул по столу — раздался чистый, звонкий щелчок. Вдруг он сменил тему и спросил:   — А ты когда-нибудь видел, как падает снег? Ли Цунцзя покачал головой.   — Здесь, в Цзиньлине, слишком тепло — где там увидеть снежные метели и ледяной мороз? Все эти холода собраны в этой маленькой бутылочке.   Чжао Куанъинь аккуратно убрал сосуд к себе в одежды, не давая Ли Цунцзя рассмотреть его получше.  На миг он задумался о северных снегах — о белых хлопьях, что легко касаются его плеч, о том, как хотел бы когда-нибудь увидеть, как снег падает прямо в глаза этому человеку с двухцветными зрачками. Но тут же мысль омрачилась тревогой: а вдруг ему будет слишком холодно? — Значит ли это, что ты меня спас? — наконец нарушил молчание Ли Цунцзя.   Чжао Куанъинь замялся. Ли Цунцзя прекрасно понимал: если он сам не умрёт, последствия будут непредсказуемыми. Кто бы ни был вовлечён в это, Ли Хунцзи простит его лишь один раз — но от своих намерений не отступится никогда. — Чжао Куанъинь, ты мог спасти меня тогда, но не сейчас.  Да и вообще… ему было жаль, что его тело не принадлежит ему самому. Он не думал, что всё это имеет какой-то смысл.   Человек в изумрудных одеждах без колебаний потянулся, чтобы снять браслет.   Чжао Куанъинь остановил его руку:   — Я не спасал тебя. Это была равная сделка. Говорил он небрежно, словно речь шла о самой обыденной вещи. — Я знал, что ты не любишь принимать чужие благодеяния. Если ты хотел «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов», пусть это будет обмен: твоя жизнь на танец.   В глазах Ли Цунцзя мелькнуло удивление. Он собирался использовать это как рычаг?   — Жизнь?   — Именно. Пока ты носишь этот деревянный браслет, ты остаёшься жив. Когда я уйду из Цзиньлиня, я найду для тебя тот самый танец. Но если за это время ты погибнешь от чьей-либо руки — значит, ты нарушил соглашение, и Эхуан никогда не получит партитуру.   Ли Цунцзя опустил руку:   — Ты так уверен, что сможешь найти эту партитуру?   Чжао Куанъинь не ответил.   — Берёшь или нет?   — Хорошо.  Он останется в живых.   Эти слова повисли в воздухе — простые и спокойные, но внезапно Чжао Куанъинь почувствовал, как с него свалился груз. Он раскрыл объятия и притянул Ли Цунцзя к себе. Просто выдохнул, медленно прижав его к себе, вдыхая аромат сандалового дерева из его волос и одежды — глубоко, спокойно. Шептал ему на ухо, будто выносил свои самые тайные мысли на свет:  — Цунцзя… живи. Ли Цунцзя послушно прижался к нему, кивая. Лица его не было видно, но в этом объятии он казался невероятно спокойным.   Чжао Куанъинь продолжал:   — Пока я жив, ты тоже должен быть жив. Пока браслет на тебе, никто не сможет причинить тебе вред.   Ли Цунцзя снова кивнул, не говоря ни слова. Внутри же он чувствовал тепло.   Этот человек действительно хотел, чтобы он остался жив. Не ради власти или славы, а просто потому, что именно тогда, в тот момент, он искренне желал ему жизни.   Это чувство, что кто-то искренне за тебя переживает, было очень тёплым.   Уголки губ Ли Цунцзя едва заметно изогнулись — улыбка, достойная восхищения. Он поднял руку и осторожно обнял его в ответ.   Тот, кто облачён в горы и реки. Весь мир. Всё это он хотел подарить Ли Цунцзя. Чжао Куанъинь дал себе слово: он подарит ему целый мир.   — А как же Чжао Гуаньи? — вдруг встрепенулся Ли Цунцзя.   — Не говори ничего. Доверься мне. Он не позволит своему родному брату погибнуть. — Чжао Куанъинь говорил легко, почти весело, будто всё уже было решено. — Он скоро уйдёт.   Он не был человеком южных земель. Он не может быть заперт в тех четырёх стенах, как золотая рыбка в пруду. Ли Цунцзя знал это заранее. И всё же, услышав это, почувствовал лёгкую грусть.   Он привык к опасности рядом — всего лишь несколько дней, но когда Чжао Куанъинь был рядом, казалось, он влюбился во всё, что связано с риском. Как будто собирал орхидеи на краю пропасти — трепетно и волнительно.   И потому он спросил:   — А как выглядит снег?   Чжао Куанъинь не ответил, только чуть покачал головой:   — Завтра вечером, на платформе Феникса.   Он отпустил Ли Цунцзя, нагнулся и взял свой меч.   Человек с двухцветными зрачками чуть склонил голову, изогнув бровь: — Завтра? Мужчина с тёмными волосами обернулся к двери — движения его были величавы. По руке стекала кровь из свежей раны, нанесённой мечом, которую он небрежно перевязал полосой ткани. Ли Цунцзя увидел эту кровь — и вдруг почувствовал острую боль на собственном плече. Он вспомнил, как сам вцепился зубами в плоть, как Чжао Куанъинь будто сошёл с ума, разрушая его до основания. Прикосновения тех минут всё ещё жили в теле, а вот сердце уже успокоилось. Чжао Куаньинь сделал первый шаг наружу, но внезапно остановился, не оборачиваясь: — Считай это прощальным подарком. Завтра всё решится. Он уверенно переступил порог, оставив дверь раскрытой: — Если Небеса не предадут нас, однажды ты увидишь, как падает снег на тысячу ли. Ли Цунцзя слушал эти слова, глаза его стали ясными, почти детскими. Он смотрел, как Чжао Куанъинь уходит, и последнее, что услышал, было сказано громко и твёрдо: — Я не он. Я не подведу своего брата. Ли Цунцзя едва заметно улыбнулся и медленно вышел наружу. Весенний ветер колыхал ивы, настроение его стало неожиданно лёгким. Танец окончен. Струны смолкли. Пяопэн шёл по галерее в сторону внутреннего двора. Должно быть, пришло время подавать обед. Пройдя мимо полуовальной стены, он вдруг замер. Дверь была распахнута настежь — видимо, господина всё ещё не было.  А между тем Аньдин-гун стоял один под деревом персика, волосы его были распущены, голова задрана вверх, вдыхая аромат цветов. Это было... Он не знал, что делать — то ли войти, то ли отступить. В конце концов, осторожно окликнул: — Ваше Высочество? Ли Цунцзя обернулся: — Который час?   — Полдень. Сначала он собирался идти с ним, но внезапно осознал, что его волосы так и остались растрёпанными. Молча он вернулся обратно и попросил Пяопэна собрать ему прическу. На него были надеты лёгкие шёлковые одежды с узорами гор и рек, но вдруг стало невыносимо жарко. Сердце билось часто и сильно. Он старался держать глаза закрытыми, чтобы не видеть всю эту чувственную атмосферу покоев. Стоявший за его спиной Пяопэн чувствовал себя скованно — он, конечно, не мог думать ни о чём плохом, но вся эта странная ситуация снова напомнила ему о недобром намерении Чжао Куанъиня. — Ваше Высочество, возможно, стоит пригласить и господина Чжао присоединиться к столу? — Он уже ушёл. — Ли Цунцзя произнёс это спокойно. — Уберите здесь как следует, пусть каждый день кто-нибудь прибирается.   — Да. Ушёл. Как будто всего лишь сон.   Когда сон заканчивается, мы больше не те, кем были. Но всё равно ждём... того самого снега на тысячу ли. Грациозный Аньдин-гун, облачённый в безупречный шёлк с узорами гор и рек, медленно возвращался в зал для трапезы, когда заметил, что Хунсю тревожно и бледно смотрит на него. Он мягко приблизился:   — Госпожа Хунсю? Ей, конечно, не пристало сидеть, пока он рядом. Опомнившись, она попыталась встать, но половина её руки онемела, и она случайно опрокинула тарелку с печеньем юньмо. Раздался звонкий хруст. Служанка Лючжу поспешила к ней на помощь:   — Что с вами, госпожа Хунсю? *** Примечание переводчика.  云慕饼 (юньмо бин / yún mù bǐng) — это поэтическое или вымышленное название выпечки или печенья в литературном или фэндомном контексте. Оно может быть использовано в романах, особенно в жанре гунду, чтобы придать тексту атмосферу древнего Китая, романтику и изысканность.  云 (yún) — облако  慕 (mù) — желать, тосковать, стремиться к чему-то с нежностью   饼 (bǐng) — пирожное, лепёшка, печенье  «Печенье, к которому тянется сердце» «Облачное печенье» «Пирожное мечты» «Лепёшка тоски» ***  — Ничего… Простите, это моя вина. Я была неосторожна.   Она пыталась скрыть беспокойство, но левая рука оставалась онемевшей. Тайком она уколола кожу ногтём — но ничего не почувствовала.   Хунсю понимала: золотые иглы, должно быть, заблокировали её меридианы. И сейчас как раз наступил полдень.   Ли Цунцзя улыбался — как всегда. Хунсю, которую поддерживала Лючжу, внезапно рассмеялась:   — Ничего страшного, не стоит беспокоиться. Редко бывает, что его высочество свободен, а я могу зайти в дом, поэтому позвольте мне в последний раз исполнить для вас танец? Она протянула правую руку, и музыканты начали играть.   Ли Цунцзя заметил, что с Хунсю что-то не так — возможно, она плохо себя чувствовала. Поэтому он не стал настаивать, но музыка уже зазвучала уверенно, и он не стал отказываться, присев рядом с Эхуан. Едва он опустился на место, как почувствовал её взгляд. — Почему хмуришься? — Её белоснежные пальцы потянулись к нему, поправили край его рукава с узором гор и рек. Подняв глаза, она увидела, что он выглядел напряжённым. Улыбнувшись, Эхуан велела Лючжу принести пирог с цаплей. Перед ним высилась аккуратная горка пирожных, но он выбирал каждое с привередливостью истинного господина. Он чувствовал в душе тысячи переживаний. Не думал, что снова увидит её. То ли радость, то ли печаль охватила его сердце, но ни того, ни другого он не мог выразить спокойно.   Что же он наделал?   Неужели это всего лишь сон?   Та яркая девушка грациозно поднесла сладкое к его губам:   — Ваше Высочество, соблаговолите отведать?   Услышав, как служанки прикрывают рты, пряча смех, он лишь молча сжал губы, пытаясь вернуть лицу обычное выражение. Но внезапно острая боль пронзила плечо — будто пламя пробежалось по плоти.   Боль была глубокой, нестерпимой, словно кто-то пытался разорвать его изнутри, оставив покой только тогда, когда всё будет сожжено дотла. Ли Цунцзя не мог больше выдерживать взгляд Эхуан — потому опустил глаза и перевёл их на Хунсю, стоявшую у золотой колонны. Женщина в алых одеждах двигалась с удивительной грацией. Под аккомпанемент шестиструнного циня её белоснежные руки ловко и легко создавали узоры в воздухе. Танец был именно «Ваньяньпо» — быстрый, изысканный, без пауз. Её движения завораживали так, что зрители боялись отвести взгляд. *** Примечание переводчика.  挽颜破 — «Ваньяньпо» — это название танца или песни, которое встречается в фэндомах, исторических романах и поэтических текстах. Оно имеет эмоциональную и символическую окраску, часто используется для передачи трагизма, красоты и разрушительной любви.  挽 (wǎn) — тянуть, спасать, удерживать; также может означать оплакивать, возвращать.  颜 (yán) — лицо, внешность, выражение лица 破 (pò)— ломать, разрушать, разбивать 挽颜破— «Тот, кто пытается удержать красоту, но всё равно разрушает её».  *** Ей было восемнадцать лет. Её голос был подобен щебетанию ласточек, спускающихся с резных балок. При каждом повороте казалось, что она ударяет кораллы небес. Её миндалевидные глаза были чуть приподняты, взгляд горел огнём — женственным, соблазнительным, почти порочным. Каждое движение её тела вызывало волну желания, и только так можно было назвать танец по-настоящему бесподобным. Даже если бы Ли Цунцзя и хотел быть строгим, он всё равно должен был признать: её танец был совершенен. Хороша эта Хунсю. Теперь он понимал, почему высшие круги так часто возвращались к ней. В каждом её движении чувствовалась уверенность, достоинство, недоступное простым танцовщицам. Она знала знатную жизнь изнутри. Но вдруг её туфли, расшитые золотыми нитями, будто зацепились за что-то. Ритм нарушился. Движения стали медленнее, менее точными. Один поворот едва не закончился падением. Её левая рука, полностью онемевшая, поднималась с трудом — напряжённо, мучительно. Но Хунсю продолжала улыбаться: красиво, даже игриво. В её глазах сверкали невидимые лучи, словно она смотрела на какой-то великолепный пейзаж. Пальцы уже не могли чётко двигаться — музыка становилась расплывчатой. — Нельзя останавливаться. Сердце болело, дыхание стало тяжёлым, сдавленным. — Нельзя останавливаться. Даже если перед ней — лишь тень в изумрудном шёлке, которую его двухцветные зрачки никогда не могли отразить в её мире танцев. Даже если ты никогда не знал, что кто-то ради тебя истощил все силы, лишь чтобы сказать:   — Я хочу… сохранить для тебя красоту юности. *** 相见欢·林花谢了春红  «Сянцзяньхуань: Цветы леса опали…» 林花谢了春红，太匆匆。   无奈朝来寒雨晚来风。   胭脂泪，相留醉，几时重。   自是人生长恨水长东。 *** «Цветы леса опали, розовые весной — слишком скоро.   Утро приносит дождь, вечер — холодный ветер.   Слёзы румянца, прощальный поцелуй, до следующей встречи...   Печаль человеческая — как вода, текущая на восток».  Ли Юй