Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Ли Цунцзя был чем-то обеспокоен — Хунсю это видела. Его взгляд, хоть и направлен был на сцену, но не выражал настоящего интереса. После трёх круговых движений Хунсю вдруг оступилась и едва не упала. Лючжу поспешно подбежала и поддержала её: — Госпожа, что с вами? Отдохните немного. Эхуан тоже встревоженно посмотрела на её бледное лицо: — У Хунсю разве здоровье плохое? Но Хунсю упрямо смотрела только на него. Ли Цунцзя слегка опустил голову, его пальцы лежали на складном веере. Погружённый в мысли, он вдруг услышал, как музыка смолкла, и лишь тогда поднял глаза: — Хунсю? Та женщина гордо держала голову высоко, её взгляд был невероятно настойчивым. Казалось, она хотела проникнуть прямо в его сердце. Наконец на лице её мелькнула слабая улыбка. Ли Цунцзя не понимал причины такого поведения, поэтому просто приказал Лючжу помочь ей встать. Но к его удивлению, Хунсю оттолкнула её руку: — Сегодня я должна станцевать этот танец до конца. Лючжу растерялась. Её доброта была отвергнута, и, отойдя в сторону, она подумала про себя: «Что сегодня с госпожой? Так невежливо себя вести, ведь мы в доме самого Аньдин-гуна». Однако Хунсю не заботилась о правилах. Она упорно поднялась. Длинный  шлейф её танцевального наряда волочился по сцене, фигура её колебалась, словно дикая лилия, цветущая среди золота и драгоценностей, но всё равно сохраняющая своё величие. Она упрямо хотела станцевать для него последний танец. Кисти на поясе закружились в такт танцу, словно алый рассвет. В каждом изгибе тела вспыхивали языки пламени, а на лице расцвело очаровательное счастье. Боль в груди усилилась почти до тошноты, но внутри будто все оковы разом спали, исчезнув в небесах. После всех забот остался лишь край облаков, сворачивающихся и развёртывающихся в вечности. Достаточно было увидеть его, спокойно сидящего там, чтобы не чувствовать сожалений.  *** Примечание переводчика. Кисти (流苏) — это «кисти на одежде», обычно прикреплённые к поясу или подолу платья. Они были украшением, но также создавали эффект движения. На поясе (腰间) — указывает, где находятся эти кисти. Закружились «飞舞 — закрутились, завертелись» — значит, что они пришли в движение, вихрем закружились в воздухе. Проще говоря, бахрома —  «декоративная бахрома, кисти»  Платье с бахромой —  (流苏裙).  *** С усилием Хунсю подняла свои бледные руки, хотя боль в плечах казалась невыносимой, будто их вот-вот оторвут. Но она сжала зубы и продолжила. Дыхание становилось всё тяжелее. Головокружение охватило её. В полубессознательном состоянии она увидела, как человек в изумрудных одеждах встал и направился к ней, говоря что-то. Но она ничего не могла расслышать. Всё тело болело так, будто её разрывали на части. Если до полудня, до часа У Ши неисчислимого времени, Ли Цунцзя не умрёт, то умрёт она сама. *** Примечание переводчика. Час Лошади — полдень (午时 — wǔshí) (У Ши) — это период времени с 11:00 до 13:00.  ***  Человек со зловещим взглядом вонзил иглу в её кожу. Следя за мерцающим огоньком жизни, она добровольно согнулась в поклоне. Умирающая Хунсю плакала, но эти слёзы были не ради Ли Хунцзи. Зачем так страдать? Перед смертью она аккуратно причесалась перед медным зеркалом, опасаясь, что недостаточно красива. Она никогда не мечтала сравняться с Эхуан — это разница между фениксом и павлином. Оба горды, но красота у них разная. Та женщина могла бы парить по небу, а у неё с самого начала не было такого предназначения. Медленно вздохнув, она наконец сняла все драгоценности, украшения, камни и яшму, оставив лишь шпильку, подаренную А-Шуй-гэ. Просто собрав волосы этой одной заколкой, она вздохнула перед зеркалом. Не потому, что простые вещи не подходили к этим золотым и драгоценным украшениям, а потому, что их богатство давило. Ни одна из этих ценных вещей не могла соответствовать случаю сегодняшнего дня. Она даже боялась использовать всё, что получила через танцы и пиршества, чтобы не запятнать собой Ли Цунцзя. Его должно сопровождать самое простое чувство. Ничто не могло сравниться с этой шпилькой. Долго держа в руках яд, который Ли Хунцзи дал ей для подмешивания в вино, она смотрела на него, пока снаружи кто-то не поторопил её. В конце концов, она не добавила его в вино. Она сделала свой выбор — и не собиралась сожалеть. В этой жизни у неё больше ничего не было. С самого начала она отказывалась покоряться судьбе: хотела взлететь высоко, стремилась к славе, желала быть той, кого восхищённо рассматривают снизу вверх. Но если разобраться досконально — ты всё равно не феникс. Попытка возгореться самой по себе приведёт лишь к гибели, без надежды на перерождение. Сгори же наконец. Взгляд Хунсю становился всё более туманным. Она вдруг рассмеялась. Сгори здесь, в этом ночном дожде, среди изумрудной тьмы. По крайней мере до самой смерти она будет ощущать аромат сандалового дерева — каждый его вихрь исходит от чистого и спокойного сердца, намного яснее всех тех обманчивых благ, к которым она так долго стремилась. Даже если он никогда не замечал её, даже если пламя алой любви горело перед всеми глазами, но только не перед его — ведь он был человеком, чье сердце непросто потрясти. Ли Цунцзя явственно заметил её странное поведение. Он медленно подошёл, чтобы рассмотреть её лицо. Хунсю выглядела болезненно бледной — трудно было даже описать это словами. Казалось, будто внутри её сдерживали невидимые оковы, а она всё равно пыталась двигаться, хотя уже давно была бессильна.   — Хунсю? — осторожно позвал он. Она не обратила внимания, упрямо продолжая танец. Музыка звучала неуверенно — музыканты, наблюдая за странными движениями на сцене, не получили указаний остановиться и не знали, что делать. Тогда они явно сбились с ритма. Однако Хунсю будто не слышала ничего, продолжая следовать своему внутреннему напеву, танцуя до изнеможения. Пяопэн наконец не выдержал и подошёл, спрашивая, стоит ли прекратить музыку. Ли Цунцзя же не отводил взгляда от Хунсю:   — Хунсю, что с тобой? — но не дал указаний остановить её. Он знал: у этой женщины всегда есть свои причины. Хунсю чувствовала, как будто что-то разрывало ей грудь изнутри. Боль стала такой сильной, что уже перешла в онемение. Её шаги нельзя было назвать танцем — это были лишь судорожные, упрямые движения. Алые кисти на поясе вращались всё медленнее.   Замерли в воздухе, не складываясь в целое. Эхуан тоже окликнула её, но Хунсю казалась глухой ко всему. Все присутствующие стояли в немом изумлении, глядя на женщину, которая, явно не в силах продолжать, всё же не останавливалась. То, что должно было быть танцем, внезапно стало песнью — холодным, чётким голосом она начала декламировать стихи, не переставая вращаться: «Золотой гребень, щёки в румянце,   Мы встретились на миг среди цветов.   Ты понимаешь меня, ты жалеешь,   О чувствах этих пусть решит небесный свет.   Аромат свечей, слёзы воска —   Как наши сердца, что не расходятся.   Шёлковая подушка, прохладная постель —   Пробуждение, и капли времени всё текут...» На полуслове — «чувства эти...» — она вдруг резко осела, падая прямо на сцену. Скатившись вниз, она распласталась в багряном одеянии, будто цветок, распустившийся в последний раз. Ли Цунцзя вскрикнул и бросился к ней:   — Хунсю?! Пяопэн, пошли за лекарем! Хунсю уже не чувствовала боли. Всё тело стало бесчувственным, дыхание слабело. Перед её глазами всё расплывалось, оставалось лишь одно — образ в изумрудных одеждах. Она думала, что больше не почувствует запах сандала, но почему-то он был рядом, как прежде. Или же она просто слишком сильно тосковала по этому запаху, чтобы его потерять? Увидев, что дело принимает серьёзный оборот, Ли Цунцзя заметил, что на лбу у Хунсю — длинная рана, вероятно, она ударилась о край сцены. Капли крови начали сочиться наружу. А она всё ещё улыбалась. Он протянул руку, чтобы проверить, пришла ли она в себя. Но, не успев коснуться, внезапно почувствовал, как её пальцы резко сжали его ладонь. В глазах присутствующих этот поступок был недопустим. В любом другом случае, такое поведение считалось бы неслыханной дерзостью. Но она крепко держала его за руку — и не собиралась отпускать. Ли Цунцзя немного опешил и инстинктивно попытался отдёрнуть руку, но внезапно заметил: её ногти, тонкие, как зелёные стрелки лука, уже впились в собственную плоть — она сама вонзила их в запястье другой руки. Кровь сочилась из раны, оставляя следы по всей одежде. Слишком хорошо сочеталось с алым платьем — никто так ничего и не заметил. *** Примечание переводчика.  «Ногти тонкие, как зелёные стрелки лука».  Поэтическое сравнение, характерное для классической китайской литературы. Ногти тонкие и изящные, как молодой зелёный лук «луковицы с длинными зелёными перьями». Это образ женственности, хрупкости и эстетики. *** Ли Цунцзя был потрясён увиденным. Он забыл обо всех условностях и различиях положения, крепко взяв её за руку, осторожно поднял верхнюю часть её тела: — Хунсю? Ты меня слышишь? Но всё это время ему казалось, что женщина давно потеряла все свои чувства. Хунсю не видела его лица и даже не понимала, что сама больше ничего не слышит. Она судорожно сжимала его ладонь, слишком сильно, будто пытаясь найти хоть какой-то контакт с реальностью: — Аньдин-гун... Эхуан поспешила выйти, чтобы проверить, пришёл ли уже лекарь. А Ли Цунцзя велел Лючжу принести платок. Он смотрел, как кровь стекает с её лба, и боялся, что попадёт ей в глаза. Но он не знал, что для неё мир уже давно погрузился во тьму. — Хунсю, скажи мне, что с тобой происходит? — только приблизившись, он заметил, что сегодня она явилась в полном параде, но на голове у неё была лишь простая каменная шпилька — ничем не примечательная. Это показалось странным, но сейчас было не до размышлений. Он увидел, как дрогнули её губы, и услышал лишь одно слово — «Аньдин-гун». — Хунсю, говори! Что случилось? Ты меня слышишь? Она медленно подняла руку и начала шарить внутри своей одежды. Увидев это, Ли Цунцзя хотел помочь, но вовремя вспомнил правила — мужчина и женщина не должны быть столь близки. Он замялся, но Хунсю уже достала что-то из одежды и прошептала: — Аньдин-гун... Сандал... — внезапно она согнулась и выплюнула фонтан крови. Весь зал огласился криками ужаса. Ли Цунцзя хотел отнести её в другие покои, но Хунсю упрямо отказывалась. Наконец она вытащила из одежды какой-то предмет и, держа его в ладони, прошептала с трудом: — Сандал... очень тебе идёт... Вбежал напуганный лекарь, сразу же протянул руку, чтобы пощупать пульс, но Хунсю резким движением оттолкнула его. Неожиданно для всех тот покачнулся и чуть не упал. Эхуан, рыдая, звала её по имени, не понимая, что происходит: — Хунсю?! Что с тобой?! Позволь лекарю осмотреть тебя... Но женщина лишь улыбалась и качала головой: — Аньдин-гун… наследный принц разрушил Люфэн… но он действительно… думал о тебе… И, открыв ладонь, продемонстрировала маленький керамический пузырёк — точно такой же, какой Ли Цунцзя однажды видел в ту ночь. То самое странное, холодное стекло, словно из хрусталя. Тогда он наконец начал понимать. Всё это время... — Этот яд невероятно холоден... — прошептала Хунсю, глубоко вздохнув. — Только лёд из Цуйлю «Переулка зелёных ив» может сравниться с ним... — Аньдин-гун... обещай... после моей смерти... отправь моё тело обратно в Цуйлю... Ли Цунцзя чувствовал, как давление на его руку становится всё слабее. Он вспоминал каждую деталь, каждое событие, но мог лишь повторять: — Не говори так... не надо... Хунсю не позволяла никому подходить к себе, поэтому Ли Цунцзя решил взять её на руки. Но в этот самый момент она, запрокинув голову, выпила содержимое бутылочки целиком. Ли Цунцзя застыл на месте. По телу пробежала ледяная дрожь. Он наконец понял: эта женщина скорее умрёт, чем будет жить под принуждением. В последний момент он услышал, как у неё сердце билось неистово, словно от болезни, а дыхание стало таким тонким, что почти исчезло. Её последние слова были: — Доверяйте господину Хань... и ещё... Она улыбнулась: — Сколько людей в мире живут, как я... Кровь растеклась по полу, оставляя хаос вокруг. Рука её ослабла, и Ли Цунцзя ощутил, как жизнь уходит из неё. Он видел своими глазами, как действует яд. Лекарь рядом лишь покачивал головой, поражённый увиденным: — Наверное, она сошла с ума... В конце концов, в Цуйлю — пошёл изумрудный дождь. Хунсю потеряла всю чувствительность, она больше не могла различить черты его лица, не видела его улыбки, как весенний ветер, не видела движения его рук, полных изящества, и даже не могла рассмотреть двухцветные зрачки в его глазах. Она даже не услышала, согласился ли он на её единственную просьбу в жизни. Единственное, что Ли Цунцзя мог сделать для неё — отвезти её тело обратно в Переулок зелёных ив. Её ногти всё ещё были воткнуты в его плоть. Вдруг Ли Цунцзя отпустил её, будто испугавшись, отступил на несколько шагов, горько рассмеявшись: — О, Хунсю... Хунсю... Зачем ты всё это? С грохотом он бросил на пол складной веер. И кости на нём треснули. Оба они потеряли своё сердце. «Тридцать тысяч лянов серебра — всего лишь за вино одного дня.   Завтра снова в дорогу.   Когда мы потеряем надежду, снова возьмём чашу,   Посмотрим на мир через вино,   Поднимемся на облака, окунёмся в закат,   Не предадим свою молодость».  *** Примечание переводчика.  Один лян серебра ≈ примерно 37 граммов. В Китае традиционно использовалось как денежная единица, особенно в эпоху «Мин и Цин».  - Серебряные слитки «银两 / иньлян» были основной валютой для крупных сделок. «Тридцать тысяч лянов серебра = 30 000 лянов ~1,1 тонны серебра». Это огромная сумма, даже по меркам богатого человека того времени. Такую сумму могли иметь только: Императорский двор,  Высшая знать, Богатейшие купцы.  *** Она желала лишь одного — не предать свою молодость. Лучше уж ярко сгореть в расцвете, чем медленно вянуть в одиночестве, так и не получив восхищённого взгляда. Несомненно, Ли Хунцзи, подозрительный и жестокий, дал ей какой-то яд, действие которого начиналось в строго определённое время. И всё же она не бросила его в вино. Эти мысли, этот выбор, даже Эхуан поняла частично, хотя и плакала. Как же она умна — ведь как женщина она многое почувствовала, но не могла произнести вслух. Хунсю не должна была дойти до такого. Её достоинство и внутренняя сила были намного выше той суетной красоты, что меркнет при первом же ветре. Даже на пороге смерти она думала о благодарности, не желая, чтобы Ли Цунцзя ошибочно обвинил Хань Сицзая, и не желая видеть в его глазах ненависть к Ли Хунцзи Даже стремясь всю жизнь к славе и богатству, в конце она помнила: её место — в Переулке зелёных ив. Возможно, она наконец поняла истинную природу императорской семьи и тех, кто окружает трон. В этом мире никто не может выиграть. «Жемчужины разбились перед глазами,   Цветы увяли вне весны.   Не стёрлось ещё прошлое горе,    А новое горе уже забрало любимую.    В ларце осталось немного лекарства,    В зеркальном ящике — только пыль.   Нет слёз, чтобы смочить платок.   Прекрасные женские формы, словно деревья в цвету,   Пали вместе с опасностью.   Горько переживаю падение осенью,   Но больнее — дождь, ранящий траву.   Где теперь вся та красота?   Все дела рассеялись.   Нет ответа в безмолвии,   На тысячу лет прощаюсь с восточным ветром». Ли Цунцзя полусмеялся, напевая эти строки, но горечь сдавливала ему ноздри, и он не мог избавиться от неё.   «Брат Хунцзи… брат Хунцзи… ты действительно не ценишь жизни людей? Даже если бы та струна осталась цела — что бы это изменило? Даже если она всего лишь певица, разве она не была человеком, спавшим рядом с тобой?» Сияние гасло… И вместе с ней исчезала последняя искра тепла в этом холодном мире. Эхуан подошла, поддерживая его, но не знала, как утешить. Ли Цунцзя громко приказал Пяопэн принести «Сянцюань», тот самый цинь. Пяопэн никогда раньше не сталкивался с такой трагедией — его руки дрожали, а ноги заплетались, но он поспешил за инструментом. Лекарь тем временем осмотрел тело и осторожно доложил: — В теле — скользящая игла, пропитанная ядом. Если её не извлечь вовремя, она начнёт двигаться по сосудам, разрывая меридианы. В конечном итоге сердце разорвётся, и человек умрёт от внутреннего кровотечения. Лекарь на мгновение замолчал, собираясь с мыслями, прежде чем добавить: — Но судя по всему, Хунсю приняла какой-то странный яд... Именно он стал причиной смерти. Без него можно было бы протянуть немного дольше... Хотя, возможно, только для того, чтобы испытать ещё больше мук... Ли Цунцзя махнул рукой, приказывая ему уйти. Но уже было слишком поздно. Всё было бесполезно. Слуги, напуганные случившимся, стояли в стороне, не зная, что делать. Тело оставили лежать, пока не последовало указание: — Никому не прикасаться к телу Хунсю, пока я не разрешу. — Цунцзя… — Эхуан взяла его за руку, не говоря ни слова, но её молчание само по себе было утешением. То, что произошло, превзошло её представления. Она знала — сейчас не время задавать вопросы. — Я… в порядке, — сказал он, но на его лице не было и следа спокойствия. Пяопэн принёс цинь «Сянцюань». Ли Цунцзя приказал установить его посреди зала, распахнуть все окна и двери. Он сел перед инструментом, приказал всем музыкантам удалиться в Лисяньюань. В одеждах с узором гор и рек он сидел лицом к свету дня, в центре зала, и начал играть. Новая мелодия рождалась прямо под его пальцами. Позади него распростёрлось алое тело, покрытое кровью. Ветер врывался через открытые окна: «Весь зал в белых занавесках,   Жемчужины разбились перед глазами,   Цветы увяли вне весны.   Не исчезло старое горе,   И новая потеря уже здесь». Каждая струна звенела в ушах, каждая нота была полна скорби. Он скорбел по Хунсю, но в её смерти видел и своё собственное горе. «Красота исчезла,   Всё рассеялось.   В глубоком молчании нет ответа,   На тысячу лет прощаюсь с восточным ветром». Чистый, звонкий голос пел песню, которую она уже не могла услышать — прощальную песнь. Он знал, что Ли Хунцзи никогда не услышит этой мелодии. Но всё равно играл — пусть унесётся она ветром по всему городу. Всё великолепие Циньхуа и красота рек не сравнятся с этим горем. Ли Цунцзя просто устал. Всё рассеялось. Проиграл — значит, проиграл. Ты разрушил Люфэн и не нашёл струну. А я всё равно оставил «Сянцюань»… Зачем? Мелодия завершилась. В зале повисло глубокое молчание. Ли Цунцзя в одеждах с узором гор и рек стоял, будто отдавший весь свой блеск миру, готовый исчезнуть вместе с ветром. Эхуан смотрела на него сквозь слёзы, зная, как он страдает, но не находя слов. От этого ей становилось ещё больнее. И всё же она должна была бороться — должна была стоять рядом с ним. Пока он остаётся стоять здесь — это был самый большой дар Небес. Сколько людей желали бы увидеть хотя бы его силуэт, его благородную поступь. Кровь Хунсю осталась перед её глазами, но она всё равно могла гордо стоять рядом с ним — и должна быть благодарна за это. Слёзы катились по щекам, исчезая в ткани платья. Женщина, чья красота достигла предела, продолжала стоять прямо и величественно, несмотря на шквал ветра и дождя, что окружал её. Внезапно Ли Цунцзя медленно поднялся. Он взял в руки «Сянцюань» — тот самый цинь. Его изящные руки, отражающие совершенство, в последний раз коснулись инструмента, наполненного древней чистотой. И он с силой бросил его на мраморный пол. Грохот разрывающейся души прокатился по залу. Пяопэн закричал, бросившись вперёд, но было слишком поздно. Струны всё ещё дрожали, не успев замолчать. «Люфэн» и цинь, звук которого был истиной мира — чем чище, тем менее терпимой к лжи и жестокости. Кто виноват, что вы родились в императорской семье? Осколки древнего дерева рассыпались по полу. Ли Цунцзя вдруг громко рассмеялся. Этот смех пронзил всю красу Цзиньлиня, вознёсся выше облаков. Лепестки с деревьев закружились в беспорядочном вихре. Длинные изумрудные полы развевались на ветру, как волны. Мужчина в одеждах гор и рек стоял в беседке, смеясь холодно и гордо. Тот взгляд с двухцветными зрачками казался почти демоническим, потрясающим до глубины души. В каждом движении его рук крылась потеря, уничтожавшая весну и цветущие лепестки. Небо и земля словно потеряли свои краски. На расстоянии, на краю крыши, мужчина с решительным взглядом смотрел на это изумрудное зрелище. Опершись на меч, он стремительно помчался в сторону дворца наследного принца.  *** Стихи переводчика.  *** Жемчужины разбитые перед глазами Жемчужины разбитые перед глазами,   Как слёзы былых времён.    В зале пустой — только эхо шагов,   И тень моего одиночества — на стене. Где смех весенних садов?   Где голос, что ласкал рассветы?   Всё это — как дым над рекою,   Как сон, что исчез при свете. Луна всё та же — но чужая теперь,   Она глядит без слов.   Я жду ответа от минувших дней —   Но молчит былой покой. Сколько можно плакать о том,   Что уже не вернуть?   Только трава да осенний ветер   Напомнят мне обо всём. *** 碎珠在目 «Cuì zhū zài mù» «Цуй чжу цай му» 碎珠在目，如昔泪痕，   空殿唯闻足音，   孤影独倚颓垣。 昔日春园笑语，   何处在唤晨昏？   皆作烟波散尽，   一梦惊破朝昏。 月仍如旧，今作客心，   无言对影沉吟。   欲问前尘旧事，   寂寥不语光阴。 几番垂泪追风，   往事不堪重省。   唯有荒草秋声，   年年诉与愁人。 Автор: Narinamc