Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

*** Примечание переводчика.  焚香断玉 (fén xiāng duàn yù) — образное выражение:  焚香 — сжигать благовония, символ молитвы, скорби, прощания;  断玉 — сломанный нефрит, символ разорванной любви или утраты. 意难留 — сердце не успокоится, мысли не могут остаться — то есть, чувства невозможно оставить позади. Нефрит — это драгоценный или полудрагоценный камень, который играет огромную роль в китайской культуре и искусстве. 焚香断玉意难留 (fén xiāng duàn yù) (Фэньсян да́ньюй и нань ляо),   слово 断玉 (дуа́нь юй) означает «сломанный нефрит», что несёт глубокую символическую нагрузку.  Благовония (焚香) символизируют  панихиду, молитву, скорбь. — Нефрит(玉)— любовь, связь, обещание, целостность чувств.  — Сломанный нефрит — обещание разрушено, любовь прервана, чувство утраты.  В китайской культуре нефрит всегда считался камнем добродетели, силы духа и внутренней чистоты. Его дарили как символ верности и благородства. Поэтому, когда в литературе говорят о сломанном нефрите, это вызывает глубокое эмоциональное напряжение — будто разрушена сама суть чего-то святого. *** Сквозь нити кистей занавесок струился дым горящего сандала. Весна вернулась, и с нею — ласточки. Но теперь летала лишь одна. В марте, когда земля проснулась от зимней тишины, на ветвях грушевого дерева набухли почки — словно первые вздохи жизни после долгой скорби. В поместье Аньдин-гуна благовония догорели до последнего комочка пепла, нефрит был разбит. На полу остались следы крови — капли, пролитые сердцем, что больше не бьётся. Ли Цунцзя стоял среди осколков старинного циня. Он чуть заметно взмахнул рукавом:   — Ну, всё...   Это были слова, будто вырванные из уст безумца во сне. Он медленно подошёл ближе, чтобы в последний раз взглянуть на Хунсю. Её тело уже остыло. Смертельный яд распространял внутри ледяной холод. Медленно, с осторожностью, он бережно поднял её на руки. Рядом молча плакала Эхуан. Неожиданная трагедия потрясла всех до глубины души. Увидев это зрелище, слуги и служанки испуганно опустились на колени: — Господин, уход Хунсю слишком странен. Лучше не прикасайтесь к ней. Эхуан хотела сделать шаг вперёд, чтобы успокоить Ли Цунцзя, как вдруг её взгляд зацепился за что-то на его запястье — из рукава чуть выглядывал странный браслет. Он был сделан из красного сандалового дерева. Его вид заставил её остановиться. Она не помнила, чтобы Ли Цунцзя раньше носил какие-либо украшения. Да и вообще, он не был человеком, склонным к подобным вещам. Что же произошло в те дни, когда его не было рядом? И имеет ли это отношение к смерти Хунсю? Глаза Эхуан вспыхнули пониманием: боль, что терзала Ли Цунцзя, была намного глубже простой скорби по женщине, которую он едва успел узнать. Что же он скрывал? И какую роль сыграла Хунсю в этой истории? Или… она сама упустила что-то важное? Она могла только последовать за ним. Ли Цунцзя медленно вышел из поместья, держа на руках холодное тело женщины в алых одеждах. Эхуан коротко велела слугам следовать за ними и приготовить повозку. Если он решил отвезти её лично — она выполнит его желание. К тому же, за этим, видимо, скрывалось нечто большее. Ли Цунцзя настоял: именно он должен отвезти её обратно в переулок Цуйлю. — Господин, если вы отправитесь туда, через полдня весь Цзинлин будет знать об этом. Позвольте нам аккуратно доставить Хунсю домой... — Кто дал тебе право говорить? — резко перебил Ли Цунцзя, голос его звучал холодно, совсем не так, как обычно. Похоже, сегодня он действительно рассержен. Без слов слуги молча двинулись по обе стороны, пока их господин шёл по извилистым коридорам поместья к главным воротам. Ленивая фигура прислонилась к столбу у ворот поместья Аньдин-гуна. Человек будто чего-то ждал. Слегка сгорбившись, он стоял тихо, но его глаза то и дело оживали, следя за входом в роскошный дворец шестого принца. Он всё ещё выглядел сонным — значит, не спал всю ночь и пришёл рано утром. А-Шуй играл камешками на земле, без дела перебирая их пальцами. Утром он тайком пробрался к воротам дворца наследного принца и долго ждал, прежде чем увидел, как Хунсю и её люди выходят. Но сегодня всё было иначе. Он размышлял, к кому она направилась на этот раз, и молча следовал за ней. В конце концов он увидел, как алый силуэт исчез в поместье Аньдин-гуна. Тень, пахнущая сандаловым деревом. Из поместья доносилось едва слышное музыкальное звучание. А-Шуй задумчиво гадал, сколько времени пройдёт, прежде чем она выйдет. Одновременно он думал, что, возможно, сегодня ему удастся убедить её вернуться домой — показаться матери. Ведь тётя Фань очень соскучилась по ней. На земле он чертил камешком бесконечные буквы имени «Хун-эр», задумчиво водя по пыли. Внезапно послышался звук открывающихся ворот. Из них вышли люди. Началась суматоха. А-Шуй сразу вскочил, даже не потрудившись стряхнуть пыль с одежды, и юркнул за деревянный столб, где обычно вешают объявления. Только один глаз остался на виду, внимательно наблюдая за происходящим. Перед поместьем остановилась обычная повозка с голубыми занавесками, украшенная золотыми кистями — по внешнему виду казалось, что владелец был человеком скромным, но занимающим высокое положение. Ворота распахнулись, и первыми выбежали слуги — спешили отдёрнуть занавески. Изнутри показалась служанка Хунсю — она рыдала, едва не теряя сознания. Её выводили наружу, бережно поддерживая под руки. Сердце А-Шуя невольно сжалось. Что происходит? Он вытянул шею, стараясь расслышать, о чём они говорят. Перед глазами мелькнул человек в чёрном, который внимательно оглядывался по сторонам — проверял, нет ли кого-то лишнего... Это было всё, что он мог сделать — просто махнуть рукой. Лючжу шла следом, бережно держа в руках длинную алую шёлковую юбку — ту самую, в которой была Хунсю. А-Шуй увидел, как из поместья вышел человек, облачённый в безупречный шёлк. Но в его объятиях лежала чья-то неподвижная фигура. Кто это? Он даже не успел толком подумать, как перед глазами промелькнула бесконечная полоса красного шёлка. Он застыл. Кровь резко прилила к голове, дыхание сбилось. Кто она? Кто? Ответ был ясен. Служанка, всё ещё находившаяся рядом, рыдала так, словно её сердце разорвалось надвое. Больше не нужно было спрашивать. А-Шуй медленно опустился на землю. В голове мелькали тысячи мыслей: что случилось с Хунсю? Болезнь? Раны? Что произошло? Почему именно он держал её на руках? Дальше думать он не осмеливался. Тот, кто был облачён в одежды, сотканные будто из самого величия мира, казался А-Шую лишённым лица. Он видел лишь, как бережно тот положил Хунсю в повозку, что-то сказал Эхуан и сам вошёл внутрь. Сердце предвещало беду. А-Шуй чуть было не побежал за ними, но колёса уже понеслись прочь. Эхуан долго смотрела вслед удаляющейся повозке, прежде чем закрыть лицо руками и заплакать. Лючжу поспешила поддержать её и провести обратно во дворец. Какой же прекрасный день был сегодня... Солнце светило ярко, цветы цвели, ветви миндаля распустились, точно украшая весну для кого-то особенного. Десятки миль яркого света озаряли стены городов, крыши домов, ворота и улицы. Говорили, что народ густо толпился на площадях, красота напоминала Южный край, где летает пух и скрывает собой тревоги. Но кто заметил узкий просвет неба над переулком Цуйлю? Или старые ветви, давно не знавшие цветения? Роскошные одежды Ли Цунцзя, ценой в тысячу золотых монет, волочились по грязной земле узкого переулка. Тёмные ворота вглубь казались бездонными. Пяопэн нахмурился: — Господин, может быть, лучше зайти одному? Но Ли Цунцзя не отпускал Хунсю. Он не задумываясь направился вперёд. Старые деревья, давно потерявшие жизнь, переплетались корнями. Из земли выползали странные лианы, смешанные с влажной глиной после недавних дождей. Дома по сторонам были покосившимися и грязными. Некоторые семьи пытались поддерживать порядок в своих маленьких двориках, но никакие усилия не могли скрыть нищету. Пяопэн подошёл к человеку, который дремал, облокотившись на бочку с фруктами, и попытался спросить дорогу к дому Хунсю. Мужчина покраснел, нетерпеливо махнул рукой и снова закрыл глаза. Оставалось лишь искать дальше. Прямо напротив, из низкого старого домика вышла женщина, держа в руках деревянный таз. Её одежда была простой, но чистой, лицо — доброжелательным. Но как только она увидела их, страх охватил её. В этот переулок почти никогда не входили такие люди. Особенно те, кто был облачён в шёлк и держал кого-то на руках. Хотя женщина не была стара, волосы её уже поседели. Заметив Пяопэна, она попятилась, пряча взгляд. Пяопэн остановил её на пути и, понизив голос, спросил: — Скажите, здесь когда-нибудь жила девушка по имени Хунсю? Женщина хотела уйти, но услышав имя, замерла: — Хун... Хунсю? Хун-эр? Пяопэн бросил быстрый взгляд на Ли Цунцзя. Похоже, «Хун-эр» было тем же именем. — Возможно. А где раньше жила эта Хун-эр? Женщина явно что-то вспомнила. Медленно обернувшись, она пристально посмотрела на Ли Цунцзя, затем на женщину в его объятиях. — Вы... — Не смейте быть дерзкой! — резко прервал её Пяопэн, но один лишь взгляд господина заставил его замолчать. — Ты хочешь, чтобы об этом узнал весь район? — холодно спросил Ли Цунцзя. Он повернулся к женщине. Та всё ещё смотрела на тело Хунсю, медленно подходя ближе. — Хун-эр?.. Хун-эр! Ли Цунцзя решил, что женщина, возможно, знала Хунсю раньше. Он хотел заговорить, но вдруг женщина резко шагнула вперёд, с силой оттолкнула его и, выронив деревянный таз, схватила Хунсю за руку, вырывая её из его объятий. Тело Хунсю безвольно обмякло, охваченное ледяным холодом, и вместе с женщиной рухнуло на землю. Ли Цунцзя был грубо отброшен в сторону и едва удержался на ногах. Он нахмурился, посмотрел на женщину— и его лицо исказила боль: — Она... — Что ты с ней сделал?! — внезапно закричала женщина, прижимая к себе окровавленные губы покойной. В её глазах сквозили мутная скорбь и усталость, но она не позволяла себе опустить взгляд. Её взор, полный отчаянной решимости, ранил Ли Цунцзя до глубины души. Всё это... возможно, никто не виноват. Но эта борьба была предназначена только ему и Ли Хунцзи — двум братьям, готовым пожертвовать всем ради власти.   Женщине здесь не должно было быть места.   Она не должна была платить за всё своей жизнью. Ли Цунцзя знал, что родители Хунсю давно умерли. Кто же эта женщина? Он осторожно спросил, но получил в ответ лишь яростный, как пламя, взгляд. Пяопэн не выдержал: — Это не вина нашего господина! Мы сами не знаем, что произошло... Но женщина не слышала их слов. Она просто касалась лица Хунсю — уже охладевшего, бесчувственного — и медленно прижималась к ней щекой: — Красавица моя... Фань-шэнь вчера ещё тебя вспоминала... Ты сегодня вернулась... Ли Цунцзя стоял в стороне, наблюдая, как женщина крепко сжимает алые одежды покойницы... — Родная моя, красавица... Тётя Фань всегда знала: ты самая послушная из всех. Проснись... пусть твоя названная мама хотя бы раз взглянет на тебя... проснись... Слова прервались — их сменил поток слёз, которые женщина уже не могла сдержать. — Я всегда знала, что девушки, попавшие в такие дома, не находят счастья... Красавица моя, ты такая добрая... не надо было идти за богатством и честью... Эта женщина видела, как росла Хунсю. Долгие годы она считала её невесткой для своего сына А-Шуя. Связь между ними со временем прервалась, но мысли о ней ни на миг не отпускали её.   А теперь встреча всё-таки состоялась… в такой день. Её седые волосы резко выделялись на фоне убогого переулка. Ли Цунцзя осторожно отступил на несколько шагов, давая женщине немного места — чтобы провести время с той, кого любила. В этот момент кто-то подошёл сзади. Мужчина стоял в оцепенении, не отрывая взгляда от тела на земле, и шептал: — Красавица... Красавица... Ты наконец-то вернулась домой... Ли Цунцзя узнал его. Это был тот самый человек, которого он встретил раньше — тот, кто продал ему деревянную шкатулку из сандалового дерева, найденную когда-то в имении старшего брата. Обещание помочь в будущем — и взамен — этот предмет прошлого. Мужчина внезапно бросился вперёд, увидев свою мать, рыдавшую в отчаянии. Он не хотел верить ни одному слову: — Вы все лжёте! С ней всё в порядке...   Он схватил её руку и начал что-то чертить на земле:   — Красавица, ты помнишь, как я учил тебя писать? Посмотри... Я научу тебя снова... В его глазах сквозило безумие. Ли Цунцзя не мог смотреть, как белоснежные руки Хунсю лежат на земле. Он шагнул вперёд, чтобы бережно взять её на руки. Но в тот же миг А-Шуй бросился к нему, словно раненое животное, схватил за воротник и попытался вырвать Хунсю обратно. Свита поспешила разнять их. А-Шуй оказался скручен, но не переставал смеяться, с ненавистью глядя на Ли Цунцзя. Из окон соседних домов высунулись любопытные лица. В этом переулке драки и крики были делом привычным, но зрелище — в шёлковых одеждах, среди важных людей — вызвало живейший интерес. И казалось, это не просто случайная ссора — перед ними стояли представители знатных домов. Ли Цунцзя бережно поднял Хунсю и тихо произнёс то, что должно было быть сказано: — Смерть Хунсю... действительно связана со мной. Эти слова ударили в сердце А-Шуя, ещё больше усилили его ярость. Он бился, пытаясь освободиться, но силы были не равны. Пяопэн вздохнул — он знал характер господина. Тот никогда не станет оправдываться, даже если бы имел такую возможность. Он ждал объяснений, но Ли Цунцзя остался верен себе — принял вину, хотя она и не лежала на нём. Женщина внезапно бросилась к нему и схватила край его шёлковой одежды. Она задала лишь один вопрос: — Кто ты? Ли Цунцзя молчал. Подойдя ближе, женщина впервые посмотрела ему в глаза — и поняла: — Ты... Ли Чунгуан? Он бережно прижал к себе Хунсю и спокойно произнёс: — Последним желанием Хунсю было вернуться в переулок Цуйлю. Не скажете ли вы, где она жила? Фань-шэнь медленно встала. Перед ней стоял человек необычайной красоты и величия. Она не хотела верить, что именно он стал причиной гибели Хунсю. Но он не отрицал.   Она могла ощутить лёгкий аромат, исходивший от него — запах, свойственный только тем, кто принадлежит к высшим кругам общества... Так вот он — тот самый человек, что носил своё величие с гордостью, почти вызывающей. Но именно он привёз Хунсю домой. И более того — Фань-шэнь видела: в нём было что-то особенное. Даже облачённый в шёлк и золото, он оставался одиноким. В его облике сквозила глубокая, почти невидимая печаль. Седые волосы развевались на ветру. Фань-шэнь повела их к старому дому, который давным-давно заперли. Он стоял узко и тесно, спрятавшись за поворотом. Двухэтажный, но низкий и потёртый. С годами дом совсем обветшал: паутина покрывала карнизы, а у входа высохший деревянный забор охранял пустой дворик. Здесь выросла Хунсю. Ли Цунцзя понял, почему она боялась воспоминаний об этом месте. Он не мог по-настоящему почувствовать то же, что и она, но мог понять. Это было не место для женщины с её сердцем и стремлениями. Но когда она ушла отсюда, она уже не могла вернуться.   Не потому, что возненавидела это место. Просто дорога назад исчезла.   Она потеряла себя. И путь домой тоже. У самого порога росло дерево мейхуа. *** Примечание переводчика.  Мейхуа (梅花, méi huā) — это цветок сливы, один из самых почитаемых образов в китайской литературе, живописи и культуре. Он символизирует: Стойкость и мужество — так как цветёт зимой, когда всё вокруг покрыто снегом;  — Чистоту и добродетель;  — Одиночество и непризнанное величие;  — Надежду и возрождение.   Мейхуа — это, цветы деревьев сливы рода «Prunus mume».  — Цветёт ранней весной или даже в конце зимы, часто сквозь холод и снег. — Имеет тонкий аромат и деликатную красоту. *** Ли Цунцзя удивился, что даже здесь, среди сырости и разрухи, может цвести такое изысканное дерево. Фань-шэнь дрожащими губами произнесла: — Её родители посадили его. После её ухода оно больше не цвело. А сегодня она вернулась... чтобы остаться здесь навсегда. Ли Цунцзя приказал расчистить землю вокруг дерева мейхуа — он хотел, чтобы Хунсю нашла покой под этим цветущим деревом. Позади всё ещё доносился хриплый стон — А-Шуй, которого держали силой, не мог смириться с происходящим. Его глаза были полны слёз, лицо исказилось от скорби. Так же, как и он, плакала и Фань-шэнь, но годы жизни научили её терпению. Она знала цену разлуке. Подойдя к сыну, она строго произнесла: — Если ты хочешь, чтобы она ушла с миром — перестань вести себя как ребёнок. Мужчина не должен бояться судьбы! Ли Цунцзя впервые по-настоящему восхитился этой женщиной. Никогда бы он не подумал, что кто-то из таких мест способен сохранить человечность, достоинство и ясность. Он ожидал оскорблений, гнева, ненависти.   Но вместо этого увидел — женщину, которая, сама рыдая, напоминала сыну: «Не будь слабым». Ли Цунцзя смотрел на неё с уважением. Тихо, с искренностью в голосе, он сказал: — Я хочу лишь исполнить её последнюю волю. Отвезти её сюда — к тому, что она любила. Фань-шэнь стояла, словно охваченная ветром, и не знала, чья тут вина — его или судьбы. Но она знала свою девочку. И доверяла ей. Как бы больно ни было. — Если она сама попросила тебя привезти её сюда, значит, она не держит на тебя зла, — сказала она наконец. Ли Цунцзя чуть улыбнулся. Его взгляд был чист, как весеннее небо. — Смерть связана со мной. Но я никогда не желал ей такого конца. А-Шуй уже ничего не слышал. Весь смысл мира потерян, он метался, как раненое животное. Его оттащили в сторону, прижав к стене с обнажёнными мечами. — Простите, — сказал Ли Цунцзя, обращаясь к А-Шую. Фань-шэнь молча наблюдала, как слуги аккуратно расчищали землю вокруг дерева мейхуа. Ли Цунцзя не снял свои богатые одежды. Он сам опустился на колени, желая собственноручно положить Хунсю в землю. Но внезапно женщина остановила его руку: — Нужно переодеть её, господин позвольте. Он немного замялся, но кивнул: — Хорошо. Женщина взяла Хунсю к себе домой. Нашла простые одежды — ту, что носили обычные девушки из этих мест. Старое платье, которое когда-то принадлежало ей самой. Именно это и была её истинная судьба. Не в роскоши, не в любви, не в борьбе за свет.   Просто — в мире, где радость и печаль делятся вместе. Если бы она осталась здесь... возможно, всё было бы иначе. Она всегда была здесь. Не та красавица с выразительными глазами, что блистала среди знати и высшего общества. Нет — здесь она могла быть просто девушкой. Носить скромное платье, питаться простой пищей, но жить в своём родном уголке и дожить до спокойной старости. Ли Цунцзя бережно взял простое платье и аккуратно переодел Хунсю. Он провожал её в последний путь — не как госпожу, а как женщину, которой она была изначально. А-Шуй стоял, затаив дыхание. Внезапно раздался резкий щелчок — что-то упало на землю. Все замерли. Это была шпилька. Самая обычная, самая дешёвая — такую можно было купить на любой улице. «А-Шуй-гэ, пообещай мне: когда добьёшься чина и славы — приходи за мной», — произнесла она однажды, улыбаясь. Алый рукав чуть колыхнулся, и она протянула ему свою хрупкую ладонь, чтобы вставить ту самую шпильку в свои волосы — ту, которую он давно хранил в сердце как обручальный дар. Её улыбка была мягкой, искренней… почти светящейся. А-Шуй почувствовал, как мир перед глазами потемнел. Он не успел даже осознать боль — сознание исчезло, и он рухнул на землю без чувств.