Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Ли Цунцзя наблюдал, как её пальцы с накрашенными ногтями замерли над сломанным цветочным стеблем. Перед его глазами неожиданно возник образ Чжао Куанъиня — того дня, когда тот безжалостно срезал цветы мечом, с выражением явного раздражения. Но Чжао Куанъинь был человеком власти, действующим в соответствии со своей природой — решительно и деспотично. Он просто не выносил изнеженности южного быта. Тогда как поведение этой девочки вызвало в Ли Цунцзя странное внутреннее напряжение. Какой женщиной она станет? На что окажется способна, если чего-то сильно захочет? Ведь сейчас ей не нужно ничего, кроме возможности полюбоваться цветком... Нюйин заметила его удивлённый взгляд и, подняв голову, широко улыбнулась: — Зять, посмотри, как прекрасен этот цветок! — Так поступать не следовало. Даже цветок — живое существо, — мягко заметил он. — Цветы расцвели — смело срывай. Не жди, пока ветви опустеют, — тут же парировала Нюйин, словно заранее подготовила ответ. Ли Цунцзя замолчал. Эта девочка, несмотря на юный возраст, обладала умом не по годам. Он сделал шаг назад, намереваясь сменить тему, но Нюйин неожиданно заговорила о сборе росы: — Нужно вставать на рассвете, чтобы успеть собрать росу, верно? Ли Цунцзя кивнул. Внезапно Нюйин обрадовалась — на нижних листьях ещё сохранились капли. Она заторопилась, попросив принести тростниковую трубочку. Ли Цунцзя, видя её воодушевление, хотел остановить, но не нашёл подходящих слов и решил просто наблюдать. Девочка с любопытством направила трубочку к каплям, но из-за неопытности её пальцы соскальзывали, и она никак не могла собрать воду. В порыве нетерпения она даже затопала ножкой. Ли Цунцзя стоял поодаль, скрестив руки на груди, наблюдая за её стараниями, и не мог сдержать улыбки. Вдруг Нюйин обернулась и поманила его. — В чём дело? — Не удостоит ли меня Аньдин-гун чести показать, как правильно собирают росу? — спросила она, сияя улыбкой. Ли Цунцзя неохотно приблизился. Поскольку она не выпускала трубочку, он положил свою руку поверх её маленькой ладошки. Его движения были плавными и уверенными, голос звучал тихо и успокаивающе: — Медленно... вот так... Нюйин ощутила прикосновение его пальцев — сердце забилось чаще, рука дрогнула, и капля росы упала на землю. — Ой, какая же я неуклюжая! Ли Цунцзя сразу убрал руки: — Довольно, поднимайся. Она послушно встала, всё ещё размышляя о технике сбора росы. Он невольно улыбнулся её детской непосредственности. — Это была лишь шутка. Когда ты выйдешь замуж, тебе вряд ли придётся этим заниматься. Не дело второй молодой госпожи Чжоу возиться с росой. — Если сестра может, почему я не могу? Ли Цунцзя махнул рукой. Упрямство было в характере Нюйин. В этот момент подбежала запыхавшаяся Лючжу: — Госпожа велела приготовить пипу в зале. Просит господина Аньдин-гуна и вторую молодую госпожу присоединиться. Когда они вошли в зал, Ли Цунцзя ощутил странную тревогу. Перед глазами вновь возник образ Хунсю, не желающий исчезать. Он вздохнул. Мёртвые не возвращаются. С каждым днём человеческая жизнь казалась ему всё хрупче, а он — всё беспомощнее. Нюйин, не ведая о произошедшем, с любопытством озиралась: — У господина Аньдин-гуна поистине изысканный вкус. Я ожидала увидеть золото и самоцветы, но здесь почти ничего подобного. Её слова звучали не по-детски мудро, с тревожащей уверенностью. Когда-то она училась играть на пипе вместе с Эхуан и достигла немалых успехов. Тогда Ли Цунцзя ещё не слышал её игры. Теперь же наблюдал, как она уверенно берёт инструмент, грациозно устраивается и начинает играть. Её пальцы порхали над струнами, подобно крыльям бабочки, извлекая чувственную мелодию. Солнце поднялось высоко, аромат благовоний струился в воздухе. Алые шелковые драпировки колыхались при каждом движении. Танцовщица продолжала свой танец, золотые шпильки в её волосах сверкали, вино сменялось цветами, которые она нежно вдыхала. Где-то вдалеке звучали флейта и барабаны. Эхуан в розовом одеянии выглядела величественно и очаровательно, каждый жест излучал женственность. Нюйин же в изумрудном платье казалась живой и непосредственной — ведь она была ещё совсем юна. Её музыка звучала быстрее, порывистее — в ней чувствовалось стремление быть первой, не оставаться в тени. Ли Цунцзя закрыл глаза, слушая, и невольно улыбнулся. Всё-таки перед ним был всего лишь ребёнок. — Я давно мечтаю отыскать сохранившиеся записи императорской партитуры эпохи Тан «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов». Говорят, некоторые фрагменты уцелели даже после войн. Если их действительно найдут, мы сможем вместе воссоздать былое величие династии Тан. Эхуан слушала игру сестры на пипе, наконец обретя родственную душу в музыке. В груди её плескалось лёгкое волнение, смешанное с надеждой. Нюйин, услышав эти слова, задумчиво кивнула: — Если мы когда-нибудь найдём те ноты, как я могу не помочь старшей сестре? На тысячи ли вокруг реки веет свежий ветер, опьяняя сердца подданных империи. Войны остались в прошлом, но на щеках ещё блестят следы кровавых слёз. Звуки пипы лились без тени сожаления... Быть может, именно о таком существовании без угрызений совести и мечтала Хунсю. Ушедшие не возвращаются. Остаётся лишь желать живым мира и благоденствия. Не сговариваясь, Эхуан и Ли Цунцзя в один миг вспомнили ту, что посвятила жизнь этой музыке. Теперь каждая струна звучала по-новому. Связанные любовью к поэзии и мелодиям, трое друзей забыли о течении времени. На горе Фэнхуан в Цзиньлине возвышается платформа Фэнхуан-тай, где ярко проявляется смена времён года. Весной склоны утопают в цветах, благоухая персиковым ароматом; летом лёгкий бриз приносит желанную прохладу; осенью горы пылают багрянцем; зимой холодный ветер разносит снежную пыль, среди которой стойко цветёт слива. Каждый сезон дарит неповторимую картину, особое ощущение и впечатление. *** Примечание переводчика.  В городе Цзиньлин (современный Нанкин) есть гора Фэнхуан, на которой расположена смотровая площадка или архитектурная платформа под названием Фэнхуан-тай. Фэнхуан (凤凰) — это мифическая птица феникс в китайской мифологии, символ высокой добродетели, мира и процветания. Тай (台) — может означать «платформа», «терраса», «высокий павильон» или «обзорная площадка». Цзиньлин (金陵) — древнее название Нанкина, часто используемое в литературе и стихах для передачи исторического колорита. Из стихов эпохи Тяньбао можно представить красоту того времени. «Феникс взлетел, оставив платформу пустой,   Река течёт сама по себе.   Цветы дворцов У вошли в историю,   Одежды и головные уборы времён Цзинь стали прахом.   Три горы наполовину теряются за пределами голубого неба,   Два потока разделяют остров Байлу.   Часто облака закрывают солнце,   И потому Цзиньлин кажется далёким». *** Чжао Куанъинь назначил встречу на платформе Фэнхуан в вечерние часы. Ли Цунцзя взглянул на темнеющее небо. Мысли его путались. Он ощутил на себе изучающий взгляд Нюйин — девочка явно заметила, что у Аньдин-гуна есть неотложные дела. Она аккуратно поднялась: — Если у господина Аньдин-гуна есть дела, не стоит меня сопровождать. Я пришла проведать сестру по велению отца. Раз с ней всё хорошо, мне пора возвращаться. Эхуан, не успев задуматься о делах мужа, встревожилась при словах сестры: — К чему такая спешка? Я пошлю гонца к отцу — скажу, что ты остаёшься ночевать. Мы так давно не виделись, ты только приехала — и уже собралась уходить? — Схватив Нюйин за руку, она позвала Лючжу: — Доложи отцу, что я в порядке и рада визиту сестры. Пусть не беспокоится — сегодня она останется со мной. Нюйин покорно опустилась рядом, но взгляд её продолжал следить за Ли Цунцзя. Поймав этот взгляд, он ответил едва заметной, безжизненной улыбкой. Рука его потянулась к чайнику, но взгляд случайно упал на деревянный браслет. Браслет оказался неожиданно лёгким. Носить его было даже приятно — порой он приносил странное умиротворение. Эта простая деревянная вещица стала своеобразным обетом, опорой для его души. «Ты должен жить. Ты обязан мне жизнью». Чай был тёплым, но первый глоток вызвал в памяти кровавые потоки, стекавшие по плечу в те безумные дни. Он стиснул зубы, готовый тогда сбежать ото всего. Тепло разлилось по телу, лицо слегка побледнело. Эхуан, не зная о его планах, но видя, что он не отказывается остаться, неуверенно произнесла: — Цунцзя? Резкое возвращение из воспоминаний застало его врасплох. Впервые за долгое время на лице Ли Цунцзя отразилось беспокойство, удивившее обеих женщин. — Что с тобой? Он чуть не уронил чашу — несколько капель пролилось на стол. Невидимая рана на плече внезапно заныла. Сделав вид, что ничего не произошло, он поставил чашу: — Вечером у меня назначена встреча... Только сейчас вспомнил. Прошу прощения. Эхуан нахмурила брови: — Нюйин так редко приезжает... Неужели это что-то важное — аудиенция или государственные дела?.. — Не тревожься, сестра. Если у господина Аньдин-гуна есть дела, пусть идёт. Мы прекрасно проведём время вдвоём, — с понимающей улыбкой сказала Нюйин, демонстрируя не по годам развитую мудрость. — Просто забыл. В последние дни слишком много забот, — Ли Цунцзя поднялся, избегая объяснений. Чем больше говорил, тем подозрительнее это выглядело. Он быстро направился во внутренние покои переодеваться. Эхуан не успела даже проследить за ним взглядом. Сердце сжалось от невидимой боли. Но Нюйин была рядом — оставалось лишь сдерживать слёзы. Кто-то подошёл и принёс ему светло-изумрудную накидку, чтобы он переоделся. Он позволил слугам застегнуть пояс, но мысли его витали далеко — всё та же суматошная сцена в боковом саду не давала ему покоя. Никак не мог он избавиться от этих воспоминаний.   — Который теперь час?   — Ваше Высочество, скоро закончится час Петуха.   *** Примечание переводчика. 酉时 (Yǒu shí) — «Час Петуха» (с 17:00 до 19:00). Согласно древнекитайским поверьям, в это время петухи готовятся ко сну и возвращаются в курятник, люди же заканчивали полевые работы и возвращались домой на ужин. Это был час завершения дневных дел, отдыха и общения с семьей. *** Ли Цунцзя не был уверен, на какое именно время они договорились с Чжао Куанъинем. Подниматься вечером на платформу Фэнхуан казалось странным, и внезапно его охватили сомнения — вдруг это займёт больше времени, чем он предполагал?   Более того… он вдруг испугался самой встречи.   Причины этого страха он не понимал. Просто после тех безудержных дней, проведённых вместе, холодный рассвет вернул его к молчанию, к неловкости встреч взглядами.   Запыхавшись подбежал Пяопэн:   — Господин, собираетесь выезжать? Прикажу запрягать повозку.   — Я…   Ли Цунцзя хотел остановить его, но, раз уж переоделся, что мешало ему ехать? Он вздохнул, раскрыл веер и вышел.   Вскоре он скрылся в повозке, облачённый в одежды цвета небесной воды.   У главных ворот особняка Аньдин-гуна стояла простая повозка.   А где-то в стороне мужчина пристально следил за происходящим глазами, полными решимости.   Он ждал весь день. Целые сутки. И вот, наконец, Ли Цунцзя вышел. Куда бы тот ни направился — он последует за ним.   Его взгляд был безумным, отчаянным. Если сегодня Ли Цунцзя не появится, он будет ждать здесь до конца своих дней. Неужели этот человек намерен умереть, так и не показавшись ему на глаза?   Ли Цунцзя не торопился. Напротив, он будто нарочно давал себе шанс передумать, позволяя повозке медленно катить по улицам, пока те постепенно пустели, уводя к городским окраинам.   Фэнхуан-тай. Ехать или нет?   Если он не поедет, быть может, эта история так и останется в прошлом. Не придётся больше вспоминать тот лёгкий, прекрасный миг, что когда-то связал их. Они разойдутся в разные стороны, и Ли Цунцзя снова станет тем, кто предпочитал любви лишь голубей.   Но если он сейчас развернётся — всё можно начать сначала. Только что знает он сам и что знает Чжао Куанъинь? Пусть те ночи, те объятия под деревом так и останутся призраками.   Одно лишь слово — и всё решится. Но почему-то он не может его произнести.   Чем ближе он подъезжал к городским воротам, тем сильнее ныло запястье от давления деревянного браслета, прижатого к стенке повозки. Но он не отводил руку. Так он боролся с болью — без сил, без надежды.   Ли Цунцзя откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза, словно сдаваясь:   — Езжайте быстрее. Надо успеть до горы Фэнхуан до темноты.   «Я просто ещё не готов отпустить это. Какой бы ни была цена, каким бы ни оказалось это чувство — я хочу увидеть тебя в последний раз. Прежде чем ты исчезнешь».  Сквозь сумерки всадник бесшумно двинулся следом за повозкой.   Гора Фэнхуан была уже близко.   Чжао Куанъинь оставил Чжао Гуанъи у подножия, приказав ждать.   — Это не то, о чём можно говорить при свидетелях. Ты мне брат, но тебе не следует быть рядом.   Чжао Гуанъи не хотел оставаться, но приказ есть приказ. Он устроился в чайной лавке у подножия, наблюдая, как гаснут последние лучи.   Посетителей почти не осталось, большинство уже разошлись. В лавке, кроме него, никого не было. Погружённый в размышления о случившемся, он вдруг услышал скрип колёс.   В свете угасающего дня показалась элегантная повозка, украшенная золотом и самоцветами — не броско, но изысканно, как и подобало высокородному господину.   Чжао Гуанъи слегка напрягся. Он сразу узнал стиль. Это была повозка Аньдин-гуна — Ли Цунцзя.   Из неё вышла фигура в изумрудных одеждах. Человек стоял к нему спиной, и лица разглядеть не удавалось.   Когда он выходил, край одежды слегка съехал, и он интуитивно поднял руку, поправляя её.   Этот жест заставил Чжао Гуанъи застыть.   Говорили, что одним движением руки Ли Цунцзя мог очаровать весь мир. Теперь он убедился в этом сам. Даже самый хладнокровный наблюдатель не устоял бы перед этой грацией.   Это даже заставило слугу чайной лавки, сидевшего в задумчивости, раскрыть глаза от удивления. Разве это место подходит для таких гостей?   Но как только Чжао Гуанъи увидел, как Ли Цунцзя поправляет рукава, его сердце на миг замерло.   «Неужели... Он до сих пор носит этот деревянный браслет?» То, что Чжао Куанъинь подарил его Ли Цунцзя, ещё можно было понять. Но чтобы он носил его каждый день? Это вызвало у Чжао Гуанъи не только раздражение, но и глубокую обиду. Он не мог не задуматься: почему именно ему? При этом никто так не подходил под определение «красота, покорившая Поднебесную», как Ли Цунцзя. С того момента, когда Чжао Гуанъи увидел его выходящим из повозки, и до самого подъёма на гору, он видел лишь его спину.   Силуэт был тонким, почти бесплотным, движения — утончёнными, как дуновение ветра.   Пяопэн хотел пойти за ним, но Ли Цунцзя, конечно, отказал. Двое стражей, сопровождавших его, заметили, что темнота всё плотнее окутывает гору, и настояли на том, чтобы идти вместе. Иначе в этих глухих лесах могло случиться всё что угодно. Ли Цунцзя не нашёлся, что ответить, и согласился: как только они встретятся с назначенным человеком, стража отойдёт.   Фигура в изумрудном одеянии медленно двинулась вперёд, а стражи остались в тени деревьев, наблюдая издалека.   Гора Фэнхуан не была высокой — несколько десятков каменных ступеней, и вот ты уже на вершине. На самом верху находилась платформа Фэнхуан-тай — излюбленное место встреч учёных и поэтов.   Сейчас была весна, и склоны покрывали алые цветы миндаля, распустившиеся так ярко, что казались почти зловещими. Днём здесь порхали бабочки, и воздух наполнял их аромат. А сейчас, ночью, такое зрелище выглядело странным, почти трагичным. Возможно, кроме него самого, никто больше не решался подниматься сюда в такое время.   Ли Цунцзя чуть улыбнулся, поправляя одежды. Ему было прохладно, но ветер был приятным.   Каждый шаг отзывался едва уловимым движением на запястье — деревянный браслет мягко покачивался. Он не был тяжёлым, не был украшением. Это было скорее напоминание, чем драгоценность.   «Я обещал тебе. Даже зная правду, я должен сдержать слово. Я буду носить его до конца». Мысль, которую больше нельзя было произнести вслух, становилась внутри всё яснее. Неважно, что бы сегодня ни сказал Чжао Куанъинь, — Ли Цунцзя должен был сказать ему одну вещь: он знал всё с самого начала. Знал, что Ли Хунцзи хотел его смерти. Знал, что Чжао Куанъинь был отправлен не просто так. Той ночью он не случайно шёл один по тёмным улицам Цзиньлина. Он получил записку от старшего брата, где говорилось, что пора примириться. Что годы разлуки между наследным принцем и Аньдин-гуном затянулись слишком надолго. Если младший брат согласится прийти, он увидит, что старший ждёт его в указанном переулке, где будет стоять повозка принца. Но он пришёл — и вместо брата нашёл Чжао Куанъиня. И странный сосуд, лежащий во тьме. Единственное, чего он так и не понял, — кто были те тайные убийцы в чёрном. Может, его старший брат передумал? Как бы то ни было, Ли Цунцзя сразу понял: между ними всё кончено. «Посмотри на меня. Какой же я глупец. Знал, что проиграю, но всё равно рискнул. Поэтому, Чжао Куанъинь, не я тебе обязан жизнью. Это ты — мне. Потому что я мог не спасать тебя. Мог просто позвать стражу. Тогда бы ты умер той ночью. Но я не смог… потому что, пока мой собственный брат не решил меня убить, я не мог допустить, чтобы кто-то умер у меня на глазах». Именно такой упрямой, почти детской мыслью он руководствовался тогда. Хотел доказать, что есть ещё те, кто ценит человеческую жизнь, кто не позволит ей исчезнуть без причины. Тем более если она связана с ним. Вот почему он спас Чжао Куанъиня.   Даже зная заранее, что тот придёт за ним.   Он не думал, что в конце пути потеряет Хунсю.   Остались только вздохи. Был ли он прав? Ошибался ли? Разве теперь это важно?   Издалека Ли Цунцзя увидел факелы на платформе Фэнхуан-тай. Его волосы развевались на ветру. В глазах, освещённых пламенем, снова мерцала тень двухцветного зрачка.   Сквозь дрожащий свет огня Ли Цунцзя разглядел высокую фигуру мужчины с гордой осанкой — тот стоял, скрестив руки за спиной, и смотрел на город Цзиньлин. Его брови были остры, как клинки, а взгляд — властен. Казалось, одним движением глаз он мог объять весь мир. И этот величавый облик не был случайностью.   Ли Цунцзя уже хорошо видел его. Платформа Фэнхуан-тай был окружена кольцом факелов, что освещали лишь небольшое пространство вокруг. Но за её пределами царила непроглядная тьма. Лес плотно обступал возвышение, и теперь, в ночи, казался зловещим, почти враждебным.   Он — в свете.   Чжао Куанъинь — в самой глубине мрака.   Ли Цунцзя видел его.   Но Чжао Куанъинь не замечал его.   И вдруг из темноты кто-то рванул вперёд — человек с глазами, полными ненависти. В его руке сверкнуло нечто холодное и острое. Не успел Ли Цунцзя среагировать — боль пронзила тело.   Кровь.   — Ли Цунцзя, ты, лишивший Хунсю жизни… Думал, твой час не настанет?   *** 凤凰台上忆吹箫 夜半登台独倚阑， 残星数点泪偷弹。 相思一寸灰成雪， 不照人间离别难。 金铃暗逐东风老， 玉镯空随月色寒。 若使此身能再世， 宁为野鹤莫为鸾。 *** Воспоминание о флейте на террасе Феникса Полночь. На башне один у перил, По слёзной росе рассыпались звёздные искры. Любовь — это пепел, что тает в снегу, Не осветит разлуки людской горькой муки. Золотой колокольчик умолк в ветре мглы, Нефритовый браслет застыл в лунной хмари. Если б жизнь повторилась — молю небеса: Дай мне быть диким журавлём, не пленённым фениксом. Narinamc