Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Снова раздался тяжёлый звон колокола. Наступила ночь над Цзиньлином. В лесу царила полная темнота — ни единого лучика света. Лишь ощущение под ногами позволяло двигаться вперёд по каменным ступеням, ведущим вверх. И вдруг стало невыносимо холодно. Ли Цунцзя почувствовал, как холод ножа пронизывает кости насквозь. Или это был холод его собственного сердца? Иногда люди слишком легко думают о смерти. Когда их душит потеря или поглощает отчаяние, они мечтают просто всё бросить. Но когда из тела начинает вытекать живая, горячая кровь, вера и любовь, связывающие с этим миром, становятся ярче и сильнее. Именно тогда, уже на грани жизни и смерти, Ли Цунцзя осознал с глубокой грустью: «Хорошо быть живым… Пока я жив, я хотя бы могу видеть, как ты один своими руками меняешь судьбы мира…» А-Шуй внезапно выскочил перед ним и вонзил нож ему в живот. Ли Цунцзя инстинктивно схватил его за руку, и они оба покатились по земле. Тело его слегка задрожало.   «Я хотел сказать тебе столько всего… но ты больше никогда не услышишь меня… Чжао Куанъинь… Чжао Куанъинь…» Он даже не взглянул на того, кто его предал. Его взгляд пронзил А-Шуя и устремился к человеку на платформе Фэнхуан. Там, среди пламени факелов, стоял высокий мужчина с решительным лицом и величественной осанкой, руки его были сложены за спиной, словно он ничего не замечал вокруг. Воздух наполнился дымом и искрами. Длинные волосы развевались на ветру. В руке — меч, которым он завоевал империю. «Я так хотел узнать, что ты приготовил для меня…» «Прости меня…» Силы оставили Ли Цунцзя — он еле держался на ногах. Ещё несколько шагов по этой длинной лестнице — и, может быть, всё сложилось бы иначе. Но он не мог больше идти. Сознание начало угасать, и боль от раны почему-то исчезла. Вспомнились безумные ночи во особняке: шелковые занавеси, рвущиеся в порыве страсти, зубы, впивающиеся в плечо — чёткая, жгучая боль. Теперь же, медленно опрокидываясь назад, он чувствовал ту же самую невыносимую муку, будто его снова разрывали на части. Он смотрел, как тот человек стоит высоко на платформе Фэнхуан, не видя этой скрытой трагедии в лесу, охвачённом огнём, и даже не слыша её. «Чжао Куанъинь… Я действительно хочу сказать тебе одну вещь… Я буду жить хорошо…» «Но...» Стража бросилась вперёд, чтобы схватить А-Шуя, но всё произошло слишком быстро. В темноте невозможно было понять, в каком состоянии находится господин Аньдин-гун. Мужчина в чёрном, намокший от ночного дождя, оставался удивительно спокойным. Он широко раскинул руки, чуть заметно улыбнувшись — будто весенний ветер щекочет лицо. Лесной ветер пронёсся между ними, его изящная фигура, запрокинутая назад, казалось, потрясла весь мир. Кровь окрасила запястья; сотни отражений мелькали в воздухе, пугая вечерних птиц, возвращающихся в свои гнёзда. Его одежды цвета весенней воды развевалась на ветру. Ли Цунцзя видел, как он удаляется от него всё дальше и дальше. Бессилен. Он упал навзничь. Его глаза всё ещё отражали мерцающий огонь — последнее, что удерживало его сознание, пока окружающие не бросились к нему в беспокойстве и страхе. Он всегда был красив, и во всём мире не было ему равных. «Жаль… весь мир это видел — только ты один остался слеп».  Чжао Куанъинь ждал до самого заката. Над городом прозвучали последние удары вечернего колокола. По-прежнему никто не поднимался по узкой каменной лестнице к платформе Фэнхуан. Узкий путь из каменных ступеней тянулся из самой глубины леса — как будто вёл не просто к человеку, а к чему-то большему… или к концу чего-то вечного. После наступления темноты лес вдалеке казался таким, будто он может поглотить любой свет. Чжао Куанъинь поднял голову и посмотрел на небо. «Почему сегодня ночью ни звёзд, ни луны?» «Чжао Куанъинь… Я никогда не жалел ни о чём — ни о первой встрече у дерева, ни о той ночи во внутреннем дворике». Эти слова были последними, что прошептал Ли Цунцзя перед тем, как потерять сознание. Но человек на платформе Фэнхуан их уже не услышал. Можно ли это назвать судьбой? Его кровь пропитала весь город Цзиньлин, но Чжао Куанъинь так ничего и не узнал. А он всё стоял на вершине платформы Фэнхуан, ждал всю ночь — ждал целую вечность. «Ли Цунцзя… В самый последний момент… ты всё-таки пожалел?» «Не прийти на встречу — тоже своего рода объявление. Отныне ты — на юге, я — на севере. Каждый остаётся в своём краю. Никто больше не должен вспоминать прошлое». «Всё это — лишь мимолётная глупость». «Ты пожалел».  Сердце снова и снова повторяло эту фразу, но было неясно — имело ли смысл всё, что он сделал? Император южного царства сменил титул на «правителя», половину своих земель добровольно отдал. А теперь ещё и внезапная гибель наследного принца и Ци-вана стала новым ударом. Трон наследника опустел, и по порядку старшинства следующим должен быть назначен именно Ли Цунцзя. «Я подарил тебе весеннюю реку, но ты так и не осмелился прийти и увидеть меня вновь». Чжао Куанъинь увидел первые лучи рассвета. Факелы горели всю ночь и теперь догорали. Утро Цзиньлина было таким же обыденным, как всегда. «Ли Цунцзя… Ли Цунцзя…» При произнесении этого имени его брови невольно сдвигались, а сердце наполнялось болью. «Знаешь ли ты, что и я могу страдать?» Чжао Куанъинь закрыл глаза, не в силах подавить вспышку гнева. Он вспомнил хриплый шёпот того человека в своих объятиях — предельную слабость и беззащитность, которых раньше никогда не замечал. Вспомнил, как тот, дрожащими руками, внезапно схватил меч и ударил его в плечо: «Ты хочешь помнить меня? Пока эта рана не заживёт, ты обязан помнить обо мне». «Я помню тебя… А ты?» Чжао Куанъинь издал долгий крик, обращённый к небесам — полный разочарования и ярости. Вдруг он выхватил свой меч и ударил им по каменной платформе Фэнхуан. Раздался глухой металлический лязг. А тем временем внизу, у подножия горы, всю ночь просидел другой мужчина. Внезапно он усмехнулся. Чжао Гуанъи своими глазами увидел, как что-то пошло не так: человека в одеждах цвета весенней воды унесли в спешке, окружённого кровью. «Брат так и не появился за всю ночь. Значит, Ли Цунцзя, скорее всего, пострадал ещё до встречи», — подумал он. Раньше он питал некоторые сомнения, но теперь понял одну вещь: между старшим братом и Ли Цунцзя было нечто большее, чем просто интересы. И это не добрый знак для того, кто ещё надеется завоевать мир. Чжао Гуанъи не спешил. Спокойно сидя у подножия горы, он даже не думал подниматься наверх, чтобы проверить или ускорить события. Только когда с вершины донёсся яростный и болезненный крик старшего брата, он едва заметно скривился в холодной усмешке. «Ты изначально не принадлежишь этой южной империи. Ты не можешь понять его. Одного взгляда на человека в одеждах цвета весенней воды достаточно, чтобы восхищаться, но долгая привязанность — слишком тяжёлая ноша. Ни он её не выдержит, ни ты». Чжао Куанъинь ушёл, оставив после себя платформу Фэнхуан и один-единственный рубец от меча. «Небеса не исчезнут. И ты тоже принадлежишь мне». Спускаясь по каменным ступеням, по которой ранее шагал Ли Цунцзя, Чжао Куанъинь шёл вниз, полный разочарования и боли. В этот момент он ничего не замечал вокруг. Уверенно перешагнул через длинный, тёмный след крови, тянувшийся вдоль ступеней. Кровь давно высохла, блеска в ней уже не было. Он даже не задумывался об этом — просто прошёл мимо. Чжао Гуанъи издалека заметил, как по тропинке, ведущей к вершине горы, прошёл силуэт человека в коричневых одеждах. Мужчина с решительным выражением лица держал меч в руке, но не мог скрыть своего одиночества. Это был первый раз, когда Чжао Гуанъи видел старшего брата таким потерянным — впервые он ощутил, что даже Чжао Куанъинь способен на глубокую скорбь. Чжао Куанъинь поднял глаза и увидел Чжао Гуанъи. Только сейчас он вспомнил, что велел ему ждать здесь всю ночь. В его сердце мелькнуло чувство вины: за эту долгую ночь он пережил множество мыслей, но совсем забыл, что внизу кто-то всё это время ждал его. Чжао Куанъинь подошёл и положил руку на плечо брата. Слегка смущённым голосом произнёс: — Прости, брат… У меня были дела, которые нужно было решить. Чжао Гуанъи лишь коротко ответил: — Ничего страшного. За маленькой чайной лавкой находились две скромные хижины — таков был дом хозяина лавки. Когда рассвело, кто-то вышел навести порядок и внезапно заметил, что Чжао Гуанъи всё ещё сидит в углу — от удивления он замер. Чжао Куанъинь вдруг что-то вспомнил и спросил: — Ты действительно просидел здесь всё это время? — Да. Ты же сам приказал мне не подниматься на гору. Вот я и ждал. — А дорога на платформу Фэнхуан одна? — Чжао Куанъинь обернулся и спросил у владельца чайной. Тот кивнул: — Горка невелика. Всего один каменный путь наверх. Чжао Куанъинь сразу же обратился к брату: — А ты видел среди ночи, чтобы кто-нибудь в одеждах цвета весенней воды поднимался вверх? — Среди ночи… — Чжао Гуанъи задумался, потом покачал головой, недоумевающе глядя на брата. — Нет. Меч в его руках безвольно опустился на землю. Ворота особняка Аньдин-гуна были плотно закрыты. Внутри царило смятение. Ли Цунцзя только что вышел, как вдруг принесли весть: наследный принц Ли Хунцзи внезапно сошёл с ума и умер. Эхуан сразу потеряла всякий интерес к музыке и танцам. Изначально она планировала провести вечер с Нюйин в игре и веселье, но теперь просто отослала девушек из Лисяньюань и стала ждать возвращения Ли Цунцзя, чтобы сообщить ему новость. Она и представить не могла, что он вернётся так скоро — но окровавленный, почти без сознания. Пяопэн испугался до слёз, его голос срывался, слова путались — никто не мог понять, что именно случилось. Рана была глубокой, поэтому никто не решался трогать нож. Эхуан смотрела на любимые одежды цвета весенней воды, испорченные кровью, и понимала, что слёзы больше ничего не изменят. В этот момент Нюйин впервые по-настоящему восхитилась своей старшей сестрой. Как истинная феникс, Эхуан твёрдо приказала послать за лекарем, уверенно взяла руку раненого и, несмотря на страх, говорила спокойно: — Цунцзя… Цунцзя? — Я… Его красивые черты исказились болью — такой муки он ещё никогда не испытывал. Эхуан сжала его руку, помогая дышать: — Цунцзя… Не бойся, это просто кровь. Держись! Голос Ли Цунцзя стал еле слышен, но он всё же нашёл силы прошептать: — Не надо… обижать… А-Шуя… Он даже не знал настоящего имени убийцы, продолжая называть его так, как делали другие. — Хорошо, хорошо, мы пока его запрём. Не волнуйся, ничего страшного, — чувствуя, как ослабевает его хватка, Эхуан мягко добавила: — Цунцзя… Ты помнишь «Танец радужных одежд и перьевых шлейфов»? На ложе человек, потерявший много крови, всё же улыбнулся — едва заметно, как всегда: — Я… помню… Всегда помню… Но я… Он хотел извиниться перед ней, хотел сказать это, хотя уже не чувствовал боли, а лишь бесконечную усталость и неопределённость между жизнью и смертью. Эхуан вдруг приложила палец к его губам. Её взгляд был полон решимости: — Ли Цунцзя, во всём остальном я всегда тебя слушалась. Но если ты осмелишься оставить меня одну, то даже в загробном мире я буду стоять рядом с тобой в «Танце радужных одежд и перьевых шлейфов». «Запомни: как бы ни сложилась наша судьба, я остаюсь твоей женой. Живыми — под одним покрывалом, мёртвыми — в одной могиле. Даже наши души будут вместе». Эхуан собственными руками сняла с него верхние одежды. Нюйин, не в силах сдержать слёзы, вышла из покоев, прижимая платок к глазам. Она старалась не шуметь, чтобы не расстраивать остальных. Лючжу, принёсшая воду, чтобы смыть кровь, дрожала от страха и не смела поднять глаз, опасаясь, что её тревога усилит всеобщее смятение. Сама госпожа выглядела спокойной, но кончики её пальцев выдавали ледяное напряжение — Ли Цунцзя явственно чувствовал холод этой руки, которая касалась его тела, и это было не похоже на прежнее тепло. Лекарь поспешно остановил кровь, но вынимать нож пока не решался. Ли Цунцзя, лежащий на ложе, бледный как смерть, тихо вздохнул — казалось, он устал до предела. Лекарь поспешил успокоить всех: — Сейчас жизнь вне опасности. Но рана получена недавно, и нам нельзя торопиться. Ранение не затронуло внутренние органы, но если при извлечении ножа повредить вену… Лючжу перепугалась, забыв обо всём, и выкрикнула: — Что значит — «если»? Если что-то случится, зачем тогда звать тебя? Дурёха! — Лючжу! — резко одёрнула её Эхуан. В покоях все видели, как она, словно цветущий пион, гордо выпрямилась. Голос же оставался мягким, почти ласковым — будто снова шутила со своим мужем: — Цунцзя? Ли Цунцзя чувствовал себя до крайности усталым. Хотелось просто закрыть глаза и отдохнуть. Но, услышав её голос, его взгляд — с тем необычным, двухцветным оттенком зрачков — снова чуть просветлел. — Цунцзя, давай сыграем ещё раз? Обычно ты всегда выигрываешь в наши игры. На этот раз я буду решать, а ты просто поверь мне, — Эхуан аккуратно поправила покрывало на нём. Заметив пот на его лбу, она взяла платок и осторожно начала вытирать ему лицо. — Не говори ничего. Поверь мне. И если Небеса действительно против нас, то я пойду за тобой. Он источал запах красного дерева всё сильнее и сильнее. Странный запах — раньше она знала, что он любил благоухать одеждой, но теперь казалось, что аромат исходит из самой его плоти и крови, успокаивая и утешая её. Он поднял руку — пальцы были белыми, без кровинки — и медленно провёл по её лицу, будто чертя обещание в воздухе. Хотел сказать что-то, но передумал. — Я верю тебе. Всё это время я знал, что в этом кошмаре я виноват. Неважно, помнишь ты или нет — назад пути нет. Но я ведь тоже сказал однажды: истинный муж находится рядом, лишь на расстоянии одного шага.  Человек, готовый уйти прочь, кивнул и закрыл глаза. Эхуан улыбнулась с облегчением: — Ничего страшного. На этот раз я обязательно выиграю. А господин Аньдин-гун должен помнить — ставкой будет то, что три дня подряд ты будешь подметать наше ложе для меня. Увидев его слабую улыбку, она усилием воли подавила страх и тревогу. Повернувшись к лекарю, произнесла спокойно: — Вынимайте нож. Лекарь несколько раз осмотрел рану, затем осторожно помог Аньдин-гуну сесть. Эхуан подошла и уселась рядом на ложе, чтобы он мог опереться на неё. Она заметила, что он был одет лишь в простые белые нижние одежды, и, опасаясь, что ему станет холодно после потери крови, аккуратно укрыла его одеялом. Рана на животе была явственно видна, и, стараясь не думать о худшем, она отвела взгляд и крепко прижала его к себе. — Простите, господин, — лекарь, убедившись, что Ли Цунцзя ведёт себя спокойно, пусть и более слабо, чем обычно, поклонился и приготовился начать процедуру. Эхуан глубоко вдохнула: — Начинайте. Резкая боль от извлечения лезвия заставила Ли Цунцзя плотно зажмуриться, но он почти не чувствовал боли в животе. Гораздо сильнее его терзал след от зубов на плече — так, что казалось, кожа горит. Он судорожно ухватился за ложе; деревянный браслет на запястье напоминал ему о реальности. «Нельзя умирать так легко». «Ещё слишком много дел, слишком много людей, которых нужно защитить. Как можно сдаваться теперь?» Кровь хлынула фонтаном, окропив лицо. Кровавый вкус был сладковатым и резким. Перед глазами мелькал один человек — тот, кто держал в руках срезанный цветок, а в глазах — боль и удивление. Он знал, что не должен думать о нём сейчас. Но не мог остановить мысли. Если человек не может даже контролировать собственные чувства, как тогда он может чем-то  управлять? «Как сильно хочется увидеть тебя ещё раз». Последнее, что он услышал, — крик ужаса Пяопэна и Лючжу, когда они увидели кровь. В ушах у него звенело, но сил ответить уже не было. Он так устал… Устал не только от боли — ведь не каждому дано быть свободным, не каждый может жить легко и беспечно. Ли Цунцзя заплатил ту же цену, что и другие, чтобы стать тем, кем стал — облачённым в ночную росу, окрашенную цветом весенней воды. Он слишком много подавлял в себе, слишком многое не хотел понимать, пока предельно не истощил свои силы — до того, что даже дыхание стало обузой. Последняя нить в его голове натянулась до предела. Вот-вот должна была порваться. Так близко к концу… Может, стоит просто отпустить? Голоса Ли Хунцзи, Чжао Куанъиня и Эхуан переплетались, не давая ответа. После всего суетного великолепия одного дня, наполненного благоуханием улиц и шумом города, осталась лишь одна фраза — мягко опустившаяся на ухо, как лёгкое дуновение ветра: «Если Небеса не предадут тебя, однажды ты увидишь, как падает снег на тысячу ли». Одинокий зеленоватый дух внезапно оказался в чьей-то ладони — его крутили и вертели, но разгадка оставалась недостижимой. После долгого молчания он снова обрёл покой. — Цунцзя? Цунцзя? Эхуан увидела, как хлынула кровь, и, не выдержав испуга, закричала, зовя его. Но он уже снова закрыл глаза, погрузившись во мрак. Её сердце сжал страх, и она почувствовала, как холод пробирает до костей. — Как ты мог быть так жесток — позволить мне проиграть? — С господином Аньдин-гуном всё в порядке. Кровь — обычное дело, — сказал лекарь, быстро приступая к остановке кровотечения и стараясь успокоить окружающих. — По моему мнению, повреждений важных меридианов нет. Только тогда Эхуан немного успокоилась. В её руках ладонь Ли Цунцзя была мокрой от пота. На мгновение весь особняк погрузился в тишину. Пламя свечей колыхалось, словно плакало красными слезами. Эхуан провела бессонную ночь, напряжённо держась до последнего. Теперь, когда стало ясно, что Ли Цунцзя потерял сознание лишь из-за большой потери крови, а жизни его ничего не угрожает, её тело вдруг расслабилось и подкосилось. Лючжу подбежала, чтобы поддержать её, но Эхуан не хотела выпускать руку мужа. В конце концов, она потеряла сознание. Повсюду — опасность и страх. И именно в этот момент Чжао Куанъинь одиноко стоял на платформе Фэнхуан, чувствуя безысходную тоску. Под одним и тем же небом — ни звёзд, ни луны. *** Песнь о весенней воде Цвет платья твоего — как речка в марте,   Тиха, но несёт боль в каждом взгляде.   В луну мы играли в вейци на террасе,   Теперь лишь кровавый след на полу. Где ты? Где те ночи без слов,   Когда дыхание было теплей свечи?   Снег падает — но только мне,   И сердце моё — как разбитое зеркало. Платформа Фэнхуан — вдали, в дыму,   Один я стою, как тень без лица.   Что взять у небес — что отнять у снов?   Я жду тебя там, где конец началу. Душа моя — как цветок без корня,   Погружена в ночь, не знающую дня.   Если ты уйдёшь — и я уйду вслед,   Под одним небом, под вечной печалью. *** 春水吟 (Chūnshuǐ yín) 你的衣色如三月溪水，   静默却藏千言万语。   曾共君弈棋廊下，   今唯血痕染尘泥。 你何往？那不语之夜，   呼吸胜烛暖心头。   雪落无声只我见，   心似残镜碎难收。 凤台远望烟云里，   独倚无面之影。   天何所予？梦何所夺？   生死之间待归程。 魂若浮花失根蒂，   沉入长夜不知晨。   君若行，吾亦随去，   同此苍茫旧天心。