Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

«Река Чу прорезает горы,   Вода бежит на восток, здесь поворачивает.   Бесконечны падающие листья,   Вечный поток Великой реки катится вдаль».  Старинные стихи действительно полны величественности. Двое людей, стоя у кромки необъятной реки, молчали. — Брат, ты уверен, что переправимся? — спросил Чжао Гуанъи, глядя на бескрайние воды. Он знал, что сердце старшего брата всё ещё остаётся на платформе Фэнхуан — эта дорога давалась ему тяжело. За последние дни они добрались до берега Янцзы, но сердце Чжао Куанъиня так и не смогло покинуть ту высокую платформу. Чжао Гуанъи знал: за эти дни старший брат много пил и почти не говорил. Не было ни ярости, ни сильных слов — именно это и тревожило. Чем больше человек молчит, тем глубже его мука. — Переправляемся, — коротко ответил Чжао Куанъинь. На шаткой лодке он всё так же держал меч, будто готовый сразиться с целым миром. С каждым чжаном, уносящим их от южного берега, Чжао Куанъинь мысленно прощался со словами, которые уже никогда не сможет произнести вслух. «Ты ведь знаешь, правда? В тот день, когда мы встретились, ты не должен был меня спасать. Если бы я умер тогда, во время той погони, возможно, всё сложилось бы иначе». «Те убийцы в чёрном не были посланы наследным принцем. На самом деле я сам направлялся в тот переулок из дворца принца, но по пути столкнулся с людьми Хань Сицзая, которые помешали мне. Хотя я тогда и не понял, что связывает Хань Сицзая с наследным принцем, ты всегда думал, что я был обречён потому, что убил Ци-вана. А если бы ты знал, что я собирался убить тебя — спас бы тогда?» Сам себе он чуть горько усмехнулся: «Нет, ты бы не стал другим. Таков ты, Ли Цунцзя». «Может быть, знай ты правду, всё равно бы спас меня. Потому что ты не тот человек, который может смотреть, как кто-то умирает у него на глазах. Но вот на платформу Фэнхуан ты всё-таки не пришёл». «Ну что ж… Чжао Куанъинь тоже не тот, кто легко отступает. Раз так — ты сам загнал меня в этот угол, Ли Цунцзя». «Ещё раз рискну жизнью — и ты, и весь мир, будут мои». Ветер с реки ударил в лицо, волосы развевались, словно знамёна. Кто ещё мог смело бросить вызов Небесам, взять в свои руки судьбы мира, кроме этого человека? Он уходил на север, оставляя за собой весеннюю воду — как сон южного края. В императорском дворце Цзиньлина царило молчание. Причины смерти наследного принца Ли Хунцзи остались загадочными. Император знал об этом, но не спешил объявлять о расследовании. За болью он понимал одну вещь: вероятно, смерть Ци-вана была делом рук наследного принца. Его характер лучше всех знал только он сам. Говорят, что Ли Хунцзи сошёл с ума, но, возможно, он просто сделал нечто такое, что скрыть не смог, или же его одолела какая-то чёрная магия. Если дальше копать — что ещё можно найти? Хотя теперь он уже называл себя правителем, но по-прежнему носил императорские одежды, да и многие приближённые не могли привыкнуть к новому титулу. Как только двигался дракон на одежде, в зале тут же раздавались вздохи: молодая жизнь оборвана, как жаль… Многие скорбно качали головами. Чиновники втайне шептались: «два претендента на престол один за другим отправились к предкам — то ли воля Небес, то ли знамение, сокрытое в облике. Шестой принц, Ли Цунцзя, с младенчества носил черты истинного Сына Неба. Теперь, видимо, пустующий трон наследника достанется ему. Осталось лишь огласить императорский указ…». «Как Император собирается сообщить об этом?» — даже сейчас все продолжали называть его императором. Ведь это всё ещё его земли, и хотя теперь он именовался гуном, внутри никто не принимал эту перемену. Хань Сицзай жалел, что не сумел вовремя остановить Чжао Куанъиня. Кто бы мог подумать, что тому хватит ума скрыться в особняке Аньдин-гуна? Теперь, когда наследный принц мёртв, ничего уже не изменить — осталось лишь горевать. Он считал Ли Хунцзи своим сыном и теперь, как старик, провожающий ребёнка, не мог не вздыхать. Возможно, среди всего двора он был единственным, кто искренне оплакивал смерть наследного принца. — Ну хватит, хватит, — император махнул рукой и встал. Сегодня утренний совет окончен. О похоронах наследного принца решат позже. Сам он тоже был подавлен. «Даже самые богато украшенные залы Цзиньлинского дворца не смогли удержать родную кровь. В борьбе за власть ты потерял сына…». Ли Цзинь оперся о белые мраморные перила. В пруду внизу расцвели водяные лилии. Вдалеке он заметил служанок, прячущихся в уголке сада, чтобы подбрасывать кусочки хлеба карпам и тихо смеяться. Но сегодня ему было не до развлечений. Какой смысл во всей этой роскоши? Собственные дети сражаются друг с другом, не щадя ни крови, ни родства. Он даже не знал, стоит ли устраивать пышные похороны для Ли Хунцзи. Ведь именно его слова, сказанные в гневе — что он собирается вернуть Ци-вана ко двору — вызвали такую жестокую реакцию. Его сын действительно не остановился перед тем, чтобы убрать с пути собственного дядю. Теперь, когда один сын мёртв, другой, Ли Цунцзя, оказался на острие всех интриг. Одного неверного шага будет достаточно, чтобы и его жизнь была разрушена. Император обернулся к своему слуге: — В последнее время видели Аньдин-гуна? — Нет. Из его особняка сообщили, что он нездоров и пока не может явиться ко двору. Ли Цзинь глубоко вздохнул:   —После всего этого ведь это всё равно его кровь.  Подумав, он понял: среди всех своих сыновей больше всего ему по сердцу был именно Цунцзя. С детства он отличался умом, но не выставлял его напоказ; чуткостью, но без излишней мягкости. Ещё мальчишкой он обладал особым достоинством, которое предвещало величие. Да и внешность его, словно сама судьба указала на него как на истинного императора. Все придворные говорили об этом. Теперь, когда народ и двор в смятении, только он сможет удержать равновесие между противоборствующими силами. Лишь человек с добрым сердцем способен положить конец бесконечным распрям. Тот, кто станет опорой гор и рек, должен быть способен вместить весь мир в своё сердце. Ли Цзинь горько усмехнулся. На самом деле он давно это понял. Годы назад, когда он так долго искал подходящего наследника, никто не мог сравниться с этим ребёнком. Он поднял голову — в его взгляде светилась прежняя молодость. Император призвал советников, обсудил последние дела, связанные с похоронами наследного принца, после чего направился внутрь. Вдали снова раздался смех служанок: — Эй, как тебе мой сегодняшний макияж бровей? — Иди сюда, я хочу посмотреть… *** Примечание переводчика.  Я не совсем понял, что это, но раз это есть в авторском тексте — пусть будет. *** Несмотря ни на что, всё осталось по-прежнему. Пришла новая глава, ушла старая — день проходит, как обычно. Кто-то появился, кто-то исчез. Жизнь продолжается. В день поминовения Ли Хунцзи по всему городу запретили веселье, музыку и пиршества на три дня. В особняке Аньдин-гуна царила тишина. Только дверь в молитвенном зале была чуть приоткрыта, изнутри доносился запах благовоний и тихое пение молитв. Лючжу держала поднос с простой растительной едой и ждала у дверей. Она хотела зайти, но не решалась — её госпожа уже целый день не брала ни крошки в рот. Господин Аньдин-гун всё ещё не приходил в сознание после потери большого количества крови. Хотя лекари заверяли, что ничего серьёзного нет и нужно просто отдыхать, прошло уже два дня, а он оставался в беспамятстве. Это сильно тревожило госпожу. Тем временем в городе усилились волнения. Смерть наследного принца Ли Хунцзи, внезапная и странная, вызвала страх и сплетни, а господин Аньдин-гун, который должен был стать символом стабильности, объявил себя больным. За пределами особняка люди шептались, но и внутри царило такое же смятение. В этот момент вся ответственность легла на плечи Эхуан. До сих пор все говорили, как любят друг друга супруги Аньдин, и как безупречна госпожа — истинная придворная барышня, воспитанная в лучших традициях. Только Лючжу, которая знала её с самого детства, понимала: Эхуан — женщина с сильной волей. Чем страшнее становилось, тем строже она держала лицо. Чем ближе крах, тем выше поднимала голову. Особенно сейчас, когда весь дом потерял ориентиры, ей приходилось держаться особенно твёрдо. Неважно, какие раны скрывались внутри — она должна была сохранить ему жизнь и защитить его покой. Единственное, что она могла сделать, — просить помощи у Будды. После того как она потеряла сознание, её быстро привели в чувство — слишком многое зависело от неё. Она сразу же вернулась к его постели и оставалась там. Она сидела, держа его холодную руку, смотрела на бледное лицо и чувствовала, как разрывается сердце:   «Зачем ты так, Цунцзя? Ты всегда берёшь всё на себя, но никогда не думаешь о себе». Самый тяжёлый урок — видеть, как любимый человек страдает, будучи не в силах помочь. Он даже не хотел ради неё сохранить здоровье. Эхуан устала до предела, но не позволяла себе слабости. Сейчас в особняке Аньдин-гуна кто-то должен был взять на себя роль опоры, чтобы не допустить беспорядка. Такова была её обязанность — и она знала это. Только сейчас она впервые видела его таким — безмятежно спящим. Раньше она думала, что он почти не спит. Люди такого типа часто изводят себя мыслями, их душа слишком занята, чтобы расслабиться. Они мало спят, легко просыпаются. Но сейчас он лежал совершенно тихо, словно ребёнок. Женщина в розовом платье бросила взгляд в сторону — и вдруг заметила что-то необычное. Его нижнее одеяние было намеренно застегнуто свободнее, чтобы не задевать рану. Сейчас же одеяло слегка сползло, открывая часть его тела. Эхуан сидела у изголовья — как раз в том месте, где можно было рассмотреть его плечо. Там темнело пятно глубокого красного цвета. Что это? Эхуан колебалась: подойти или нет. — Цунцзя… Ты меня слышишь? — прошептала она. Её сомнения росли, и даже сама себе она начала казаться глупой. Но не могла просто игнорировать это. Что с ним произошло? Ли Цунцзя всё так же лежал без сознания. Эхуан осторожно наклонилась к нему. Её нос наполнился запахом сандала — таким знакомым и привычным. Руки дрожали, ногти нервно скользили по воздуху, пока она медленно приподняла край одежды у его плеча. Под тканью скрывался след — бледная кожа, тонкие кости… и внезапно — круговой рубец, явственно выделяющийся кровавый след от зубов. Она мгновенно отдернула руку, закрыла рот ладонью и отступила назад, рухнув на деревянный стул у противоположной стены. Несколько лет они были мужем и женой. Даже самые интимные вещи ей были понятны. Но сейчас внутри поднималась горечь, которую невозможно было выплакать. Кого теперь обвинять? Кого винить? Неужели она слишком долго считала, что он всегда будет рядом — потому что она выбрала его? Все эти годы люди завидовали им. Она шла рядом с ним, держала его руку, смотрела в те глаза, которые будто бы видели только её. И вот — тень, которая раньше казалась такой чистой и светлой, ускользает. Всё было хорошо, пока «этот человек» не появился. Эхуан улыбнулась — глаза наполнились влагой, но слёзы так и не пролились. Сегодня ей нужно было признать, что она проиграла… мужчине? За дверью послышались шаги. Лючжу увидела, как госпожа, ещё минуту назад в здравом уме, внезапно вышла с лицом, полным тревоги и отрешённости. — Госпожа? Господин Аньдин-гун очнулся? — Нет. Он всё ещё без сознания. Оставайся здесь. Если он проснётся — найдите меня в молитвенном зале. Я пойду туда. Розовое платье развевалось в спешке, походка была неуверенной. Уже почти выходя, она вдруг вспомнила: — Начиная с сегодняшнего дня я буду соблюдать пост. Распорядись об этом. — Да… Лючжу недоумённо смотрела вслед. Что случилось? Она даже не успела заметить, что госпожа забыла закрыть дверь. Пяопэн заглянул внутрь, проверить, как себя чувствует господин Аньдин-гун, после чего аккуратно прикрыл дверь и остался ждать в коридоре. «Если встречу живых существ,   Научу их пути Будды.   Тех, кто лишён разума,   Смута и заблуждения охватят. Я знаю: эти создания   Не накопили добрых дел.   Страсть и желание владеют ими,   Из-за любви и глупости рождается скорбь.   Из-за плотских желаний   Они падают в три мрачных мира,   Бесконечно перерождаются,   Страдая в шести путях Сансары». Женщина в розовом платье опустилась перед буддийским алтарём, надеясь найти покой. Но впервые в жизни она чувствовала, что теряет контроль над собой. Ей нужна была тишина, поэтому она просидела там целый день. Пламя свечей немного успокаивало, но она знала: стоит ей выйти за порог — и снова начнётся этот ад. Лючжу несколько раз напоминала ей, что пора поесть. Но Эхуан не чувствовала голода. Каково быть одинокой с мыслями, которые нельзя доверить никому? Только она должна была вынести это. И ни в коем случае не давать поводов для новых волнений в эти непростые времена. Увидев, что госпожа совсем истощается, Лючжу попросила помощи у Пяопэна. Вместе они вошли внутрь и, с большим трудом убедив Эхуан, помогли ей подняться. После долгого сидения на полу её ноги затекли, и когда она впервые увидела солнечный свет, тот показался ей почти непривычным. Она взглянула на простую, скудную еду из овощей и тихо вздохнула. Про себя она снова и снова молилась: «Если он очнётся… если переживёт эту ночь — пусть будет, как будет…» Она словно смирилась со своей судьбой. Эхуан немного поела и медленно вернулась в покои. В покоях давно догорели благовония, оставив после себя лишь холодный пепел. Не стало хватать тепла и веселья, что раньше наполняли пространство. За ширмой, на полу, до сих пор оставалось пятно крови — она даже не заметила его вчера. Следовало бы приказать Лючжу всё заменить… но почему-то всё это вылетело у неё из головы. *** А в это время, далеко на реке Янцзы, одна лодка уходила вдаль. Мужчина в коричневых одеждах смотрел вперёд, его взгляд был острым, полным тревоги. Он пронзал тысячи ли весенней земли, где цветы распускались так же беззаботно, как будто кто-то ждал его за горизонтом. «И империю, и тебя — я хочу всё». *** Осторожно, почти нежно, Эхуан потянула балдахин у ложа. Рука её опустилась, но внезапно она вздрогнула — холодная, истончённая до костей рука мягко, но настойчиво схватила её за запястье. Ли Цунцзя очнулся. Увидев её, он попытался что-то сказать, но голос предательски сорвался — слишком долго он молчал. Эхуан смотрела на его бледное лицо, на едва уловимую улыбку, которую он всё ещё удерживал, и вдруг расплакалась. Слёзы катились ручьями, не желая останавливаться. Три дня она сдерживала себя, три дня внутри всё сжималось, пока не лопнуло — точно плотина, разрушенная наводнением. Её рыдания были почти безумными. Она бросилась к нему, слова путались: — Ли Цунцзя, ты настоящий сумасшедший! — после всех этих дней тревоги и страха, когда напряжение наконец спало, она снова и снова била его по плечам: — Ты хотел меня убить? Тогда зачем проснулся? После стольких потерь ты мог бы и не возвращаться… Внезапно она вспомнила о его ране и резко остановилась. То, что хотела сказать дальше, так и не вымолвила. Голос сдал, силы кончились, и она обмякла, упав у его ложа, продолжая рыдать. Её слёзы впитывались в одеяло — вся её любовь и страх, собранные в одно мгновение. Ли Цунцзя видел это, понимал каждую каплю её боли. Как он мог не знать, сколько она пережила? Он сжал её руку. Чуть дрожащими губами что-то хрипло шептал ей. Эхуан, не раздумывая, взяла платок, вытерла глаза и пошла налить ему чаю, чтобы смочить пересохшее горло. Только теперь, окончательно придя в сознание, он почувствовал боль в животе — резкую, ослепляющую. Попытался сесть, но громко вздохнул. Эхуан снова заплакала: — Не спеши, подожди. Давай медленно. Он сделал глоток чая, немного успокоился и наконец смог произнести: — Сколько я спал? — Три дня. Ли Цунцзя не ответил. Он смотрел на её растрёпанное лицо, на испорченный макияж — никогда прежде дочь главного министра Чжоу не выглядела так жалко. А всё потому, что он снова и снова заставлял её плакать. Сердце его сжалось от вины. Он протянул руку и аккуратно провёл пальцем по её щеке, стирая слёзы. Она должна быть гордой, как феникс, смеяться над миром, как цветущий пион. А сейчас, всего за несколько дней, стала такой хрупкой, исхудавшей. — Не плачь. Со мной всё хорошо. — Хорошо? — голос её дрогнул. — Хорошо?! Ты вечером один ушёл, мы тут ждали тебя как дураки, потом принесли тебя обратно с ножом в теле и кровью повсюду… Как я могу считать, что всё в порядке?! Как ты мог быть таким жестоким ко мне?! Слёзы снова потекли, безудержные, рвущиеся наружу. Она задыхалась, всхлипывала, платок уже ничего не мог скрыть. Сама она знала, что ведёт себя слишком эмоционально, но перед мужем, с которым прожила годы, не стала притворяться — просто отвернулась, чтобы он не видел её лица. Ли Цунцзя смотрел на её заплаканное лицо, на размазанный макияж и тихо вздохнул. Несмотря на боль во всём теле, он раскрыл объятия: — Прости меня, Эхуан. Прости, что причинил тебе столько тревог. Всё это позади. Со мной всё хорошо. Розовое платье колыхнулось, когда она обернулась. Перед ней лежал человек, измождённый, с побледневшими губами, но с тем же спокойствием в глазах. В этот момент она поняла: он действительно жив. И хотя на лице ещё текли слёзы, она впервые за эти дни улыбнулась. Медленно, осторожно, как будто боясь спугнуть счастье, она прижалась к его груди. Очень тихий и ровный стук сердца. И всё так же знакомый запах сандалового дерева окружал Ли Цунцзя. Эхуан медленно закрыла глаза: — Главное — ты жив… Спасибо Будде, с тобой всё хорошо. Больше мне ничего не нужно — лишь бы ты был цел и невредим. Голова её покоилась на его плече, но внезапно она наткнулась на что-то горячее — рану, о которой он до сих пор молчал. Тело Ли Цунцзя едва заметно вздрогнуло. — Что случилось? Болит? Я задела рану? — Нет… нет, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла напряжённой. — Со мной всё в порядке. — Дай я осмотрю рану. Внезапно он вспомнил — а остались ли ещё следы того дня? Внутри него шевельнулся страх. Он инстинктивно отстранился: — Ничего страшного, правда. Не больно. — А ты помнишь, как вынули нож? Это чуть не убило меня от страха! Не может быть всё так просто — давай посмотрю, не разошлась ли снова рана? Она не видела причины отказывать. Во времена близости между мужем и женой такие вещи не имели значения. Забыв обо всём, она протянула руку, чтобы приподнять край его нижней одежды. Ли Цунцзя хотел отодвинуться, но сил не было — после долгого беспамятства тело стало почти беспомощным. «Не больно» — лишь слова, чтобы успокоить её. Он безвольно опустился на ложе. Она аккуратно приподняла нижние одежды. На бледной коже остались тёмные пятна — почти исчезли, но на фоне бледности всё равно бросались в глаза. Эхуан вдруг резко зажала рот рукой. В ту ночь, когда вокруг царила паника, кровь была повсюду — тогда ей и в голову не пришло смотреть внимательнее. Но сейчас, увидев всё своими глазами, она замерла. Его тело…   Что именно она увидела — она даже не могла произнести вслух. — Я… я схожу за лекарем… Ты… полежи, не вставай… Покачиваясь, она поднялась, чуть не споткнувшись о стол. Неуклюже выбежала из покоев, забыв про платок, который выпал из её пальцев. *** Молча перед весенней водой Молчу, не смею поднять взгляда —   Ты жив… но боль не ушла.   В крови мои слёзы,   И сердце — как разбитый лотос. Ты спал три дня — я ждала,   Как будто ночь не кончается.   А ныне ты открыл глаза —   Но что скрываешь в молчании? Плачет свеча у изголовья,   Огонь её — тень твоего лица.   Я рядом — но так далеко,   Как будто между нами снова нож. Не говори: «со мной всё хорошо».   Я знаю — ты лжёшь мне.   Ты ранен не только телом,   Но и тем, кого не вернёшь. Если бы могла я взять всю боль,   Я бы взяла без страха.   Но даже любовь моя   Не исцелит тебя… *** 無言對春水  我不敢抬頭凝望，   你活著……但傷痛未央。   淚痕滲入紅妝血色，   心如殘瓣零落香。 你沉睡三日我守望，   夜夜長夜無盡涼。   今朝醒轉雙眸啟，   默語藏鋒暗斷腸。 燭火搖窗如影晃，   映出舊顏薄情霜。   人近怎覺天涯遠？   刃隔前塵夢一場。 莫道無恙輕聲講，   我知謊話掩蒼桑。   傷非止血方能癒，   情深反作寸柔傷。 若可替君承痛楚，   願將此命換愁殤。   奈何愛意雖真切，   難醫宿世染風霜。💔 Narinamc