Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Как можно не верить, что в этом мире всё предопределено? Если женщина и мужчина вместе — это благо… то как быть двум мужчинам? Ли Цунцзя чувствовал лишь одну истину: он был грешен. Тело его горело от боли, но сердце болело ещё сильнее. Некоторые вещи невозможно объяснить словами. Он не считал, что случилось в тот день, было ошибкой. Но его положение требовало, чтобы этот случай стал непреодолимой преградой между ним и Эхуан. Даже Аньдин-гун мог оказаться беспомощным. Спрятавшись под одеялом, будто отрезанный от мира, Ли Цунцзя плотно завернулся в ткань. В покоях не было никого. Он молчал, погружённый во мрак, не зная, что делать. Только на миг позволил себе слабость — ведь он оставался тем, кем видели многие: Аньдин-гуном, человеком, обязанным держать лицо.  Его необычные двухцветные зрачками пристально разглядывали следы на своём теле.  Всё больше возникало желание просто спрятаться в угол, где никто не найдёт.   «Я не жалею о своих поступках… Тогда почему я всё ещё здесь, терзаюсь сам с собой? Что мне даёт эта скорбь?» Он усмехнулся — грустно, почти безнадёжно. Пока Эхуан не пришла с лекарем, она не решалась даже взглянуть на него. Она стояла рядом, внешне спокойная, но её пальцы судорожно сжимали край платка. Когда перевязка была закончена, все вышли, оставив их одних. Ли Цунцзя снова принял своё обычное выражение — холодное, бесстрастное. Он сидел, опираясь на ложе, не зная, что сказать. Эхуан внезапно вспомнила: — Есть ещё кое-что, что я не успела рассказать тебе. За эти три дня, пока ты был без сознания, весь город изменился. Это касается наследного… Глаза Ли Цунцзя мелькнули тревогой: — Что с братом Хунцзи? — Он... умер. Человек на ложе попытался сесть, но боль от раны пронзила его так, что он закашлялся, согнувшись над подушкой, бледнея с каждым мгновением. — Не может быть! Эхуан знала, что он не поверит. Она глубоко вздохнула и подошла ближе: — Это правда. Отныне в городе царит траур — никаких пиров и песен. Он действительно мёртв. Его профиль побледнел, взгляд застыл на паре супружеских голубей, вышитых золотыми нитями на подушке — символ любви, недостижимой для него. Он долго молчал, прежде чем заговорить. Голос его был хриплым, еле слышным: — Как он умер? — Сообщение пришло утром следующего дня после того, как ты потерял сознание. Говорят, в ту ночь он сошёл с ума и умер в помешательстве. Больше ничего не известно. — В ту же ночь… — Ли Цунцзя повторял про себя. Мысли путались, страх усиливался. — Так быстро? — Мы узнали об этом именно в тот день. Сложные узоры на ткани всегда имели начало. Если разобрать каждую нить, можно найти конец, ведущий к источнику. Ли Цунцзя старался проследить эту связь, но не мог понять: почему новости о смерти наследного принца не были скрыты ни дворцом, ни императором? Его мысли были заняты другим: Лу Хунцзи умер вскоре после того, как он, Ли Цунцзя, был ранен на платформе Фэнхуан. — Почему? Ли Цунцзя закрыл глаза, пытаясь вспомнить: где же он слышал подобное описание смерти? Внезапно его охватила дрожь. Он произнёс почти шёпотом:   — Пурпурная чаша из красного дерева? Оказывается, не всегда хорошо находить конец. Безвредное вино «Цинхуань», выпитое из деревянной чаши, могло стать ядом, превратив человека в безумца, потерянного в собственном разуме. Он не понимал в медицинских терминах, но помнил слова лекаря — теперь они звучали как предзнаменование. «Но кто вообще станет пить «Цинхуань» из деревянной чаши? Кто бы мог подумать, что брат Хунцзи воспользуется именно чашей из красного дерева? Да к тому же всё это было слишком явным намёком на заговор». «Кто ещё знал об этом яде?» Его пальцы судорожно сжали покрывало на ложе. В голове мелькнула мысль — и он понял: всё было подстроено заранее. Эхуан подошла, обеспокоенно посмотрела на него:   — Отдохни… ты весь дрожишь, — тихо сказала она.   — Я в порядке, — ответил он, не оборачиваясь. Но она видела, как он уткнулся глубже в подушку.   — Ли Цунцзя… ты меня пугаешь. «Кто ещё? Кто осмелится причинить вред наследному принцу?» «Чжао Куанъинь…» Это имя впервые прозвучало чуждо, будто больше не принадлежало человеку, которого он знал.   «Из-за того, что я не пришёл на платформу Фэнхуан? Или просто твоя жажда власти?»  «Чжао Куанъинь… ты убил его? Это и есть твой способ забрать Гуанъи? Ты использовал моего старшего брата как плату за своё? Что это за цена? «С самого начала, и до конца — снова я один проигрываю. Ничего не остаётся. Напрасно… напрасно...» Гнев и боль одновременно нахлынули на него. Сердце болело так, что он закашлялся, и уже через мгновение его губы окрасились алым. Эхуан не успела даже поднести ему чай — она увидела, как внезапно он согнулся, точно кто-то вырвал у него последнюю нить силы. — От тебя пахнет горем, — произнесла она, но голос её дрогнул.   — Не надо… — прошептал он. Тогда она не выдержала:   — Это правда, что ты чуть не умер. Это правда, что ты сейчас в таком состоянии. Это правда, что после смерти наследного принца весь город перевернулся. Но ты всё равно продолжаешь молчать. Как ты можешь быть таким… таким!.. Он молчал, согнувшись над подушкой, не в силах ответить. Эхуан взяла его за плечи, чтобы поднять, но сразу почувствовала, какой холодный стал его лоб. Она увидела кровь на его губах — и сердце её сжалось. Почему она всё ещё сердилась? Почему не могла просто обнять его? Тревога перешла в страх. Слёзы сами собой потекли по щекам. — Лежи, не двигайся. Это моя вина. Я знаю, что ты не хочешь говорить. Только не злись. Сейчас я прикажу принести лекарство. Он уже не мог ответить. Только слабо дышал, а Эхуан выбежала из покоев. За дверью стояла Лючжу, услышавшая шум. Увидев, как госпожа выходит с заплаканным лицом, она всё поняла. Ещё бо́льшая тревога охватила особняк Аньдин-гуна. Снаружи послышались голоса. Город был полон слухов. Смерть наследного принца стала темой всех разговоров. Ли Цунцзя хотел лишь одного — закрыть уши, чтобы больше ничего не слышать. Шум мира, который раньше казался далёким, теперь давил на него, словно камень. Его сердце было разрушено. И только он сам знал, как оно болело. Он приказал не беспокоить его и распорядился, чтобы лекарство варили спокойно. Сам же он просто лежал — ведь причины его кашля были не в теле, а в крови, в духе. Слуги же, увидев кровь, решили — это бедствие. «Я почти хочу, чтобы все замолкли». «Я не могу больше выносить эту давящую тесноту. Я не хотел быть сильным. Зачем? Если я всё равно не могу защитить тех, кого люблю?» «Я отступил. Я уходил. Я делал всё возможное, чтобы избежать войны. Но Хунцзи всё равно не доверял мне. А Чжао Куанъинь… он знал, как много значит для меня человеческая жизнь, знал, как я ценю родную кровь. Но всё равно убил его». «Почему ты убил его?» «Если бы я действительно пришёл на платформу Фэнхуан… Что бы это изменило? Ты бы ни за что не изменил свои грандиозные планы ни из-за кого». «Ты прав. Ли Цунцзя был сумасшедшим с самого начала. С того дня под деревом я видел тебя другим. Думал, ты меня поймёшь. Думал, ты действительно сможешь понять меня. Я поставил на кон всё… и проиграл не брату Хунцзи — тебе. Как это смешно». Деревянный браслет на запястье слабо покачивался. «Чжао Куанъинь… ты хочешь, чтобы я жил. Так пусть будет так. Я сделаю это. Я дам тебе увидеть, как Ли Цунцзя остаётся живым. Но только знай: ты больше никогда не прикоснёшься ко мне». «Вы ведь ничем не различаетесь — ты и Ли Хунцзи. Не пожелал повиноваться — значит, убийство. Жизнь так мала в ваших глазах. И я тоже». Голова кружилась. В груди было тесно от боли. Он не думал, что всё зайдёт так далеко. Готов был принять смерть от рук старшего брата, но не от него. Теперь он лежал, свернувшись в клубок под мягким одеялом, чувствуя, как боль в ране почти успокаивает его. А вот чувство между ними — это незавершённое, напряжённое — оставалось без ответа. И рассказать о нём было нельзя никому. Ли Цунцзя понимал: Чжао Куанъинь действовал из страха за брата. Наследный принц перешёл все границы, и Чжао Куанъинь не мог просто отступить. Если бы он это сделал, это было бы настоящим чудом. «И всё же... почему ты выбрал именно его?» Эти мысли становились всё более ребячливыми, перепутанными, полными обиды. Но даже в этом разочаровании он не мог до конца возненавидеть его. Возможно, Чжао Куанъинь тоже ничего не мог поделать. Когда гнев немного улёгся, внутри осталась лишь глубокая печаль. «Я не хочу его винить, — шепнул он сам себе. — Моим сожалениям нельзя давать расти. Боюсь, если они вырастут, я уже не смогу вернуться обратно.   Если бы я встретился с тобой тогда… может быть, мне не нужно было бы страдать так сейчас?» «А если бы я узнал, что ты задумал… смог бы остановить тебя?» Он прикинул даты. «Наверное, он уже переправился через реку.  С этого момента — каждый идёт своей дорогой. Ты на юге, я на севере. Кто знает, встретимся ли мы когда-нибудь снова?» «Этот браслет — пусть будет воспоминанием. Только воспоминанием».   Он постарается запомнить то, что прошло. Но цветущее дерево сливы всё равно опадает. Когда цветы сливы завянут, вся красота исчезнет.  Всё, что было, — останется позади. Даже травы весной могут ждать ветра, чтобы расцвести снова. Но сердце человека, потерянное среди людских интриг, уже не найдёт пути к новой жизни. Ли Цунцзя тихо вздохнул и, закрыв глаза, остался лежать там, где был. Сна не было, но он вспомнил: «О, А-Шуй… Что с ним стало?» Когда силы немного вернулись, он позвал Пяопэна. — Что с А-Шуем? Пяопэн ответил осторожно: — Его временно заперли в покоях. Госпожа распорядилась, чтобы его никто не трогал. Она сказала, что вы сами решите, что делать. — Но господин, он же чуть не убил вас! Как можно просто простить? Ли Цунцзя улыбнулся, качая головой: — Да, удар был серьёзным, но не смертельным. А если бы новости об этом разошлись… меня бы тоже осудили. Убийство Аньдин-гуна — слишком тяжёлое обвинение. В душе он испытывал нечто вроде сочувствия к А-Шую. «Он любил её. Из-за одной женщины он решился на такое — ради мести. Это показывает, насколько глубоки были его чувства. Он был готов умереть за эту любовь, не скрывая своих намерений. Как будто он мог просто сказать: «Я люблю — и всё. Без колебаний, без игры слов». — Передай ему, что пока пусть остаётся там, где находится. Ему нельзя выходить. Я ещё сам с ним поговорю, когда поправлюсь. Он дал указание и отпустил Пяопэна. Прошло несколько дней. Рана стала затягиваться, и Ли Цунцзя медленно начал вставать — шаг за шагом. В одном из тёмных покоев особняка под стражей уже несколько дней держали А-Шуя. Сначала в его глазах горела мрачная радость от свершённой мести. Он слышал шаги и голоса за стенами, ожидая вестей о смерти Аньдин-гуна. Только тогда он сможет выйти наружу — с высоко поднятой головой — и последовать за Хунсю. Но однажды до него дошла новость:   — Аньдин-гун жив. И будто земля ушла из-под ног. Его удар не был смертельным.   Тем не менее, за этот проступок ему всё равно придётся заплатить жизнью. А-Шуй сидел за столом, глядя на еду, которую приносили каждый день. Они явно не спешили лишать его жизни. Эти игры в милость и наказание со стороны власти казались ему тошнотворными.   «Да возьмите мою жизнь, если уж так надо. Зачем затягивать эту пытку?» Каждый новый день становился мукой. Каждое воспоминание — кинжалом в сердце.   Если бы только он мог вернуться назад…   Он думал: «Я не должен был её отпускать. Не должен был позволять уйти в ту ночь. Как я мог? Девочка всего тринадцати лет, одна, без защиты…» Но ведь и сам он тогда был лишь ребёнком. Ему было чуть больше тринадцати, когда они вместе читали книги под деревом. Он верил, что чтение приведёт к лучшей жизни. Что однажды станет человеком, который сможет защитить её. Как же глупо это было… Все знают: в мире власть принадлежит тем, кто умеет льстить и хранить секреты. Один шаг — и ты уже никто. Успех достаётся единицам.   «Разве мне не говорили, что книга не заменит протекции? Разве не предупреждали, что мой путь будет бесполезен?» Он учился, но его считали занудой. Не знал, как льстить, не хотел унижаться. В конце концов стал тем, кем не хотел быть — тем, кто зависел от милости других. Даже от той, кого любил. Даже от Хунсю. И вот она… уже никогда не вернётся. А-Шуй не хотел винить судьбу. У него оставалась гордость.   «Я всё ещё верю, что смогу сделать её имя достойным. Что однажды стану тем, кто мог взять её за руку и сказать: «Теперь ты будешь в безопасности». Простая шпилька, снова оказавшаяся в его руках, не могла стать чистой. Она была наполнена её отчаянием, её болью, её надеждой.   А-Шуй с силой ударил по столу, чувствуя, как эта боль разрывала его изнутри. Он видел, как Ли Цунцзя держал её тело, как оплакивал её.   Эти образы были острыми, как лезвие. Каждый день, каждую минуту — медленная казнь души. Он думал:   «Какой же я глупец. Я думал, что Аньдин-гун отличается от других. Я думал, что он понимает нас — простых людей. Но он — императорский сын, шестой принц, рождённый в багряном покое. А я — всего лишь юнец с улицы Цуйлю. Никогда она не станет моей. Никогда не сможет просто сказать: Я рядом». Это была детская мечта. Глупая, бесполезная мечта… Сознание его почти распадалось.   Хунсю нет. А он… зачем жив? *** Авторские заметки: Здесь заканчивается тридцатая глава. Через одну — завершится и первый том. Чжао Куанъинь официально уходит.   Недавно были экзамены, поэтому обновления задерживаются. Приношу свои извинения. *** Одинокая тень  «В тени ночи — имя, что не зовут,   Сердце разбито, как лепесток чайное.   Я писал тебе на весенней воде —   Но ветер унёс слова прочь. Ты ушёл…   А я остался один,   Между нами — лишь пепел былых мечтаний.   Даже память теперь — боль.   Прости меня…   Или забудь…».  *** 孤影 (gū yǐng) (Гу Янь) 夜影深處無人問，   一聲舊名不曾聞。   心碎如茶香已散，   字落春水夢成塵。 你去了…   我卻獨留，   往昔的念想，如今皆是灰燼。   就連記憶，也成了痛楚。   請原諒我…   或忘記我… Narinamc