Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Пяопэн осторожно поддерживал Ли Цунцзя, когда они подходили к двери покоев, где держали А-Шуя. Перед тем как войти, страж колебался:   — Господин Аньдин-гун всё ещё не восстановился после ранения… этот преступник слишком возбуждён. Мы опасаемся… — Откройте дверь, — тихо произнёс он, но в его голосе звучала уверенность. На нём были белые одежды скорби — время траура по наследному принцу ещё не прошло. Волосы он не собирал, оставив их свободно лежать на плечах. Как только дверь приоткрылась, в центре покоев за столом показался мужчина — растрёпанный, и с грязным лицом. Увидев его, Пяопэн невольно нахмурился. А-Шуй недоумевал: кто это пришёл? Неужели его казнят уже сегодня? Но как только он увидел Ли Цунцзя в дверях, глаза его загорелись гневом. Он вскочил, чтобы броситься на него. Стражи быстро схватили его, без лишних слов пригрозили мечом, затолкали обратно в покои и крепко связали. Ли Цунцзя понимал, что его появление может вызвать ярость, потому не спешил говорить. Ли Цунцзя вошёл в покои и сел напротив. А-Шуй не переставал извиваться, пытаясь вырваться из пут. Свободным оставался только его рот, чтобы говорить — всё остальное его тело было связано верёвками. — А-Шуй, успокойся сначала. — Да чтоб ты провалился! Ты — убийца!  — Если бы я убил Эхуан, смог бы ты вот так спокойно сидеть передо мной?! Ли Цунцзя знал, что тот полон гнева, поэтому просто не стал него давить:   — Ты знаешь, почему умерла Хунсю? — Мне не нужно знать. Мне глубоко наплевать на ваши интриги. Неважно, почему — факт остаётся фактом: её больше нет! Руки А-Шуя были связаны за спиной, но взглядом он готов был разорвать своего заключителя. — Что тут скажешь... Раз я жив, значит, я проиграл. Так что делай со мной что хочешь. Я и так хочу следовать за Хунсю. — Ты любил её? Тогда должен жить. Не совершай глупостей. — Это не тебе учить меня! Слово «любовь» из твоих уст — смешно звучит! Ты вообще понимаешь, что такое любовь? Ли Цунцзя, шестой принц, высокий и благородный Аньдин-гун! Ты родился особым, судьбой тебе начертано быть другим. Но знаешь ли ты, каково это — жить в тени, в переулке Цуйлю, в вечном холоде зимой, когда Хунсю тряслась от холода? Знаешь ли ты, что ради одного лучшего дня она страдала всю свою жизнь?! С каждым словом его голос становился всё резче, и в какой-то момент он так резко вскочил, что кресло перевернулось вместе с ним. Ли Цунцзя не мог смотреть на его муку. А-Шуй будто хотел, чтобы его убили — и если бы Хунсю видела это, что бы она почувствовала? — А-Шуй, сядь спокойно. Послушай меня. — Я не хочу слышать ни слова от тебя! Делай что хочешь, только не томи душу! Вдруг он попытался удариться головой о стену, но верёвки не давали ему даже повернуться. Ли Цунцзя нахмурился. Его голос был всё так же спокоен. но в нём чувствовалась невиданная ранее уверенность. — А-Шуй, сядь спокойно. А-Шуй опешил. Он никогда раньше не слышал такого тона от Ли Цунцзя. Тот всегда говорил мягко, но именно в этом спокойствии крылась власть над людьми — такую волю невозможно игнорировать. А-Шуй замер на месте, потом снова набросился с криком:   — Ну?! Что ты хочешь сказать?! — Хунсю умерла из-за твоей слабости. Хотя я и не знаю всех ваших дел, одно ясно — ты позволил ей стать тенью, жить в нужде, ты даже не сумел защитить её. Ты достоин смерти. Его слова были не грубы, не злы, но каждое из них пронзало как игла. Они задевали самое больное место в сердце А-Шуя — его беспомощность. И эта боль, такая тихая, была страшнее любого ножа. «Ли Цунцзя, ты такой жестокий. Ранил, и без единого удара». А-Шуй горько рассмеялся:   — Ты прав. Я должен ненавидеть себя за собственную слабость. Но теперь, что сделано — то сделано. Жив или мёртв — больше не имеет значения. Я должен быть рядом с Хунсю. Уж лучше умереть, чем продолжать жить без неё. Преступление — покушение на Аньдин-гуна. Этого достаточно. — Ты ведь хотел меня убить? — Ли Цунцзя сказал это спокойно, потом неожиданно коснулся волос на плече, и аккуратно заправил их за ухо. А-Шуй смотрел на него, будто заворожённый. Перед ним снова был тот самый силуэт в светло-изумрудных одеждах — каким он запомнил его в прошлом, когда они стояли  под деревом, а тень Ли Цунцзя падала на шкатулку из прогнившего дерева. Сейчас, в одеждах скорби, он всё так же излучал грацию. Каждый жест — как поэма. Казалось, воздух вокруг него пропитан ночным дождём, окрашен в оттенок весенней воды. Его кожа источала лёгкий аромат сандала, словно он сам происходил из мира, где всё ещё есть место красоте. Он умел заставлять людей замолчать и слушать его — даже в таком состоянии. Люди, подобные ему, часто представляют собой тихую, почти незаметную опасность. Они не кричат, не грозят — они просто говорят, и их слова находят цель. — Я действительно хотел тебя убить, — сказал А-Шуй, голос его был полон боли. — Днём и ночью я мечтал, чтобы ты…, такой, как ты, поскорее сошёл в могилу. Ты — шестой сын императора. Одного твоего слова достаточно, чтобы лишить жизни кого угодно. А я… я не смог тебя убить. Значит, заслуживаю кары. Он всё ещё думал про себя, но уже ждал приговора. Человек в белых одеждах медленно встал и подошёл к окну. Ставни были плотно закрыты — деревянные, покрытые пылью, будто давно не пропускали свет. Он провёл ладонью по их поверхности, будто вспоминая что-то далёкое. — Всё вокруг прекрасно… горы и реки живут своей жизнью. А ты, мужчина, сидишь здесь и ждёшь смерти.   А-Шуй… Неудивительно, что Хунсю презирала тебя. И я тоже. — Чушь! Как она могла презирать меня?! — хриплый от боли и ярости голос разорвал тишину покоев. — Она любила меня! Но Ли Цунцзя не обернулся. Только пальцы на ставне чуть сильнее впились в древесину. — Ты такой же глупец, как раньше. Помнишь, как учился? А теперь ведёшь себя так смехотворно.  Его рука скользила по узору на дереве — три зимних друга: сосна, бамбук и цветок сливы. Вырезанные искусно, они всё ещё хранили форму, хотя время и пыль уже затёрли некоторые линии. — Человек живёт, пока жив, и рано или поздно умирает. Так было всегда. Я не исключение. Возможно, ты прав, желая моей смерти. Но если хочешь отомстить — пусть это будет ради чего-то большего. Месть может стать причиной жить дальше. Это даже хорошо. Эти слова прозвучали странно.   Будто он сам поощрял его мстить.   А-Шуй на мгновение замер.   Раньше он только и мечтал о его смерти.   Теперь этот человек говорит: «Мсти». И это заставило его задуматься. Палец Ли Цунцзя остановился прямо посередине резного цветка сливы: — Я отпущу тебя. При одном условии. А-Шуй вздрогнул.   Через секунду его взгляд стал жёстким: — Только не проси сделать что-то отвратительное. Улыбка Ли Цунцзя стала чуть шире, но в ней не было злобы — только спокойствие и холодная уверенность в своих словах. — Если бы ты так же упорно учился, как сейчас хочешь умереть, давно бы стал кем-то большим. Но не волнуйся — это условие тебя не коснётся. Он говорил легко, но каждый его жест был точным. Первое, что понял А-Шуй:   «Этот человек знает, что делает». Он собирался объясниться, но, увидев состояние А-Шуя — потерянного, опустошенного, без цели, — понял: говорить напрямую бесполезно. Лучше направить его боль в сторону мести. Ведь иногда именно месть становится причиной жить. Условие простое: «пока я жив, ты не имеешь права умирать». Слова были сказаны легко, почти небрежно — будто оброненные невзначай. Они едва коснулись пола, прежде чем исчезли… но в душе А-Шуя они остались, как тяжёлый камень. Какой должен быть человек, чтобы одной фразой заставить тебя снова захотеть жить? А-Шуй невольно восхитился этим человеком. Они почти не знали друг друга, но в эту минуту между ними возникла странная связь. Он, который убил его любимую, теперь говорил: «Живи. Пока я жив — ты не можешь умереть». — Прими решение. Да или нет? — Ли Цунцзя… ты просто боишься, что я пожалею тебя. — Я просто не люблю слово «сожаление».  Твоя жизнь — твоё собственное сожаление. Ты жалеешь, что не остановил её тогда. Что не смог защитить. Вот почему ты проиграл. На стуле, связанная верёвками фигура А-Шуя съёжилась.   Каждое слово попало в сердце, как стрела.   И при этом — ни капли злости.   Только правда.   Та правда, которую он не хотел слышать. — Хорошо, Ли Цунцзя. Я согласен.   Я поклянусь — до тех пор, пока ты жив, я буду жить, чтобы отомстить.   До тех пор, пока ты жив, я не увижу Хунсю снова. Силуэт в белых одеждах кивнул, одобрив условия. Его пальцы, будто прикоснулись к чему-то грязному, осторожно потёрли деревянную поверхность, потом подняли ладонь перед собой, разглядывая её, словно что-то неприятное. — Как могут запачкаться эти сливы? Наверное, здесь слишком давно никто не убирался. Он аккуратно смахнул воображаемую пыль, распрямил руку — и медленно пошёл прочь. Слива… А-Шуй вдруг вспомнил ту единственную, что цвела над могилой Хунсю — в переулке Цуйлю. Ли Цунцзя открыл дверь. Пяопэн встретил его встревоженным взглядом. Увидев, что господин вышел целым, даже с лёгкой улыбкой, он и обрадовался, и испугался — снова начал внимательно осматривать его, проверяя, не ранен ли он. Подбежал, чтобы поддержать. — Со мной всё в порядке. Не волнуйся так, — сказал он мягко, глядя на молодого слугу, который ещё не научился скрывать свои эмоции. Стражи у дверей были в полном недоумении. Сначала до них доносился крик заключённого — он бушевал, как безумный. Но спустя всего несколько минут Ли Цунцзя вышел из покоев, едва заметно улыбаясь, а внутри воцарилась такая тишина, будто там больше никого не было. Раньше они даже держали мечи наготове — готовые ворваться при первом звуке. Но теперь Ли Цунцзя просто произнёс:   — Освободите его. Все замерли. Никто не знал, что делать. Пяопэн то и дело переводил взгляд с А-Шуя, всё ещё связанного, на своего господина. Вдруг он со слезами на глазах упал на колени. Ли Цунцзя вздрогнул от неожиданности:   — Пяопэн, зачем ты?.. Вставай. Слуга покачал головой, оставаясь на полу:   — Все знают, что Аньдин-гун добр и великодушен. Но в этот раз мы не можем этого позволить. Он опасен. Не забывайте, чья рука нанесла вам ту рану. — Я поговорил с ним, — сказал он мягко. — Поднимись. — Он всё ещё питает к вам ненависть… Ли Цунцзя не выдержал и повысил голос:   — Я сказал — вставай! Пяопэн медленно поднялся, но по его взгляду было ясно — он всё ещё напуган. — Господин… хотя бы ради госпожи подумайте. Как она переживала всё это время… Вы говорите — отпустите его? — Это моё решение, а не твоё! Чей это дом? — он обернулся к стражам. — Идите и освободите его! Когда верёвки, связывавшие А-Шуя, были перерезаны, он встал, медленно подошёл к Ли Цунцзя и, глядя ему прямо в глаза — в те самые, где скрывались двухцветные зрачки, — произнёс: — Обычно люди говорят: «Глаза разного цвета — знак императора». Ли Цунцзя... – Он немного помолчал, передумал и изменил интонацию: — Тогда я был глупцом. А теперь понимаю: если я действительно хочу отомстить за Хунсю и убить тебя — я должен ждать. Я обязательно вернусь. Ли Цунцзя ничего не ответил. Только чуть заметно улыбнулся, кивнул и сделал шаг в сторону, пропуская его. Стражи, не решаясь возразить, невольно расступились. Они смотрели, как А-Шуй уходит прочь, чувствуя тревогу и беспокойство. А-Шуй шёл через сад, оглядывая цветущие ветви деревьев. После ухода Хунсю это был первый раз, когда он мог смотреть на мир с какой-то внутренней тишиной. Раньше он жаждал крови Ли Цунцзя, рыскал по его пути, мечтая одним ударом завершить всё. А теперь не хотел, чтобы тот умирал слишком быстро. Он должен дождаться того дня, когда сможет победить его достойно — пусть тогда Ли Цунцзя посмотрит на него другим взглядом. Пусть Хунсю услышит об этом в своём мире и уже не будет тревожиться за него. Жизнь имеет смысл. Он не должен был бросать её так легко. А-Шуй вышел из особняка Аньдин-гуна, горько усмехнувшись. Он не думал, что однажды именно его враг научит его этому. Тот человек, что словно родился в ночном дожде, может быть, и правда не такой, каким казался.   И впервые А-Шуй почти поверил в глупую молву:   «Двухцветные глаза — знак императорской судьбы». Он представил его — летящим среди облаков, облачённым в яркие наряды императора. Но почему-то эта картина вызывала досаду.   Как можно представить того самого человека, чьи глаза хранят весеннюю воду, облачённым в одеяние, слишком яркое для его души? Ли Цунцзя чувствовал усталость. Он попросил Пяопэна поддержать его, возвращаясь в свои покои. Маленький слуга недовольно надулся, но не решался показать это всерьёз. Его щёки покраснели от усилий скрыть эмоции — и это почти вызвало улыбку на лице господина. — У меня есть свои причины. Не волнуйся. — Господин всегда такой… Если бы вы были немного жестче, вас бы никогда не ранили. Сейчас же пойду за лекарством. Ли Цунцз вздохнул, вспомнив, что так и не выпил сегодня свой отвар. Молодой слуга не знал, что эти страхи сбудутся. Однажды кровь действительно окрасит горы и реки. И тогда он вспомнит эту ночь — и задастся вопросом: предопределено ли всё заранее? Было ли каждое слово, каждый шаг частью чего-то большего? Ли Цунцзя, приняв отвар, должен был лечь отдыхать. Но вместо этого он встал, набросив на себя халат и направился в сад. Было тихо. Ему не хотелось ни с кем идти. Но кто же отпустит его одного? Пяопэн шёл следом, осторожно, на расстоянии. Воздух был наполнен ароматом весны — цветы распускались, лепестки кружили в воздухе, ветер шевелил длинные ветви ив. Даже в этой тишине он находил покой. Он вспомнил строки древнего стихотворения: «Весенний ветер наполняет лес ароматом,   Нельзя забывать о прогулках весной.   Лепестки опадают, их уносит ветер,   Ивы гнутся, но снова растут вширь.   Песню о девушке из Хуайнаня поёт простая крестьянка,   Конь в седле северных степей украшен золотом.   Шаг за шагом движется путник,   К вечеру он достигает берега реки Вэйчуань». Эти строки повторял про себя Ли Цунцзя, глядя на путь, который только начинается.   Хуайнань или Хэбэй — каким будет конец?   Есть ли весна, общая для всех? *** Примечание переводчика.  Хуайнань (淮南) — буквально «южный берег реки Хуай», исторически область на юге Китая. Хэбэй (河北) — «северная сторона реки Хуанхэ», то есть северный регион, часто ассоциировался с военными провинциями и политической силой. «Хуайнань или Хэбэй — каким будет конец?» Это метафора «выбора пути, судьбы, направления, по которому пойдёт Ли Цунцзя — как в прямом смысле (куда он направляется), так и в переносном «внутренний путь, принятие решений, борьба между мягкостью и жёсткостью, любовью и долгом». *** Вернувшись в особняк Аньдин-гуна, Ли Цунцзя медленно брёл по извилистому коридору — он не знал, куда направляется, ведь у него больше не было никакой цели. Но внезапно, когда он поднял глаза, перед ним возникла знакомая арка. Боковой двор. Та самая арка, перекликающаяся с воспоминаниями. Прошло не так много времени с тех пор, как он впервые здесь был, но теперь всё выглядело иначе. Он вошёл сюда уже другим человеком. Вспомнив ту стену, где Чжао Куанъинь прижимал его к себе, он остановился. Рука сама потянулась к запястью — казалось, там до сих пор ощущались следы от пальцев. Он помнил, как тогда думал:   «Кто действительно будет видеть тебя своей жизнью?» Теперь — ветер, журчание воды,   даже музыка грустит.   Человек не может всё время оглядываться назад.   Но Ли Цунцзя стоял на краю бездны, утопая в прошлом.   Упрямо отказывался отпускать воспоминания.   И всё ещё верил, что живёт в их общем великолепии. Но потом… он встретил его.   Тот день стал началом перемен.   Атмосфера вокруг будто загорелась, разрушая прежний порядок. Эхуан случайно узнала то, чего ей лучше бы не знать. Даже если она забудет — или решит, что это был всего лишь сон, — события уже нельзя повернуть вспять. Произошедшее невозможно исправить.   «Ты не бог». «И мы уже не те, кем были раньше». Ли Цунцзя попросил Пяопэна остаться за дверью. Глубоко вздохнув, он снова открыл дверь тех покоев. Как и ожидалось, всё было в сохранности — никто не осмелился трогать место, где хранились вещи, связанные с ним. На столе и ложе не было пыли. Ли Цунцзя закрыл глаза, и всё вновь предстало перед ним — чётко, ясно, болезненно. «Запомни меня, Ли Цунцзя... Запомни меня... Ты сказал, что запомнишь». Он медленно опустился на ложе. Рана на плече почти затянулась, но каждый раз, когда он шевелился, мысли снова возвращались к тому дню. Следы не всегда что-то значат — даже если они исчезнут, ты можешь продолжать помнить. Этот удар меча не мог серьёзно ранить Чжао Куанъиня. Но он просил только одного — пока рана не затянулась, пусть помнит его. Пока не угаснет сандаловый аромат, он не уйдёт. «Помни, сандал не угас, и я не уйду», — повторил он про себя. «Наверное, к этому времени твоя рана уже зажила». Ли Цунцзя наклонился вперёд, лицом прижался к свежевыстиранным простыням и прошептал в воздух, наполненный светом и пылью: — Я помню тебя... Вернувшись в эти покои, он впервые за долгое время почувствовал облегчение. После всех этих дней, полных скорби и интриг, он, кажется, наконец смог сбросить маску, которую так долго носил. Здесь, в одиночестве, он снова стал тем, кем был когда-то — немного ребёнком, немного безрассудным, немного влюблённым. Он говорил со стенами, с пустотой, с местом, где некогда сидел человек с решительным взглядом и гордой осанкой: — Чжао Куанъинь… Я действительно хотел пойти на платформу Фэнхуан. Но воля Небес играет людьми, как им вздумается. «Весна почти кончилась. Когда пойдёт снег, вспомни меня». *** Кто-то одиноко сидел в покоях на палубе лодки, плывущей по широкой реке. Перед ним лежала картина — силуэт в изумрудных одеждах, словно воплощение весенней воды. Какая прекрасная работа — и только глаза у фигуры были пустыми, не прорисованными. Чжао Гуанъи стоял в стороне, холодно наблюдая, как старший брат с благоговением рассматривает холст. Он сразу понял, кто изображён на полотне. По одной этой тени, по цвету, по выражению лица Чжао Куанъиня. Каждый мазок выдавал внутреннее волнение художника. Картина была хороша, но слишком эмоциональной, слишком напряжённой — будто создана в момент отчаяния. Чжао Куанъинь протянул руку и провёл пальцами по белому пятну, где должны были быть глаза. Эту картину он всегда носил с собой. И странно, но именно отсутствие глаз делало её совершенной. Он вспомнил, как умирал Ли Хунцзи, и понял: тот, кто убил собственного брата, не знал, что такое душа, а потому не мог передать её в красках и линиях. *** Комментарий переводчика.  Здесь подразумевается, что Ли Цунцзя косвенно виновен в смерти своего брата Ли Хунцзи, ведь именно ради него Чжао Куанъинь совершил это убийство. *** Ветер ворвался в палубные покои, заставив холст слегка задрожать. Мужчина с решительным взглядом впервые показал беспокойство — не для людей, не для империи, а ради картины. Он аккуратно свернул её и спрятал в надёжное место. Именно в этот момент ветер пронёсся над рекой, колыхнув весеннюю воду, заставив заскрипеть сухие ветви. Перед ним стояло дерево сливы — мёртвое, как и его сердце. А-Шуй крепко сжимал в руке шпильку. Раньше он был полон радости, думая, что это станет обручальным подарком — неяркая, но дорогая его сердцу вещь. Теперь же ни передать, ни сохранить свои чувства было невозможно. — Хунсю… Как ты там? Позади кто-то прошёл мимо. В переулке Цуйлю жили простые люди — большинство даже не знало, что такое любовь. Какая-то женщина, спешившая по своим делам, бросила на А-Шуя презрительный взгляд: — Опять стоит тут, как дурак, у засохшего дерева. Ждёт, что оно расцветёт? Как будто не знает, что девочка погибла, пытаясь забраться повыше... Ну и глупая же она была. Судьба такая — сама напрашивалась на беду. А-Шуй слышал эти слова, но не двигался. Здесь, перед этим комочком земли, хранилась вся его теплота. Раньше он думал: неважно, удастся ли отомстить — он всё равно уйдёт вслед за ней. Даже оставил записку матери: пусть положат его рядом вместе с этой шпилькой, возле Хунсю. Но сегодня он всё ещё жив. И потому решил: — Подожди меня, Хунсю. Пока я не добьюсь справедливости, пока не заставлю Ли Цунцзя заплатить сполна — и я принесу тебе эту шпильку. Только скажи мне: холодно ли тебе там? Он опустился на колени, прикасаясь к земле. Её глаза, полные жизни и блеска, никогда не могли скрыться здесь — в этом месте молчания и смерти. День подходил к концу. Горы светились в закатных лучах, реки текли в океан. Город скорбел — наследный принц ушёл, и повсюду царили скорбь, тишина и суровая пустота. Колокольный звон Аньдунского храма всё так же звучал над Цзиньлином — один и тот же звук, снова и снова. «Ли Цунцзя, попробуйте спросить у текущей воды:   Кто сильнее страдает — сердце или река?» Вдруг Ли Цунцзя вздрогнул — он почти задремал, сидя в этом уголке сада. Его мысли расслабились, но теперь он встал, осторожно вышел и плотно закрыл деревянную дверь. «Тысячи ли до края света.   Сейчас, в этот самый момент… под каким небом ты?» Пяопэн терпеливо ждал у выхода. Увидев его, он робко спросил: — Господин Чжао ушёл так внезапно… Он больше не вернётся? Ли Цунцзя поднял голову, посмотрел на поблёкшие цветы бирючины.   Он когда-то спрашивал его: — Ты пробовал на вкус цветы персика? — Он не ушёл, — просто ответил Ли Цунцзя. Был ли он прав? Или хотел просто в это верить? «Когда луна стояла высоко,   Цветные облака возвращались домой». *** Примечание переводчика.  Бирючина (лигуструм, лат. Ligustrum) — это род кустарников или небольших деревьев, широко распространённых в Китае и других странах Востока. Некоторые виды бирючины имеют мелкие белые цветы и чёрные ягоды. В китайской культуре и литературе такие растения часто используются как: символ сдержанной скорби, метафора забвения или одиночества, образ исчезающей красоты или утраченной надежды.  В классической китайской поэзии растения часто использовались как символы чувств. Например: персик — любовь, ива — расставание, бамбук — стойкость. Бирючина может стать «авторским символом».  *** Глава 32 будет следующей.   Это конец первого тома. *** «Цай юнь гуй» — Цветные облака возвращаются домой  «Цветные облака ушли за горизонт,   Но я всё ещё жду тебя на пороге.   Ты вернёшься? Или оставишь меня   Одного среди весенней воды? Песня птицы смолкла в вечернем тумане,   Свет факелов потух,   И только сердце всё ещё помнит   Твой голос, будто ветер по весне. Я держал тебя за руку —   Как будто мог удержать время.   Но ты ушла, как цветок сливы осенью,   Не успев расцвесть до конца. Мужчина с двухцветным зрачком Смотрит на закат одиноко.   Он тоже потерял кого-то —   Того, кого не смог назвать своим. Горы и реки остаются,   А мы — лишь мимолётный след.   Если бы небеса могли слышать…   Я бы попросил: пусть она знает —   Я помню его». *** «彩雲歸» 彩雲已遠去，   我仍在門前守候。   你會回來嗎？還是將留我   孤身於春水長流？ 鳥鳴漸隱暮靄中，   燈火熄滅無影蹤。   唯有心中仍銘記，   你的聲音 — 如春風。 我曾執你手 —   彷彿能留住時光。   但你卻如秋日梅香，   未及盛開便凋零成霜。 那雙目重瞳的人，   獨自望向夕陽殘紅。   他也失去了某個人 —   那個無法稱作己有的夢。 山河依舊長存，   而我們，只是轉眼無痕。   若天可聽人願 —   願她知曉：他未曾忘。 Narinamc