Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Река Цзян простиралась на тысячу ли, разделяя земли, однако между людьми пролегала не только вода. Южная Тан и Северная Чжоу были разделены не столько границами — сколько судьбами. Южные земли к северу от реки, включая Сычжоу, Чучжоу, Хаочжоу и другие четырнадцать округов, уже полностью находились под управлением династии Чжоу. Хотя по закону они отошли новым хозяевам, в сердцах местных жителей всё ещё оставалась боль. С древних времён, когда перед человеком открывались великие водные преграды, он задумывался о смысле пути. Но сейчас Чжао Гуанъи смотрел на бурлящие воды — и чувствовал странную пустоту. Его мысли были холодны, как лёд. Возвращение в Бяньцзин было не просто путешествием. Это был шаг к войне. *** Примечание переводчика. Бяньцзин (汴京) — историческое название города Кайфэн (开封), который служил столицей нескольких китайских династий, включая Позднюю Чжоу (后周), Северную Сун (北宋) и другие. В эпоху Пяти династий и десяти царств (ранняя Сун), Бяньцзин был главным политическим центром Северного Китая. Местом действия ключевых событий, связанных с Чжао Куанъином (основателем Сун) и его братом Чжао Гуанъи. *** Северные кочевники давно уже шевелились за пределами границ. А его старший брат, Чжао Куанъинь, вернувшись в столицу, должен будет первым делом заняться защитой империи. Путь их лежал через Лучжоу. По мере приближения к городу они увидели пустые рынки и заброшенные улицы. Удивительно — ведь раньше этот город считался ключом к Хуайхэ, опорой Южной Тан. Теперь же — повсюду запертые ворота, дома без жизни. Даже торговцы овощами спали прямо на своих лотках, потеряв надежду на прибыль. И вдруг из узкого переулка выскочил ребёнок лет пяти-шести. На голове у него торчали два маленьких хвостика, перевязанных красными нитями. В руке он сжимал сломанную фигурку из теста. Малыш весело выбежал на улицу, но, завидев двоих мужчин с мечами, испугался, выронил игрушку и бросился бежать. — Куда ты? — Чжао Куанъинь быстро сделал два шага вперёд и поднял его на руки. — Чего боишься? — Поставьте меня, поставьте! — кричал ребёнок, не сводя глаз с мечей. Мужчина с решительным взглядом попытался улыбнуться: — Не бойся. Я подберу твою фигурку. Хорошо? Фигурка уже была покрыта пылью, но ребёнок всё равно плакал. В его глазах были обида и страх. — Вы все плохие! — Почему так говоришь? Кто нас назвал плохими? — Мама говорит, что все из Чжоу — плохие. Мы жили хорошо, а потом вы пришли… Мальчик всхлипывал, беспомощно двигая руками. Он был слишком мал, чтобы понимать политику, но достаточно взрослый для того, чтобы чувствовать её последствия. Чжао Гуанъи смотрел на сломанную фигурку. Он представлял, как ещё пару дней назад она была аккуратной, яркой, почти живой. А теперь — всего лишь грязный комок, бессмысленно расплющенный на земле, который никто не станет восстанавливать. День выдался тёплый, почти весенний. Солнечный свет ласкал лицо, лёгкий ветер играл прядями волос. Такие часы созданы для прогулок, для любви, для песен над рекой. Раньше здесь был край тихих дождей и цветущих берегов, где с юга открывались тысячи ли земли, а север оставался лишь мечтой. Но теперь и эта мечта исчезла. Кто пораженье примет, как победу? Император Южной Тан отрёкся от здешних земель. Лишь память, как тень, остаётся народу… «Как жили мы прежде...» — Я ненавижу тех, кто носит мечи, — пробормотал ребёнок, снова всхлипывая. — Мама говорит, что вы убиваете людей этим... Чжао Куанъинь осторожно опустил его на землю: — Хорошо. Иди домой. Только будь осторожнее. Ребёнок кивнул и убежал, больше не оборачиваясь. Чжао Гуанъи провёл ладонью по своему лицу: — Он не виноват. Просто повторяет то, что слышит дома. — Да, — ответил Чжао Куанъинь. — Но он прав. Они пошли дальше, следуя за ребёнком. Тот привёл их в узкий переулок, где жила его семья. Люди в доме, увидев их, сразу поняли — это не простые путники. Они открыли дверь, но ни слова не сказали. Чжао Куанъинь вежливо объяснил, что им требуется ночлег. Хозяева, сдержанно склонив головы, указали путь в заднюю часть жилища. Там, внутри, Чжао Гуанъи впервые заговорил о деле: — А сейчас… какую должность занимает мой старший брат при дворе? Это был первый раз, когда он заговорил о службе после долгого молчания. После долгого времени проведённого в храме он снова начал вспоминать, что значит быть сыном династии Чжао. Чжао Куанъинь немного помедлил, глядя на него. «Он не изменился», — подумал он. Но в голосе Чжао Гуанъи уже не было прежней зависимости. Он больше не смотрел на старшего брата как на героя детства. Теперь их разделяло не только время, но и разные дороги и Чжао Гуанъи не мог этого не осознавать. — Как бы мне не хотелось… «начальник императорской стражи». — Значит, тебе не следует надолго покидать столицу. — Сегодня я прибыл в Лучжоу именно для того, чтобы навестить старого друга. После мы зайдём в монастырь Чжаоху. Чжао Гуанъи на мгновение замялся, потом кивнул: — Монастырь Чжаоху?.. Над озером Чжаоху? — Да. Именно там один монах однажды сообщил мне твоё местоположение. Тогда ты был ещё ребёнком, но он помог мне найти тебя. Я обязан ему жизнью — так что, когда я услышал, что мы пройдем мимо, решил зайти. Он немного помолчал и добавил: — В те времена, когда эти земли ещё принадлежали Южной Тан, монастырь часто посещал сам император. Он верил в Будду и не жалел денег на его восстановление. Белые мраморные перила окружали остров, каменные львы разных форм стояли вдоль набережной — живые, будто дышащие. А вода в озере колыхалась под лучами солнца, отражая горы и небеса. — По сравнению с тем, что я помню из детства, здесь стало даже красивее, — заметил Чжао Гуанъи. — Хотя тогда я почти ничего не запомнил… Не уверен, узнает ли меня вообще тот старший наставник. Чжао Куанъинь рассмеялся: — Как же он может тебя не узнать? Разве можно забыть того, кто рядом? Ты ведь всегда был таким серьёзным — читаешь усерднее меня, пишешь аккуратнее. Отец хвалил тебя, а я только сердился. И каждый раз, когда я злился, ты делал такой вид, будто боишься меня обидеть, но всё равно хотел успокоить. Это было смешно. Чжао Гуанъи внимательно выслушал его и едва заметно улыбнулся: — Получается, таким я и остался в твоих глазах? — Ну да. Такой, какой ты есть, — ответил старший брат, направляя коня вперёд. Лодка медленно отчалила от берега. Вода мягко плескалась о борт, а голоса двух людей эхом разносились над озером, создавая чувство безмятежности. Над поверхностью воды пронеслась белая цапля — изящная, как росчерк кисти. Чжао Куанъинь оглядел младшего брата: — Расскажи, как ты меня видишь. Разве раньше ты не думал обо мне со злостью? Чжао Гуанъи немного помолчал, всё ещё глядя на воду: — Нет. Просто сейчас… я не ожидал увидеть тебя вот так — с улыбкой. — Я тоже не думал, что снова увижу тебя и буду смеяться. А ты всё тот же — чуть растерянный, как в детстве. — Остров, — сказал Чжао Гуанъи, указывая на деревья вдалеке, — кажется, совсем не изменился. — Но ты стал другим, — заметил Чжао Куанъинь, следя за выражением лица брата. — Когда ты ушёл в монастырь, я думал, что потерял тебя. А теперь ты возвращаешься домой — пусть и не в наш прежний дом. Чжао Гуанъи долго не отвечал. Его взгляд скользил по водной глади, где отражались облака и память. Потом он поднял глаза: — Брат… — и в этот самый момент его голос предал его. Услышав это, Чжао Куанъинь рассмеялся — тепло и глубоко, словно вспомнил самого себя в юности. — Вот так вот — снова смотришь на меня, как будто просишь защиты. Даже спустя годы ты всё ещё делаешь это. Он показал на себя: — Точно так же — стоило мне нахмуриться, как ты сразу начинал теряться. — Я просто… не привык уже быть братом, — наконец признался Чжао Гуанъи. — Теперь я — полумонах, полувоин. Скорее, лишний человек в любом мире. Чжао Куанъинь положил руку ему на плечо: — Ты всё ещё мой родной брат. И это важнее, чем титулы или пути. Лодка покачивалась на волнах. Воздух был наполнен запахом воды и весеннего дерева. Чжао Гуанъи посмотрел на деревянный браслет на своей руке. Он давно не носил его так — обычно прятал, чтобы не напоминал о прошлом. — Я помню, — произнёс Чжао Куанъинь, как бы между прочим, — ты всегда носил его. Даже когда уходил в монастырь. — А ты всё ещё носишь свой? Старший брат на секунду замялся. — Носил… Только не потому, что должен был. Просто… не смог снять. Он опустил голову: — Иногда мне кажется, что Ли Цунцзя всё ещё носит его. Что он тоже помнит. Что он всё ещё думает обо мне. — …Ты всё ещё думаешь о нём? Чжао Гуанъи не спрашивал — он скорее чувствовал. — Я не могу его забыть, — тихо ответил Чжао Куанъинь. — Он был первым, кто смотрел на меня не как на сына генерала, не как на воина, а как на человека. Он был первым, кто мог сделать меня собой. Если бы я не встретил его… возможно, я бы никогда не понял, что такое любовь. Он замолчал, будто осознал, что сказал слишком много. — К тому же, — добавил он, — он верил, что если будет носить его, то выживет. И если я останусь жив, значит, он тоже будет жить. Таково было его убеждение. Чжао Гуанъи посмотрел на него — и впервые увидел в глазах старшего брата не командира, не завоевателя, не героя войны — а человека, который не может отпустить прошлое. — Жаль, — наконец сказал он, — что ты дал его другому. Мне бы хотелось, чтобы эти два браслета были вместе. Они ведь были сделаны как пара. Как память о нас, братьях. — Я тоже этого хотел, — Чжао Куанъинь вздохнул. — Но иногда судьба играет людьми, как хочет. Лодка мягко причалила к берегу. Узкая земляная тропинка вела внутрь острова, исчезая между густыми деревьями. Сквозь просветы в листве можно было разглядеть величественный монастырь Чжаоху. Он стоял точно в сердце острова — высокий, строгий, словно сам хранитель гор и вод. Они вышли на берег и поклонились буддийскому послушнику, который перевёз их через озеро. Потом двинулись вглубь леса. Воздух был наполнен запахом свежих листьев и древней земли. Изредка доносилось пение птиц. Чжао Гуанъи шёл чуть позади, не отводя взгляда от окружавших его деревьев. Его глаза всё ещё хранили воспоминания, но когда старший брат обернулся и спросил: — Как тебе? Напоминает что-нибудь? Чжао Гуанъи вздрогнул — будто его оторвали от мыслей: — А… да. Я помню эту рощу. Но он не мог быть уверен — ведь тогда ему было едва больше десяти лет. Чжао Куанъинь же шёл впереди уверенно, указывая путь. Он говорил, почти не оборачиваясь: — Когда я впервые приходил сюда, тоже не думал, что вернусь. Тогда я сопровождал дочь командующего Вана Жао — ты его знаешь? — Не слышал такого имени, — ответил Чжао Гуанъи. — Это человек постарше меня. Но мы были знакомы. Теперь он назначен правителем провинции. А тогда… — Чжао Куанъинь усмехнулся, — его дочь настояла на этом паломничестве, а он не мог сопровождать её лично. Так что попросил меня. Чжао Гуанъи кивнул, но внутри его мысли были другими. Он молча поблагодарил Будду за путь, который привёл его сюда. Чжао Куанъинь, заметив это, снова улыбнулся — тень прошлого пробежала по его лицу. Вскоре они подошли к главным воротам монастыря. Массивные деревянные ворота, покрытые тёмной краской, казались почти чересчур величественными для простого храма. Обычно буддийские монастыри отличались скромностью — ведь истинное благочестие живёт в тишине, а не в богатстве. Но этот монастырь был другим — слишком большим, слишком роскошным. Казалось, он был возведён не только ради молитвы, но и ради власти. — Я пришёл повидаться с мастером Цзиньде. Он однажды помог мне, и я обязан ему, — сказал Чжао Куанъинь с уважением. Он поднял глаза — молодой монах, открывший ворота, лишь мельком взглянул на него, потом быстро закрыл дверь за спинами гостей, нервно оглядываясь. Чжао Куанъинь нахмурился. Что-то было не так. — Мастер Цзиньде здоров? — снова спросил он, уже с долей беспокойства в голосе. Послушник не ответил. Он просто жестом показал следовать за ним, бросив один быстрый взгляд на старшего брата, прежде чем скрыться в тени храма. Их провели в зал ожидания. По пути Чжао Гуанъи не переставал осматриваться. Он молчал, но наблюдал внимательно. Внутри монастыря царила необычайная тишина — ни звука колокола, ни песнопений перед вечерними молитвами. Даже шагов не было слышно. — Брат, — наконец нарушил он молчание, — здесь слишком тихо. Слишком неестественно. Чжао Куанъинь тоже начал замечать это. Раньше, когда он приходил с дочерью Ван Жао, монастырь был полон жизни. Сейчас же — даже голоса монахов не было слышно. Чжао Гуанъи продолжал свой путь, но всё время следил за колоннами. Они были покрыты алым лаком, каждая — высокая, широкая, украшенная изысканной резьбой. Он считал их молча, пока не дошёл до двадцать девятой. Там, на столбе, он заметил кое-что. Вырезанный лотос — аккуратный, но незавершённый. Только половина цветка была законченной, вторую же будто намеренно оставили недоделанной. Полуцветок. Неполный путь. Его глаза сузились. Он быстро догнал старшего брата. Перед ними выросло гигантское дерево бодхи. Оно стояло как страж, раскинув свои ветви над дорожкой. Дерево было явно древним — его корни давным-давно вросли в землю, обхватив остров своими объятиями. При реконструкции монастыря его, видимо, решили оставить — пусть и мешало движению. В конце пути маленький послушник вдруг замялся у дерева бодхи. Он стоял, понурив голову, но не мог отвести взгляд от двоих гостей. Чжао Куанъинь посмотрел на его тень, вытянутую светом, и не смог разобрать выражения его лица — подумал, что мальчик просто смущён. Ведь после войны монастырь чудом остался невредимым. Наверное, каждый новый пришлый вызывал у местных монахов тревогу. *** Примечание переводчика. Дерево Бодхи — фикус, под которым Сиддхартха Гаутама достиг просветления. В китайской поэзии и прозе (особенно танской) символ мудрости и духовного поиска. *** Чжао Куанъинь слегка склонился: — Где находится мастер Цзиньде? Но Чжао Гуанъи заметил, как взгляд мальчика проскользнул мимо старшего брата — и остановился на его запястье. Он чуть приподнял руку — рукав сполз, обнажая деревянный браслет. Тот, кто носит такой, уже не просто странник: это знак, будто печать Будды на теле. Послушник взглянул на него, потом снова на Чжао Гуанъи. В его глазах мелькнуло нечто большее, чем простое любопытство. — Не волнуйся, — Чжао Куанъинь улыбнулся, — мы пришли лишь поблагодарить мастера Цзиньде. У нас нет дурных намерений. Чжао Гуанъи же произнёс слова, которые звучали как заклинание: «Там, где нет образа Я, образа людей, образа живых существ, образа долговечного бытия — там пребывает истинный путь. Почему? Потому что образ Я есть необраз. Образ людей, живых существ, долговечного бытия — тоже необраз. Когда человек освобождается от всех форм, он узнаёт истинное имя Будды». В этот момент лучи заходящего солнца коснулись вершины колокольни, отбрасывая мягкие тени на лицо Чжао Гуанъи. Казалось, он весь покрыт светом, и даже дыхание его стало медленным, почти священным. Мгновение затихло. Издалека доносилось пение монахов — неясное, глубокое, будто исходило из самой земли. Чжао Куанъинь смотрел на брата и думал: «ведь когда-то Ли Цунцзя сказал ему всего четыре слова — «он мой старший брат», — и этим разорвал все границы, все войны, всё прошлое. Возможно, именно в этом была вера, которую он потерял — и снова нашёл. «Быть родными — значит быть друг для друга опорой. И не важно, кто ты: воин или полумонах». — Брат, — нарушил молчание Чжао Гуанъи, — ты стал доверять людям. Раньше ты был холоднее. — А ты стал более молчалив, — ответил Чжао Куанъинь, следя за выражением его лица. — Но я рад, что ты вернулся. Пока они говорили, послушник, услышав слова Чжао Гуанъи, быстро сложил ладони в жесте благочестия и ответил: Фо Цзюй говорит: «Если человек услышит эту сутру и не испугается, не ужаснётся, не усомнится — он достоин высшей награды. Почему? Потому что так называемая первая мудрость — это не первая мудрость. Так она называется только в мире людей. На самом деле — это имя Будды, которое не имеет формы». Чжао Куанъинь не понимал этих слов, но чувствовал их силу. Он видел, как напряжение вокруг немного спало. Даже лицо мальчика стало светлее. Возможно, те, кто верит, действительно могут видеть больше, чем другие. После этого послушник, к удивлению обоих, вдруг улыбнулся и указал им дорогу: — Проходите через дерево бодхи. За ним — путь к залу медитации. Оба брата переглянулись, но ничего не сказали. Они прошли внутрь — и перед ними раскрылось пространство маленького двора. Все монахи собрались здесь. Сидели рядами, повторяя мантры, одетые в жёлтые монашеские одеяния с алыми лентами на плечах. Запах ладана наполнял воздух, голоса сливались в один поток. Флажки-молитвы развевались на ветру, словно волны беззвучного моря. — Что происходит? — прошептал Чжао Гуанъи. Но Чжао Куанъинь не успел ответить. Один из монахов поднялся, чтобы встретить их. Он внимательно выслушал их просьбу, затем покачал головой: — Мастер Цзиньде… сейчас не может вас принять. Его здоровье ослабло. — Мы можем подождать. Только попросите его принять нас. — Боюсь, сегодня он никого не принимает. Простите. Монах поклонился, и они отступили назад, оставаясь на пороге между светом и тенью. Чжао Куанъинь уже собирался задать следующий вопрос, но послушник внезапно убежал, чтобы проверить. Его не было видно за деревом бодхи — только спина, покрытая золотыми нитями. По походке можно было понять: человек молод. Он не мог быть мастером Цзиньде. Это точно был не тот старик, которого они искали. Они ждали. Несколько минут — или целую вечность. Трудно сказать. Послушник вернулся вновь, слегка запыхавшись: — Мастер просит вас пройти в зал медитации. — Мастер? — переспросил Чжао Куанъинь, нахмурившись. — А где же мастер Цзиньде? Между тем совсем недавно он был жив и здоров. Не прошло и нескольких месяцев с тех пор, как Чжао Куанъинь сопровождал дочь Ван Жао в этот самый храм. Тогда голос Цзиньде звучал так ясно, что даже листья затихали, когда он говорил. Теперь же… — Что случилось? — спросил он, чувствуя, как теряет уверенность. Чжао Гуанъи всё это время молчал. Но теперь тоже замер, услышав эти слова. — Дело произошло неожиданно, господин. Возможно, вы ещё не знаете. — Вчера ночью мастер Цзиньде… ушёл в другую жизнь. Фраза была мягкой, почти благоговейной. Но для Чжао Куанъиня она была как гром среди ясного неба. Он резко остановился. Не сразу поверил своим ушам. А Чжао Гуанъи лишь опустил глаза, потом медленно склонил голову, прижав ладони друг к другу — будто простился с чем-то, что нельзя больше вернуть. — Новый настоятель — мастер Цзиньвэнь. Прошу немного подождать, пока церемония поминовения не завершена. *** «Цзыян Сянъюньбо» — «Солнце отражается в тонких облаках» Свет садится за дерево бодхи, Где молчаливые тени монахов. Один ушёл… второй остался, Но сердце моё уже не здесь. Брат мой, ты говоришь слова Будды, Я же всё ещё слышу голос прошлого старца. Если бы он был жив — что бы сказал? Он бы понял: мы снова стоим на пороге. Ветер колышет мантры над головой, Пламя свечей дрожит, как память. Мир будто замер — И только я один не могу найти покоя. Деревья помнят нас, Как и храм, где нет уже того, кто знал правду. Чжао Гуанъи, ты стал другим. А я… я всё ещё тот, кто потерял дом. Ты носишь браслет из дерева сандала, А я ношу его имя в сердце. Однажды мы были едины, Теперь разлучены дорогами и судьбой. Если бы Небеса могли слышать, Они бы услышали меня: Не забудь, брат, наш путь ещё не конец. Просто мы идём разными тропами. *** «日映仙云薄» 日影沉于菩提树， 僧影寂寂语无声。 一人已去… 一人犹在， 心却早已远行。 兄弟曾言佛祖经， 我耳仍响旧师声。 若他尚存，又会说什么？ 定知我们，再次临门。 风摇经幡如记忆轻扬， 烛火微颤似往事残. 世界静止了—— 唯我独彷徨，无处安放。 林木犹记来时路， 庙中却失知情人。 赵匡胤，你变了。 而我… 还是那个失去归宿的人。 你佩莲木镯， 我怀故人名。 昔日一体， 今分南北径。 倘若苍天能听闻， 愿它听得： 「兄弟此路未终尽， 只因各行其道，各负前尘。 Narinamc