Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Ночь принесла пение цикад. Весна подходила к концу. Деревянный браслет на запястье тускло отсвечивал лунным светом, пробивавшимся сквозь щели ставен. Чжао Гуанъи лежал с закрытыми глазами, но сна не было. Внешнее спокойствие обманчиво скрывало бурю в его душе. Завтра — дорога на север. Дорога без возврата. Путь, за которым не будет монастыря Аньдун. «Кто я? Кто ты?» «Смогу ли я когда-нибудь стать тобой?» Этот вопрос не давал ему покоя. Раньше он думал, что Чжао Куанъинь просто глупец — бездумно верит в себя, в силу, в победу. Но теперь… теперь он сам начинал завидовать этой уверенности. Чжао Куанъинь спал рядом — даже во сне он был готов ко всему. Его меч лежал наготове, будто знал: однажды снова придётся им воспользоваться. Трудно было представить, что у него есть такой старший брат.   Он, который всё ещё учился жить.   Он, который всё ещё учился прощать. Когда-то, в далёком Линьцзине, летом после наводнения, он потерял родителей. Ему было едва за десять, когда его привезли в храм. Сначала он сопротивлялся, не понимая, почему должен быть здесь. Он был ребёнком — игривым, своенравным. И вдруг… Все дни стали одинаковыми: утром — бесконечное постукивание в дерево; вечером — перебирание бусин молитвенной нити. И ни одного дня без мантры, без наказания. Каждый день — одно и то же. Будто время замерло, а он остался в ловушке. Он считал бусины одну за другой. Луна светила сквозь окно, отбрасывая мягкие тени на стену. А на полу перед ним висел огромный символ «Чань» 禅 (медитация). Он глядел на него, чтобы узнать время.  Или, может быть, чтобы найти ответ. *** Однажды в покои привели нового мальчика. Ему было около тринадцати. Он носил слишком большие для него синие монашеские одеяния, он казался чистым и невинным. Это раздражало. — Это тот, кто нарушил правила, — сказал мастер. — Ты просто сядь рядом и слушай, как он читает молитвы. Через несколько дней тебя поведут к настоятелю. Мальчик послушно опустился на подушку, сел прямо, как свеча, и произнёс: — Я не стану монахом. Голос у него был ясным, уверенным.   И в этот момент другой мальчик подумал: «Какой странный… но интересный человек». — А зачем ты тогда пришёл сюда? — спросил он, почти насмешливо. — Может, скучаешь? — Меня привёл мастер Цзиньхуэй. — А где твои родители? — Они... — лицо мальчика помрачнело. — Я их больше не могу найти. — Наводнение? То, что случилось в Линьцзине? — Не знаю… Просто исчезли. Он опустил голову, прижав руки к себе, будто защищал что-то важное. Другой мальчик заметил это, но не мог разглядеть, что именно он прячет. — Что у тебя там? — спросил он немного нетерпеливо. — Э-э-э... — мальчик вздрогнул. — Ничего особенного. Его голос был наивным, но в этом настроении чувствовалась боль.   Другой мальчик посмотрел на него — и внезапно ему захотелось рассказать всё. «Я тоже потерял всех… но не смог забыть». Он хотел сказать это. Хотел спросить, сможет ли он когда-нибудь отпустить прошлое. Но вместо этого лишь протянул: — Ты ведь не будешь монахом… тогда зачем ты здесь? Ответ последовал сразу, без паузы: — Потому что я хочу знать, кто я. Другой мальчик усмехнулся. Он тоже когда-то так думал. Теперь же… Он не знал, кем стал. — Ну что… пойдём со мной? Поможешь мне? Другой мальчик улыбнулся, почти добродушно, но в глазах проскальзывала тень хитрости. Мальчик, сидящий рядом, не подозревая ничего, согласился:   — Хорошо. Он спрыгнул с подушки и послушно подошёл. — Держи, — другой мальчик протянул ему деревянную колотушку для муюй, — просто продолжай стучать. Не останавливайся. А я ненадолго отлучусь… скоро вернусь. Только не переставай. *** Примечание переводчика.  木鱼 (mùyú) – буддийская  деревянная колотушка, ударный инструмент в форме рыбы, который используется во время чтения сутр и медитаций.   *** Ребёнок был слишком доверчив, чтобы сомневаться. Его посадили перед муюйем, и он начал стучать, как будто это действительно было его предназначением.   — Вот так. Ты действительно обладаешь даром, — одобрительно сказал другой мальчик, стараясь казаться серьёзным. Как только собеседник поверил его словам, он незаметно скользнул за дверь. Он выбрался через задний выход, осторожно приглушая шаги, пока ребёнок продолжал стучать в колотушку у него за спиной. Мальчик ждал его, ни на минуту не прекращая стук. Даже когда мимо прошёл мастер, услышав звуки муюй, решил, что другой мальчик всё ещё внутри, и не стал проверять. Так продолжалось до самого заката. — Я думал, ты расскажешь мастеру, что я ушёл, — сказал другой мальчик, вернувшись. — Почему? — удивился мальчик. — Я же знаю, что ты просто на время ушёл.   — Разве ты не сердишься? Я обманул тебя. Я убежал гулять. — Сердиться? — тот недоумённо посмотрел на него. — Но ведь если бы ты остался, то сам бы получил наказание. А так — я просто помог тебе немного. Так делал мой старший брат. Он тоже любил убегать, а я прикрывал его. — Эй, ты сегодня меня прикрыл. Значит, мы теперь друзья. Как тебя зовут? — Чжао Гуанъи.   — Цзян Чжэн. С того дня жизнь Цзян Чжэна стала чуть интереснее.   Утро начиналось с совместной работы — им обоим поручали уборку двора. Мётлы были высокими, едва ли не выше их самих, но они всё равно старались, как могли. А на запястье у Чжао Гуанъи так и оставался деревянный браслет — плотный, немного тяжёлый. Цзян Чжэн однажды спросил, почему он его носит.   — Это подарок от старшего брата, — ответил Чжао Гуанъи. — Мы вместе его сделали.   Но дальше рассказывать ему не хотелось. Он качал головой, будто сам не знал, с чего начать. — А где твой брат? — однажды спросил Цзян Чжэн. — Ты всё время о нём говоришь. — Он другой… — голос Чжао Гуанъи потух. — Не такой, как я. — Всё-таки, глупо отказываться от жизни в монастыре. Если мастер примет тебя, ты станешь настоящим монахом. По крайней мере здесь есть крыша над головой. А то, что скучно — так это не страшно. — Мой брат бы не одобрил этого, — ответил Чжао Гуанъи. — Он бы сказал, что я должен быть больше, чем просто молчаливая тень в монастыре. — Опять он — твой брат, — фыркнул Цзян Чжэн. — То «мой брат говорит», то «не могу сделать, потому что он бы не одобрил». Да ты совсем себе места не находишь. — Нет, — мягко возразил Чжао Гуанъи, — я просто хочу понять, кто я. И как быть тем, кем стал. Брат дал мне этот браслет, потому что верил — я смогу найти свой путь. Тот год был полон скорби. Юг пострадал от наводнения, и многие дети остались без родителей. Монастыри принимали их, давали кров и пищу, хотя и требовали взамен тяжёлую работу. Но Чжао Гуанъи не был южанином. Он молчал, не спешил становиться монахом, и поэтому часто оставался один. Другие дети, чьи семьи были унесены водой, уже давно стали частью храма. А он всё ещё ждал. Иногда он даже забывал, что потерял всех. Они собрались в группу — те, кто любил шалить. Шумные, дерзкие, они бегали по храму, опрокинули факел перед Буддой.   И снова — наказание. — Ты же знаешь, зачем я тебя спасаю, — шептал Чжао Гуанъи, когда они прятались от мастера.   — Потому что мы друзья, — отвечал Цзян Чжэн. «Друзья...» Как странно звучит это слово. — Мой брат говорил, что мужчины должны быть верными.   — А ты всё ещё слушаешь своего брата? — Кажется, именно благодаря ему я и продолжаю жить. Какое наказание может быть для маленьких шалунов в монастыре? Только вечное стучание по деревянной колотушке да чтение мантр. С тех пор как Чжао Гуанъи снова начал нарушать правила, это бремя легло на него — он заменял других детей у муюй, пока те шалили. Цзян Чжэн снова улизнул в лес, а Чжао Гуанъи сидел в чаньской келье и бил по муюю вместо него. Так было всегда. И никто не спрашивал, почему он делает это. Вечер опустился над монастырём Аньдун. Солнце скрылось за горизонтом, флажки с молитвами затихли, а свечи уже догорали. Одинокий звук шагов эхом отдавался в пустых коридорах. Несколько мальчишек не могли заснуть. Они перешёптывались в темноте:   — Чжао Гуанъи… этот твой браслет… ты его нашёл? Никто не видел лица говорившего — в покоях была потушена свеча.   — Нет, — ответил Чжао Гуанъи тихо. — Он не найденный. Мы с братом сделали его вместе. — Ого… значит, вы богатые люди? Мой отец был чиновником. Я разбираюсь в дереве. Это же настоящий сандал. — Не богатые. Просто кто-то подарил отцу этот кусок дерева. А старший брат спрятал его и сделал мне браслет. За это он получил взбучку. — Эх, если бы нам удалось сбежать из храма… можно было бы его продать, — раздалось в темноте. Цзян Чжэн только закрыл глаза, но, услышав это, внезапно напрягся:   — Зачем вам его вещь? — сказал он резко. — Лучше спите. Забудьте об этом. — Что ты такое говоришь? Какое тебе дело? — возмутились в ответ. Но тут же раздался стук в дверь.   Мастер пришёл проверить, не слишком ли они громко разговаривают.   Дети моментально затихли, закрыли глаза и притворились спящими. На следующее утро Цзян Чжэн уже не помнил, о чём говорили ночью. Всё было как обычно.   Во второй половине дня в монастырь прибыла жена одного из правителей, чтобы попросить благословения. Все мастера поспешили встретить её. А дети остались одни во дворе — где-то между стеной и буддийским образом. Высокая золотая статуя Будды смотрела на них без гнева.   Её глаза были полны милосердия, но дети знали:   «Милосердие не спасёт их от наказания».  Чжао Гуанъи сидел чуть в стороне от остальных.   Он положил голову на руки и смотрел вверх — на потолок, где красками были изображены древние истории:   «Отрезание плоти голубю…   Падение в пасть тигрице…   Девятицветный олень, чью шкуру продали за серебро…   Разве не учат эти притчи, что добро — лишь путь к гибели?» *** Примечание переводчика.  Отрезание плоти голубю… Легенда о царе Шакьямуни (в прошлой жизни), который отрезал от себя куски мяса, чтобы накормить голодного голубя, спасая его от ястреба.   Символизирует жертвенность, милосердие, отказ от эго.  Падение в пасть тигрице…   Буддийская притча о принце Махасаттве, который бросился в пропасть к голодной тигрице с детёнышами, чтобы та их не съела.    Символизирует абсолютное самоотречение ради других.  Девятицветный олень, чью шкуру продали за серебро…   Цзюселу (九色鹿, Олень Девяти Цветов) — легендарное существо из китайских преданий. В притче олень спасает тонущего человека, но тот его предаёт.   Символизирует благородство, наказываемое человеческой подлостью.  *** И вдруг один из мальчиков прошептал:   — Сегодня все заняты… давайте сбежим с горы. — И зачем? — спросил другой.   — Чтобы Чжао Гуанъи продал свой браслет. Если я не ошибаюсь, это сандаловое дерево. Дорогое. Голос его был приглушённым, но достаточно внятным, чтобы тот, кому предназначались слова, обязательно услышал. Чжао Гуанъи резко выпрямился, правой рукой прижав запястье, будто защищая его.   Он немного отодвинулся от группы, стараясь держаться подальше. — Да ладно тебе, — фыркнул один из мальчишек. — Здесь всем всё равно на этот браслет. Ты что, боишься потерять его? — Это не просто браслет, — произнёс Чжао Гуанъи твёрдо. — Он был сделан мной и моим братом. — Покажи хотя бы! Один из ребят подскочил, схватил Чжао Гуанъи за руку и резко дёрнул. Браслет, болтавшийся на запястье, соскользнул и с глухим стуком ударился о каменный пол. Цзян Чжэн, который до этого сидел молча, вдруг вскочил. Он хорошо помнил тот день. Первый раз он увидел в глазах Чжао Гуанъи не тень, не молчание — а ярость.  Раньше он казался Цзян Чжэну таким тихим.   Таким мягким.   Таким призрачным, будто его и не было.   Когда Цзян Чжэн проигрывал последние деньги, Чжао Гуанъи читал за него очищающие мантры.   Когда тот возвращался пьяным и злым — лишь молча улыбался, будто не видел ни грязи на одежде, ни злобы в глазах.   И, может быть, именно это бесконечное прощение злило Цзян Чжэна больше всего.   «Наивный», «добрый до идиотизма» — так он называл его, когда хотел задеть больнее. Но теперь... Теперь он впервые увидел в нём человека. Не святого монаха. Не послушного ребёнка. А того, кто способен чувствовать боль. Кто умеет гневаться. Кто может разорвать последнюю нить, связывающую его с прошлым. «Почему браслет значил для него так много?» Цзян Чжэн не понимал. Но он помнил, как смотрел, как его родителей унесла река.   Как смотрел на белые кости, плывущие по воде.   Он знал, что такое — потерять всё, и потому не мог смотреть, как кто-то лишается единственной связи с человеком, которого больше нет рядом. — Отдайте ему! — закричал он, бросаясь вперёд. — Это его вещь! — Зачем вы позволяете себе трогать то, чего не можете понять? — Слышишь ли ты крики? Там, во дворе.   Монахи, услышав шум и перепалку вдалеке, поспешили на звук. Но когда они прибыли, то увидели только двоих: Чжао Гуанъи и Цзян Чжэна. Остальные дети разбежались, как мыши, оставив их одних перед лицом наказания. Цзян Чжэн сидел на земле, его спина согнулась, губы потрескались, на подбородке выступила кровь. Он оглянулся и увидел на руке Чжао Гуанъи синеватые отпечатки пальцев — будто клеймо чужой жестокости. Мальчик лежал, прислонившись к высокому храмовому порогу. Расцарапанный лоб, по которому медленно ползли алые дорожки крови... Вероятно, он сам тоже выглядел не лучше. Цзян Чжэн горько усмехнулся про себя. Увидев, как мастер подбежал, обеспокоенный и встревоженный, он всё же решил встать — не из-за стыда, а потому что не хотел показаться слабым. Пара быстрых шагов — и он уже склонился над пыльной землей, подбирая забытый деревянный браслет. Старое сандаловое дерево, теплящееся в его ладонях, будто вобрало в себя всю горечь ушедших лет. Он интуитивно очистил его краем рукава, как вдруг тишину разрезал детский всхлип — робкий, но от этого еще более пронзительный. Не удостоив разъяренного мастера даже взглядом, Цзян Чжэн молча протянул браслет. Чжао Гуанъи, сгорбившись от боли и обхватив живот руками, беспомощно прислонился к дверному косяку. Его плечи мелко дрожали, а по исцарапанным щекам продолжали струиться слезы. Старший мальчик глубоко вздохнул: — Твой старший брат никогда не говорил тебе, что мужчины не должны так плакать? Держи. Рука, прижимавшая живот, медленно опустилась. Мальчик крепко поджал нижнюю губу, поднял голову и пристально присмотрелся к его ранам: — Тебе... больно? Цзян Чжэн покачал головой. Мастер снова спросил, что произошло, и, увидев, что у ребёнка разбита губа, ещё больше разволновался: — Кто тебя так? Что случилось?! Изначально Цзян Чжэн собирался сказать правду — что в этом были виноваты все, и никто не лучше другого. Но внезапно Чжао Гуанъи опередил его: — Это я виноват.   Я обидел Цзян Чжэна.   Он просто хотел посмотреть мой браслет...   А я не дал. Обозвал. Мы подрались.   Вот и получилось, как получилось. Глядя, как Чжао Гуанъи был приговорён провести ночь на коленях перед дверями молитвенного зала, Цзян Чжэн думал, что тот действительно немного глуп. Летняя ночь была душной. Цикады пели без умолку. Цзян Чжэн долго не мог заснуть. Подождав, пока другие улягутся, он тихо встал и вышел в коридор. Прокравшись сквозь тень, он вернулся к тому месту, где Чжао Гуанъи молился, стоя на коленях. Маленькая фигура в свете вечного пламени казалась почти святой. Тени качались, будто танцевали вокруг него. Цзян Чжэн вдруг понял: да, мастер прав. Иногда этот ребёнок действительно казался рождённым для храма. Он всегда умел быть спокойным. Даже сейчас, когда другие теряли голову, он сохранял её. Подойдя ближе, он сказал: — Сказка о царе Шакьямуни, который отдал плоть ради голубя, тебе слишком знакома. Чжао Гуанъи даже не обернулся. Он просто сложил руки, продолжая молиться. Цзян Чжэн присел рядом: — Иди в покои. А вдруг кто-нибудь придёт? — Не хочу. Пусть будет, как должно быть, — ответил тот тихо. — Нет, — Цзян Чжэн протянул руку. — Вставай. Если тебя накажут, я тоже останусь здесь. — Зачем? — Чжао Гуанъи наконец посмотрел на него. — Если я один, значит, меньше людей пострадает. — Но если мы вместе, значит, ты не один, — просто сказал Цзян Чжэн. Чжао Гуанъи замолчал. Его глаза, полные боли, впервые стали чуть теплее. Поздней ночью начался дождь.   Мягкий, но пронизывающе холодный.   Капли стучали по крыше, словно незримые пальцы перебирали бусины молитвенных чёток. Цзян Чжэн лёг на свое место, но сон не приходил.   Он думал о детях, пытавшихся отнять браслет.   О тех, кто считал себя вправе просто взять то, что захочется.   И о Чжао Гуанъи, по-прежнему стоявшем на коленях под дождем — неподвижном, как каменная статуя. «Может, он и вправду рожден для этого пути?» Но Цзян Чжэн отказывался в это верить. Тот мальчик действительно всё ещё стоял на коленях перед залом молитв, без прикрытия, тихо шепча что-то себе под нос. — Пошёл дождь, возвращайся. Сегодня уже никто не придёт проверять, — сказал Цзян Чжэн. Чжао Гуанъи не ответил. — Пойдём. Если простоишь всю ночь под дождём, точно заболеешь, — Цзян Чжэн потянул его за руку, но тот даже не дрогнул. Всё напряжение сосредоточилось в запястье — деревянный браслет впился в кожу, застряв между ней и рукавом, не позволяя просто подняться. Чжао Гуанъи внезапно вздрогнул и резко отдернул руку. Этот браслет... он значил для него больше всего. Цзян Чжэн опустился рядом на колени.   Не потому, что его вынудили.   А потому, что сделал этот выбор сам. Чжао Гуанъи только искоса посмотрел на него. — Раз уж мы здесь, расскажи мне, — начал он, глядя внутрь храма. — Почему этот браслет для тебя так важен? Мальчик закрыл глаза.   Долгое время он не отвечал. Только кивал сам себе, будто вспоминал что-то далёкое.   Потом, наконец, заговорил: — Пока он на мне…   Мой брат обязательно найдёт меня. Цзян Чжэн услышал это и чуть улыбнулся.   Ему хотелось сказать:   «Ты же знаешь, если он вернётся, то не станет смотреть на вещи. Он просто возьмёт тебя с собой». Но он не стал этого говорить.   И впервые понял:   «Это не просто браслет». «Это — вера. Последняя связь. Единственная надежда». И разве не прекрасно, что в этом мире есть хоть что-то, что можно сохранить? Жизнь порой слишком щедра на боль.   Но даже маленький жест — пальцы, сжимающие дерево, — может стать светом.   А если кто-то рядом…   Значит, ты не один. Под трели дождя два ребёнка молились.   Цзян Чжэн закрыл глаза, повторяя те слова, которые слышал раньше от других.   А Чжао Гуанъи всё так же держал браслет на запястье, как будто именно там билось его сердце. Лунного света не было видно.   Но в храме Будда видел их.   Он видел, как они сидят рядом, а кровь одного смешивается с дождём, как другой молчит, не спрашивая почему. «Ты прав, — думал Цзян Чжэн. — Иногда вера — это просто человек, который ждёт тебя». ***  Цзянь Цзюэ Шань Чунь Му Постепенно почувствовал скорбь весны Весна прошла,   Осталась лишь печаль.   Дождь тихо льётся на каменный порог,   Где два ребёнка молились всю ночь. Брат мой ушёл,   Но этот браслет всё ещё на мне —   Как обещание, не сломленное временем.   Ты вернёшься?   Или оставишь меня под дождём? Я помню тот день,   Когда мы были вместе.   Ты сказал: «Не плачь.   Мужчина должен быть сильным».   И я не плакал.   Но сердце моё было полно боли. Вот он —   Тот, кто не дал его забрать.   Чжао Гуанъи, ты всё ещё ждёшь?   А я всё ещё рядом. Под ливнем мы стоим,   Под голосами ночи,   Под взглядом Будды.   Он видит нас,   Но не может взять обратно то, что потеряно. Если бы Небеса могли слышать, Они бы услышали: «Я всё ещё жду тебя…»  *** «渐觉伤春暮» 春去无声，   独留心事在人间。   雨落石阶如泪涟，   两影同跪佛堂前。 兄长已远，   镯在犹记誓言。   归来或不归，   我仍在此守候一日复一日。 记得那时你道：   “男儿不许哭。”   所以我咬唇不言，   任它流血也不肯流泪。 他不曾离去，   只是隐入山那边的天际线。   而我仍在此地，   与昨日的他 — один. 天若知我意，   便请传语与他：   「我仍在等...」 Narinamc