Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

А что потом? Теперь он жил под именем того мальчика. Чжао Гуанъи всё ещё лежал неподвижно, притворяясь спящим, но всё его существо было напряжено. За спиной брата таилась смерть — одно неверное слово, и клинок рассечёт тишину, оборвав чью-то жизнь в мгновение ока.   Стоит ли такому человеку сохранять надежду до самой смерти? Он вспомнил тот год. В последний момент, когда во рту появился сладковатый привкус крови, тот ребёнок уже лежал на земле. Цзян Чжэн подбежал, чтобы поднять его, и в глазах мальчика увидел отражение собственной улыбки — такой же тёплой и спокойной, как всегда. Даже когда они вместе подметали двор, Чжао Гуанъи улыбался — искренне, светло. Ливень обрушился внезапно. Молния рассекла небо надвое. Два маленьких тела прижались друг к другу. Цзян Чжэн сжимал его в объятиях: — Ты и вправду дурак. Почему не сказал, что ранен?! Их тела коченели от холода, но Цзян Чжэн всё равно пытался согреть его. Он смотрел на это лицо и чувствовал тепло — такое же, как весной в южных краях, когда цветут миндальные деревья и кажется, будто весь мир наполнен одной лишь этой красотой. На мгновение Цзян Чжэн вспомнил дерево, за которое мать когда-то схватила его руками, приказав держаться изо всех сил: «Цзян Чжэн, как бы ни было, ты должен выжить. Не обращай внимания на других. Просто живи». И он действительно не обращал внимания.  Но и не смог никого спасти.   Он просто сидел на ветке и смотрел, как родители исчезали в воде.   Он даже не плакал.   И только теперь понял:   «Чтобы выжить, нужно платить цену». В храме высилась громадная золотая статуя Будды — исполненная сострадания, но бессильная спасти всех. Цзян Чжэн долго смотрел на неё, затем перевёл взгляд на кровь у своих ног. Алая лужа растекалась по каменному полу, смешиваясь с дождевой водой. Он протянул руку в темноту, но пальцы нащупали лишь пустоту. Только вой ветра в стропилах да скрип древних кедров, будто сама обитель скорбела о происходящем. — Где ты ранен? Хоть слово скажи! — Чжао Гуанъи... ответь! Губы мальчика судорожно дрожали, но звука так и не последовало.  Леденящий холод сковывал его конечности, и даже пламя вечного алтарного огня казалось теперь недосягаемым. Ещё один юный послушник вновь не явился на свечное дежурство.  Может, уснул. Может, малодушничал. «Жизнь всегда требует платы». Будда всепрощающ, но бессилен уберечь человеческие сердца. «Так чем же расплатился ты, Чжао Гуанъи?» В ту ночь Цзян Чжэн волоком втащил его в келью. Детская братия замерла в гробовом молчании. По чёрным плитам пола извивался кровавый след, будто змея страданий. Когда мастер разрезал одежду, чтобы осмотреть рану, открылось страшное: глубоко в животе торчал длинный деревянный шип. Его наружная часть, видимо, обломилась под давлением, поэтому рану не заметили сразу. Но внутри остался фрагмент длиной в целый цунь.  Цзян Чжэн наблюдал, как пот струился по лицу Чжао Гуанъи. И вдруг вспомнил — после той драки мальчик лежал на пороге. Лоб в ссадинах, одежда пропитана кровью. Выбитая из рамы деревянная планка оказалась тем самым скрытым оружием.  В суматохе давки Чжао Гуанъи упал прямо на торчащий шип. Он сумел обломать наружную часть, но остриё осталось в теле. Цзян Чжэн вспомнил: тогда в глазах Чжао Гуанъи стояли слёзы. Но он лишь спросил: «Разве старший брат не учил тебя, что мужчине не подобает лить слёзы?» И мальчик, стиснув зубы, действительно перестал плакать. Первым его вопросом было: «Тебе... больно?» Цзян Чжэн должен был заметить раньше. Гораздо раньше. Рука, прижимаемая к животу. Побелевшие губы. Поникшая голова — немой крик о помощи. Но он не услышал. Тогда не услышал. Мастера не говорили об этом вслух, но все прекрасно понимали: тело этого ребёнка от природы не было таким крепким, как у Цзян Чжэна и других, и потому не выдержало бы подобных испытаний. Хотя в ближайшее время ему ничего не угрожало, болезнь, вероятно, всё же оставила в нём след.   Поэтому старший мастер Цзиньхуэй целый день не отходил от него, тихо читая мантры у его постели. Монахи — люди сострадательные, а этот мальчик был ему особенно дорог: он воспитал его как родного ребёнка.  Цзян Чжэн сидел за дверью, свернувшись калачиком, обхватив колени и прижавшись к стене под карнизом. Так он и просидел весь день.   Дождь закончился, небо прояснилось, но солнце светило слишком ярко — до рези в глазах.   Будда сказал: «Богатство и знатность — всё это зависит от судьбы,   Каждый в прошлом заложил свои причины.   Тот, кто следует этим истинам, в каждом рождении будет получать благословения и почёт.   Хочешь узнать причину прошлой жизни — посмотри, что ты получаешь сейчас.   Хочешь узнать результат будущей жизни — посмотри, что ты делаешь сейчас».  Где ещё, кроме мест, посвящённых просветлению, можно быть ближе к спасению? Но эти дети только сошли на землю, прожив всего несколько весен и осеней — почему они должны терпеть такое наказание под ливнем?   Неужели лишь из-за шутки, детской ссоры? Тогда какие же грехи они совершили в прошлой жизни, если их нельзя простить?   В тот момент сердце Цзян Чжэна переполняло глубокое, невыразимое потрясение. Он ещё не успел познать настоящие радости и горести мира, но уже начал презирать его. Кровавые следы напугали его, а гибель родителей пробудила в нём яростное стремление сопротивляться.   Он просто не верил в судьбу и хотел бороться — во что бы то ни стало, до самого конца.   Под солнцем всегда есть тень. Глядя на безоблачное небо, Цзян Чжэн чувствовал ледяной холод, пронзающий сердце — куда более пронзительный, чем в дождливую погоду.   Трагедия человеческой жизни в том, что, сколько бы мы ни страдали, небеса и земля остаются бесстрастными. Никто не сжалится над жизнью ничтожного муравья.   Будда полон сострадания, но не может физически протянуть руку помощи. На следующий вечер ребёнок наконец пришёл в себя. Он выпил немного белого рисового отвара — совсем пресного, но на его лице всё равно играла улыбка. — Цзян Чжэн? — произнёс он слабым, едва слышным голосом, но настроение у него было добрым. Это разозлило Цзян Чжэна, и он с силой ударил по ложу рядом: — Чжао Гуанъи, что у тебя в голове? Разве тебе не больно? Почему ты не сказал, что ранен? — Раньше я часто ранил себя, и старший брат говорил, что я преувеличиваю. Мелкие раны не стоит так расписывать. Кроме того... — он поморщился от боли, вызванной движением, — ...кроме того, даже если сказать, что изменится? Оба замолчали. Да, действительно, что изменится? — Ложись, — наконец сказал Цзян Чжэн. — Мастер говорит, у тебя может остаться хроническое заболевание. Он сразу пожалел о своих словах — они прозвучали слишком жестоко для больного. В тот момент он тоже был ещё ребёнком, хотел поддержать друга, но не знал как. После того как родители ушли из его жизни, Цзян Чжэн давно научился быть непоколебимым и не внимать суетным соблазнам мира сего. Но именно сейчас он снова почувствовал беспомощность и подавленность. К счастью, Чжао Гуанъи был добрым и проницательным. Он снова улыбнулся, и на его лице появилось спокойное выражение: — Не хмурься так, я ведь ещё не умер. Старший брат придёт и заберёт меня отсюда. Лёжа на ложе, он чуть пошевелил запястьем — браслет слегка сдвинулся, свободно болтаясь на костлявой руке. Эта маленькая деталь заставила Цзян Чжэна почувствовать ещё острее боль в сердце. Он подошёл, сел рядом и бережно прикоснулся к узору из сандала: — Когда почувствуешь себя лучше, расскажи мне историю этого браслета. Чжао Гуанъи улыбнулся: — Хорошо. Я давно хотел рассказать, но боялся, что ты решишь, будто я слишком болтлив. Цзян Чжэн подал ему воды и стал слушать тихий голос, повествующий о прошлом. Это были воспоминания детства: у него тоже когда-то были отец и брат. Если бы не та беда, они жили бы обычной жизнью, как все семьи. Он рассказывал, как зависел от старшего брата, о своей детской мечте стать героем. О двух мальчишках под деревом, о беззаботных днях. Чжао Гуанъи делился чувствами, рассказывал о своём детском идеале — просто идти по стопам брата. Чжао Гуанъи всего лишь хотел быть похожим на своего старшего брата. Каждый в юности бывает дерзким и считает себя уникальным. Их обоих как-то наказали за кражу отцовского красного дерева — заставили стоять на коленях во дворе. Тогда они и поклялись хранить эти браслеты. Обычные браслеты из сандала, но разве они не могли добиться желаемого? Что могло быть для них слишком трудным? Что вообще имеет настоящую ценность? Чжао Куанъинь когда-то дал младшему брату великое обещание: он завоюет весь мир. Его не устраивала роль простого военачальника в одном из государств эпохи смуты. Чжао Гуанъи кивнул. То, чего хотел тот мальчик, он сделает за него. Всё просто: у каждого своя легенда. Теперь он жил жизнью того ребёнка. Нынешний Чжао Гуанъи медленно перевернулся на другой бок, и в его глазах вспыхнул огонёк. Мысленно он называл того человека «старшим братом», стараясь говорить так же искренне, как когда-то говорил тот мальчик. Безграничная ночная тьма окутала всё. Многое ещё предстояло обдумать. Постепенно его одолевала усталость. В бескрайнем тумане возник образ — мягкий, добрый, совсем непохожий на его старшего брата. Тот человек улыбался, но стоило ему заговорить — сердце Чжао Гуанъи замирало. Последним воспоминанием стал четырнадцатилетний Цзян Чжэн, сжимающий его уже почти безжизненную руку. Тело Чжао Гуанъи постепенно угасало. Проливной дождь той ночи и последовавшая инфекция вызвали долгую лихорадку, после которой он несколько лет существовал лишь благодаря лекарствам. Условия в храме были простыми, особенно для мальчика, подобранного на дороге. То, что он прожил так долго, уже было милостью Будды. Должен ли он сожалеть? Иногда этим вопросом задавался Цзян Чжэн. Тот день, когда ребёнок ушёл, тоже был наполнен летним полуденным зноем. Кажется, в воспоминаниях о детстве всегда слышится бесконечный стрекот цикад. История во сне была долгой — переплетающиеся тени деревьев и голоса, будто какой-то шаолиньский монах с лотка гадалки без умолку болтал. Единственное отличие: гадалка вещала о богатстве и удаче, а память приносила лишь скорбь, спрятанную в складках времени. Цзян Чжэн видел, как в тот полдень он корчился от боли, согнувшись пополам, вцепившись зубами в край алтаря. Хотелось подойти, поддержать его, но эта мысль казалась почти подачкой милостыни. Возраст не принёс обычного послушания и смирения — напротив, чем больше взрослел Цзян Чжэн, тем сильнее ненавидел этот храм с его свечами и благовониями. Он всё чаще мечтал уйти, но понимал — пока нет возможности. Его характер становился всё более замкнутым и неуживчивым. Как тогда — он стоял позади Чжао Гуанъи, наблюдая за его измученной спиной, сопротивлявшейся боли, и так хотел протянуть руку... Цзян Чжэн не раз собирался сделать шаг, но каждый раз опускал руки. Жизнь — это одиночество. Каждый приходит один и уходит один. Что бы ни встретилось на пути — это подарок, но не спасение. Даже Бодхисаттва не в силах изменить это. Цзян Чжэн осознавал жестокость своего хладнокровия. Но взгляд упал на деревянный браслет на запястье Чжао Гуанъи — у того ведь был родной брат, который мог стать надеждой. А у самого Цзян Чжэна? Тысячи ли рек и гор, солнце и луна этого мира — но даже капли этой благодати не досталось маленькому Цзян Чжэну. «Потому ты бессилен что-либо изменить, Чжао Гуанъи». В тот день четырнадцатилетний Цзян Чжэн стоял перед алтарём, холодно глядя на измученного человека и, испытывая внутреннюю боль, так и не решился протянуть руку помощи. — Ты должен научиться справляться сам, — произнёс он ровным голосом с пугающим спокойствием. — Если твой брат так и не придёт, тебе придётся выживать одному. «Мы все — несчастные», — бросил он тому, кто лежал перед ним. От боли лицо Чжао Гуанъи исказилось, но в уголках губ теплилось слабая улыбка: — Мой старший брат... — но слова оборвались, когда Цзян Чжэн с силой захлопнул дверь. Не обращая внимания на окрики монахов, он побежал к задней горе, вскарабкался на валун и закричал в небо, больше не в силах сдерживаться. Бессвязные слова вырывались наружу — слишком долго всё это давило на грудь. Кричал, пока не рухнул на склон, катаясь по земле, впервые за долгое время позволив себе быть свободным. Он был страшно одинок, но не мог показать этого. Даже если бы показал — кто бы понял? Лёжа на спине, он смотрел в небо, постепенно теряя сознание. Крик истощил его, и сон начал смыкать веки. Только начал засыпать — услышал резкие крики птиц. Они возвращались домой, и не в одиночку. Цзян Чжэн приподнялся. Эти мелкие пташки — любимое лакомство его юности, которых он тайком ловил, чтобы разнообразить монастырский рацион. Большой грех, потому делал это в одиночестве, боясь, что кто-то проболтается. Но сейчас, глядя на них, он решил поймать пару. Состояние Чжао Гуанъи ухудшалось. Если тот будет питаться лишь пресной рисовой кашей, то ослабнет окончательно. Не раздумывая, он поймал двух птиц как делал это раньше. Нашёл укромное место, развёл огонь, поджарил, приправив украденной солью. Пахло действительно аппетитно. Довольный, он аккуратно завернул добычу и понёс обратно. Тело Чжао Гуанъи не выдерживало усталости — его поместили в самые дальние покои монастыря, где он ежедневно выполнял свои обязанности. Цзян Чжэн медленно шёл к нему, и вдруг ему показалось, будто он снова вернулся в тот день их первой встречи. Тогда он обманом заставил Чжао Гуанъи стучать в деревянную колотушку муюй, а сам убежал играть. Вернувшись — почти как сейчас — услышал ровное, методичное постукивание деревянной колотушки. Он приближался медленно, шаг за шагом. Всё повторялось. Цзян Чжэн почувствовал, как на душе стало легче — звук деревянной муюй (рыбы) казался даже умиротворённее обычного. Открыв дверь, он увидел: Чжао Гуанъи, погружённый в молитву, продолжал бить в деревянную колотушку. Тот беззащитный ребёнок вырос. Его тело стало высоким и исхудавшим — последствия детской болезни. Теперь он почти сравнялся ростом с Цзян Чжэном, носил такие же поношенные монашеские одеяния, ещё не пройдя постриг. Живя бок о бок, они стали настолько похожи, что даже мастер иногда их путал. Хотя лица были разными, годы, проведённые в монастырских стенах без ярких впечатлений, сделали их манеры и облик схожими. В полумраке храма, среди благовонного дыма и отрешённых лиц, трудно было различить двух юных послушников. Цзян Чжэн подошёл и положил руку на деревянный муюй: — Передохни. Чжао Гуанъи, уловив запах жареного, нахмурился: — Зачем принёс? Мастер узнает — будет серьёзное наказание за нарушение обета. Обычно он тайком ел в горах. Но сегодня рискнул принести еду в покои. — Для тебя, — коротко бросил Цзян Чжэн, не глядя, он достал из-за пазухи ещё тёплый, дымящийся свёрток. Чжао Гуанъи удивлённо поднял брови: — Я же не ем такого. С чего вдруг? Цзян Чжэн не хотел объяснять, что беспокоится о его здоровье. Слова застряли в горле. В конце концов он просто сунул еду ему в руки: — Просто съешь. Чжао Гуанъи улыбнулся: — Ты знаешь, что сегодня мой день рождения? — Что? — Цзян Чжэн опешил. — Ну... да, это подарок. Так что ты обязан съесть. Произнёс он сухо, хотя намеревался проявить заботу. Чжао Гуанъи послушно взял еду. Цзян Чжэн досадовал — совсем забыл про день рождения. Но пусть будет подарком. Он отломил кусочек — такой тонкий, что казалось, Чжао Гуанъи забыл вкус мяса. Тот осторожно попробовал, замер и покачал головой: — Я не могу... Цзян Чжэн перебил: — Какие ещё «не могу»! Мы ещё не давали обетов — значит, можно. Ешь! Голос его звучал сердито, но сквозь него пробивалась надежда. Цзян Чжэн редко проявлял заботу и теперь особенно ждал, что Чжао Гуанъи примет этот жест. Тот посмотрел на мясо и улыбнулся — спокойной и тёплой улыбкой. Цзян Чжэн всегда думал, что Чжао Гуанъи улыбается слишком часто — даже когда болел или страдал от жара. Но позже именно эта улыбка будет вспоминаться с особой болью. Сегодня, лёжа рядом с Чжао Куанъинем, «Гуанъи» внезапно проснулся. Он так и не смог вспомнить ту улыбку. Раздался звук вынимаемого из ножен меча. Чжао Куанъинь тихо спросил: — Что-то не так? Чжао Гуанъи улёгся: — Ничего. Просто проснулся. Наверное, отвык от дороги — сон стал тревожным. Прости за беспокойство. Меч вернулся в ножны. — Поспи ещё. Утром в путь, — сказал Чжао Куанъинь и снова уснул. Когда-то четырнадцатилетний мальчишка взял кусок жареной птицы, щедро посоленной, и с улыбкой съел его с аппетитом. Закончив, он серьёзно спросил: — Ты просто переживал за моё здоровье, да? Боялся, что я ослабею от одной каши? Цзян Чжэн не задумываясь ответил: — Дурак. Чжао Гуанъи лишь радостно рассмеялся, потирая живот. — Убери всё, пока мастер не увидел. Тот ребёнок умер. Но с того дня не стало и Цзян Чжэна. Он ушёл вместе с его браслетом.   Он стал Чжао Гуанъи. *** «Отзвук императорского сердца. Обломки сна о деревянном браслете»  Браслет из дерева всё ещё на руке, но кости уже холодны,   Дождь ночи льётся, свет гаснет, как тень, что не дышит.   Когда-то вместе мы стучали в деревянный муюй под окном,   Но кто мог знать, что сегодня он станет моим вечным домом? Сон длился десять лет — весна так и не разбудила меня,   Только болезнь да храмовые стены остались от былых дней.   В ладонях соль превратилась в пепел, и слёзы тоже,   А в рукавах — шум ветра, что ведёт сквозь горы воспоминаний. Оглянусь — мир исчез, всё лишь обман,   Голос Будды звучит, но никто не вернётся назад.   Если спросишь, куда я уйду в конце пути,   Скажи — в тенистую бухту, где одинокий берег и старые одеяния.  *** 帝心辞·木镯残梦   旧镯犹存骨已寒，   夜雨湿灯照影残。   曾伴松窗敲木鱼，   谁料今朝作永安。 一梦十年春未醒，   空留病骨在禅关。   掌中盐味成灰泪，   袖里风声是故山。 回首尘缘皆是幻，   佛音犹响不回还。   此身若问归何处，   唯有青衫对暮湾。 Narinamc