Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Примечание переводчика.  东风 (dōngfēng) — «восточный ветер», в китайской поэзии часто символизирует весну, обновление, но также может передавать меланхолию.   惆怅 (chóuchàng) — «грусть», «тоска», «печаль».   欲清明  (yù qīngmíng) — «преддверие Цинмин» (праздника Чистого света, 4–5 апреля). Здесь «欲» указывает на приближение события.   *** В ту ночь, когда умер Чжао Гуанъи, Цзян Чжэну снова и снова снился один и тот же кошмар: вечный свет перед алтарём внезапно опрокидывался, и храм охватывало пламя. В водной ряби и миражах лотосового света лицо Будды, обычно исполненное сострадания, становилось зловещим и пугающим. Просыпаясь в темноте от ужаса, он вскакивал и бежал проверить— всё ли в порядке с телом Чжао Гуанъи. Он боялся упустить что-то важное.   Но вокруг царила тишина. Как и в предыдущие дни и ночи — ничего не менялось.   Смерть человека — это просто вычёркивание из жизни.   А мир продолжает вращаться, невзирая ни на кого. «Кем бы ты ни был — в конце ты никто». После этого началось долгое ожидание.   Время сгладило острые углы Цзян Чжэна. Он ждал своего шанса, продолжая жить как тот самый ребёнок. С годами он почти забыл, кем был на самом деле.   На его запястье так и оставался деревянный браслет. Во сне тот мальчик не переставал повторять:   «Я обязательно вернусь за этим браслетом».  Проснувшись, Цзян Чжэн чувствовал досаду, но не решался выбросить его.   Он часто думал:  «Раз он ушёл, значит, я должен оправдать его надежды». Возможно, внутри ещё тлела детская обида:   «Ты так легко отпустил меня — значит, я обязан тебя превзойти».  И вот однажды в монастыре всё изменилось.  Храм Аньдун, расположенный к северу от Цзиньлина, считался крупнейшим в округе. Среди его посетителей были и члены императорской семьи, и знать — это не удивляло. Монахам  положено избегать мирских дел, но слухи всё равно просачивались через прихожан, приходивших молиться и оставлять подношения. Так Цзян Чжэн узнал, что наследный принц всё чаще проявлял самонадеянность.   Казалось бы, какое ему до этого дело? Но однажды глубокой ночью его заперли в покоях, сославшись на приказ настоятеля.   Вошёл незнакомец. Это был не мастер Цзиньхуэй. Позже Цзян Чжэн узнал, что настоятеля взяли под домашний арест.   Перед ним стоял  пожилой монах с чётками в руках. Он спросил:   — Говорят, ты в детстве учился вместе с мальчиком по имени Чжао Гуанъи под началом старшего брата Цзиньхуэя? Цзян Чжэн кивнул, но не понимал, к чему эти вопросы. Прошло больше десяти лет. Остальные дети давно разбрелись по миру, и лишь немногие остались в монастыре. Зачем теперь вспоминать того мальчика? — Он правда умер? — голос монаха звучал буднично.   Цзян Чжэн снова кивнул.   — Этот браслет он тебе дал?   — Да.   — Хорошо. С сегодняшнего дня ты — Чжао Гуанъи.   Монах закрыл глаза, сложил ладони и пробормотал:   — Амида Будда......  При свете дрожащей свечи «Цзян Чжэн» переставал существовать. Он стоял, окаменев, вспоминая упрямство того мальчика, которое не отпускало его даже перед лицом смерти.  Шёпотом он произнёс новое имя:   «Чжао Гуанъи...» Голос звучал всё увереннее, а черты лица — всё моложе и безобиднее. Даже на пороге смерти он не мог забыть этот браслет. Прошли годы. Когда он снова вспомнил о нём, то удивился: казалось, на браслете не осело ни пылинки. Выходит, все эти годы он засыпал и просыпался с мыслями о нём.  «Я всё ещё в долгу перед тобой. Я отдал жизнь ради твоей веры. Стоило ли?»  Позже он узнал правду. На севере кто-то вступил в сговор с принцем Ли Хунцзи, а чжоуские заговорщики хотели, чтобы Чжао Куанъинь погиб на юге. Но никто не ожидал, что Ли Хунцзи замышлял своё — он и сам был полон тайных намерений. Наследный принц отличался хитростью и жестокостью, а потому союз с ним был опасен. Но и у него были свои планы: он хотел первым взять под контроль младшего брата Чжао Куанъиня, чтобы использовать его в своих целях.   Но Чжао Гуанъи умер.   А может, ему повезло — он ушёл раньше. Цзян Чжэн не мог представить, как бы всё сложилось, останься тот в живых под натиском обстоятельств. Поэтому-то Ли Хунцзи и приказал арестовать настоятеля и установить контроль над монастырём Аньдун. Им нужен был человек, способный сыграть роль Чжао Гуанъи. А кто подходил для этого лучше, чем Цзян Чжэн, выросший бок о бок с ним?   С того дня Цзян Чжэн исчез.   Он стал Чжао Гуанъи.   И он не сопротивлялся. Если Чжао Куанъинь ничего не заподозрит, то заберёт его с собой. Неважно, кто стоял за этим замыслом и какие цели преследовал — главное, он наконец покинет эти стены, душившие его столько лет. Разве это плохо?   Молитвы давно превратились в пустую обязанность. Он не искал спасения — да и не было ему спасения. Добро, зло… Неужели его судьба — сгинуть в этом храме? Но время доказало: нет.   Внезапно все рассказы того мальчика оказались бесценны. Сколько летних ночей они провели без сна под стрекот цикад, делясь воспоминаниями: детство, браслет, старший брат, наводнение, дорога в монастырь Аньдун… Теперь он, Чжао Гуанъи, стал взрослее и осторожнее, но даже в мыслях не допускал, что Чжао Куанъинь решится на убийство наследного принца великой Тан.   Это оказалось неожиданностью и для господина Ван Жао, главы южного военного округа Чжоу.   Ван Жао хотел устранить Чжао Куанъиня, чья слава начала затмевать его собственную. Он не ожидал, что Чжао Куанъинь осмелится на такое — убить наследного принца.   Но, к счастью, тот человек с пылающим взором всё же вывел «Гуанъи» из монастыря. Пока Чжао Куанъинь не вернулся в Бяньцзин, всё ещё можно было исправить. Поэтому Ван Жао отправил своих людей устранить настоятеля Цзиньдэ, с которым когда-то встречался в храме у озера Чаоху. Затем он поставил новым настоятелем молодого Цзиньвэня. Власть и монастыри всегда были связаны. Не каждый монах становился истинным последователем Учения.   Увидев позолоченные крыши монастыря, Чжао Гуанъи не сдержал усмешки.   «Если этот храм уцелел после войны и даже не был разрушен за столько лет — значит, гниль скрыта внутри. Только связи с сильными мира сего позволяют ему так бесстыдно процветать». Как гласит изречение: «Сердце человека — потёмки». Цзиньвэнь вручил ему яд.   «Убей Чжао Куанъиня — и получишь всё». Намерения Ван Жао были ясны, как день.   Но он не смог этого сделать.   Утром, когда Чжао Гуанъи собирался в путь вместе со «старшим братом,» он в последний раз оглянулся на колокольню монастыря, возвышавшуюся над озером. В лучах рассвета не было ничего необычного.   Под безмятежной синевой неба таилась лишь грязь.   «Пусть тогда я буду тем, кто бросит вызов этой тьме.   В этом мире доверять нельзя никому». Когда Чжао Гуанъи вскочил в седло, он вдруг рассмеялся.   «Я жил этой жизнью, почти поверив, что и вправду — я, это ты.   Но только один раз.   Я всё ещё в долгу перед тобой». «Прощай». Стук копыт затих вдали. Он всё дальше удалялся от монастыря Аньдун. Минуя тысячи ли гор и рек, в такт дорожной тряске деревянный браслет на его запястье монотонно стучал о кожу. Что ждёт впереди — он не знал. Но одно было ясно: он никогда не станет тем, кем его хотят видеть.   А Ван Жао… пусть Чжао Куанъинь разберётся с ним сам.   Пока же, следуя за тем, кто держит меч, он мог позволить себе передышку.   Дни напролёт они ехали молча. Братья почти не разговаривали. Но Чжао Гуанъи знал: сейчас — в этот самый момент — старший брат искренне хочет лишь одного: вернуться домой. Чжао Куанъинь был готов поверить в себя. Когда они приближались к Бяньцзину — уже совсем близко к городским воротам — на обочине дороги показалась небольшая чайная лавка. Братья спешились, чтобы немного отдохнуть. Пока они пили чай, со стороны столицы поднялось облако пыли — быстро приближалась повозка. Сначала они не обратили на это внимания, но когда повозка остановилась рядом, из него вышла служанка, чтобы попросить чаю для человека сидящего внутри. Чжао Куанъинь случайно взглянул на служанку — что-то в её лице показалось ему знакомым. Не успел он рассмотреть её получше, как служанка аккуратно подала чашу внутрь повозки. Занавеси из бисера слегка приоткрылась, но лица женщины видно не было. — Молодая госпожа выехала так внезапно, что Линъэр ничего не успела приготовить. Отдохните немного. — Но едва мы отъехали, ты уже ленишься. Как же мы тогда доберёмся до него? — раздался голос внутри повозки.  Услышав этот голос, Чжао Куанъинь резко поставил чашу на стол и встал. Чжао Гуанъи, не понимая причины, проследил за его взглядом и тоже посмотрел на повозку. Она была скромно украшена, но явно принадлежала знатной особе. — Юньцзе? — наконец произнёс он. Служанка, подававшая чай, резко обернулась, разглядела Чжао Куанъиня и воскликнула: –Чжао... Чжао… господин! Молодая госпожа!.. Женщина внутри не выразила удивления. Из повозки донёсся лёгкий вздох, будто она тоже колебалась. Так они и стояли — Чжао Куанъинь не подходил, а она не выходила. Ситуация сложилась странная. — Юньцзе... ты выехала из города?.. Куда?  Женщина ответила: — Да... Я поехала искать кое-кого.  Чжао Куанъинь медленно приблизился к повозке. Служанка Линъэр стояла рядом, то смотря на него, то на повозку. Теперь можно было разглядеть, что внутри сидит молодая женщина в простом платье — это была Юньцзе. Его голос смягчился: — Это меня ты искала?  Она вздохнула: — Если бы ты не вернулся ещё какое-то время, никто бы больше не смог скрыть правду. Чжао Куанъинь нахмурил брови: — Если я не вернулся, значит, были причины. Он обернулся и жестом подозвал Чжао Гуанъи: — Юньцзе, давайте поговорим по пути в город. Здесь не место для разговоров. Я провожу тебя домой.  Чжао Куанъинь передал поводья Чжао Гуанъи и собрался трогаться в путь, но женщина вдруг вышла из повозки и остановила его. — Вернуться — значит молчать. Я не знаю, что отец предпримет, если увидит тебя живым. По первоначальному плану ты давно должен был погибнуть. В порыве чувств она схватила его за руку, но, осознав свою дерзость, быстро отдернула её. На лице появилось смущение, но взгляд оставался серьёзным. Чжао Куанъинь не счёл это странным. Он оглядел пустынную чайную лавку — хозяин зевал, других путников не было. — Хорошо, —  он отпустил поводья и повернулся к ней: — Юньцзе, что ты знаешь? — Я не знаю всего, отец не делится со мной своими секретами. Но пару дней назад я случайно услышала, как он приказал кому-то отправиться в буддийский храм на берегу озера Чаоху. У меня долго не было возможности выбраться из дома, а сегодня наконец выпал момент — я приехала искать тебя. Я... когда-то, когда ты сопровождал меня в храм, я услышала, что ты нашёл своего брата. Подумала, что, вернувшись, ты обязательно поедешь туда. Я испугалась... Чжао Гуанъи, сидя на лошади, внимательно слушал. Он несколько раз взглянул на эту женщину. Лицо у неё было миловидное, хотя и не ослепительной красоты. Манеры выдавали хорошее воспитание, голос звучал мягко и доброжелательно. Видимо, это та самая женщина, о которой упоминал старший брат — та, что когда-то привела его в храм. Значит, дочь Ван Жао? Когда её взгляд случайно упал на Чжао Гуанъи, Юньцзе спросила у Чжао Куанъиня: — Он... это твой родной брат? Чжао Куанъинь кивнул. Юньцзе не проявила удивления, и Чжао Гуанъи решил, что, возможно, она не знает всех деталей. Вряд ли ей известно, что её отец хотел, чтобы он отравил Чжао Куанъиня. Он немного успокоился и вежливо поклонился. Чжао Куанъинь не знал, как представить её Чжао Гуанъи, поэтому просто сказал: — Это дочь господина Ван Жао. Ты же помнишь, как я рассказывал? Именно благодаря ей я попал в храм и узнал, где ты. Чжао Гуанъи наблюдал за ними с улыбкой, но в душе размышлял: «действительно ли она невиновна в происходящем или тоже играет роль по воле отца?» Этот вопрос вскоре задал и сам Чжао Куанъинь. Он не любил хитрости, особенно зная характер Юньцзе: — Скажи прямо, Юньцзе. Та поездка в храм — ты тогда пригласила меня случайно? Или по приказу отца?  Юньцзе собрала свои длинные волосы в изящный пучок — её образ излучал благородную сдержанность. Услышав его вопрос, она не смогла скрыть разочарования: — Если бы я хотела следовать воле отца, зачем мне было искать тебя? Чжао Куанъинь сохранял жёсткость: — Как мне знать, что ты не участвуешь в новом заговоре? — Ты... — Юньцзе запнулась, задыхаясь от возмущения. Её служанка Линъэр не выдержала: — Господин Чжао, какое у вас ледяное сердце! Моя госпожа тайком ушла из дома, чтобы найти вас, даже не взяв сменной одежды... А вы так жестоко... Чжао Куанъинь резко повернулся к служанке. Не произнеся ни слова, он одним взглядом заставил её замолчать. Линъэр почувствовала невидимое давление и отступила. Так он всегда действовал — его власть заключалась не в званиях или указах, а в самом присутствии, в той холодной уверенности, что без слов подавляла любого. Разочарование Юньцзе лишь усилилось, но она не стала оправдываться. Только взглянула на него и сказала: — Да, я не могу доказать чистоту своих намерений. Тогда пусть Линъэр везёт меня обратно. Не станем больше вас беспокоить, господин Чжао. Но в этот момент Чжао Куанъинь неожиданно рассмеялся. Его голос прозвучал тихо, почти шёпотом: — Юньцзе, ты не изменилась. Я верю тебе. Поехали домой. Поговорим по дороге. Он сам взялся править повозкой. Чжао Гуанъи ехал позади, размышляя: «отношения этой женщины с братом, возможно, и не были особенно близкими, но определённо отличались от всех прочих». Внутри повозки Юньцзе вздохнула: — В прошлый раз, поверил ты мне или нет, я действительно ничего не знала о планах отца. Он просто попросил меня пригласить тебя сопровождать меня в храм у озера Чаоху. Говорил, это для здоровья матери... Ты ведь знаешь, она давно болеет... Я бы никогда не отнеслась к этому легкомысленно. Чжао Куанъинь не обернулся: — Я сказал — верю. Линъэр, сидевшая рядом, злобно сверлила его взглядом, сердясь за свою госпожу. — Но ты должен понимать, — добавила Юньцзе, — отец уехал с самого утра. Не знаю, что он задумал. — Я спешил всю ночь, чтобы не вызвать недовольства императора. Уже давно отошёл от придворных интриг. Как бы то ни было, я должен вернуться в Бяньцзин. Или ты думаешь, Чжао Куанъинь боится твоего отца? Эти слова поставили Юньцзе в неловкое положение, но он даже не заметил этого. Она хотела что-то сказать, но передумала, лишь взглянув в окно. Спорить было бессмысленно. Что решил Чжао Куанъинь  — то и будет. Его путь не меняется ни для кого. Они стремительно приближались к столице. Чжао Гуанъи положил руку на деревянный браслет, будто от него зависела вся его жизнь. В этот самый момент, за тысячи ли от них, такой же браслет украшал руку другого человека — того, кто некогда был мудрым, а теперь казался потерянным. Тот человек улыбался легко, словно под весенним дождём, но в глазах его таилась печаль. Ли Цунцзя почти оправился от болезни. Сидя во дворе, он держал в руках старинный том, наблюдая, как слуги укладывают вещи в сундуки. Все знали: стоит только указу прийти, и он переедет во дворец наследного принца. Подготовка началась заранее — всё было предрешено. Ли Цунцзя больше не будет Аньдин-гуном. Всё должно быть готово в срок. Вещи со всего особняка аккуратно собирались и упаковывались. Хотя Ли Цунцзя не горел желанием участвовать в этом, он и не препятствовал. Сидя под навесом, он читал, позволяя слугам заниматься своим делом. Мелкие украшения и безделушки его не интересовали — он велел раздать их. Многие вещи годами лежали забытыми, покрытые пылью. И вдруг он вспомнил:   «Если бы не цинь Сянцюань… тот, что я разбил... Возможно, и его бы сейчас упаковали как ненужный хлам, чтобы потом забыть».  Но так лучше. Разрушено, разорвано — зато не будет медленно угасать, как обломки в потоке времени. Ли Цунцзя продолжал улыбаться, наблюдая за весенней рябью на воде. Внезапно из покоев выбежала взволнованная служанка, держа в руках какой-то предмет.   — Господин Аньдин… Это… Он уже хотел раздражённо отмахнуться, но вдруг заметил знакомый глубокий тёмный оттенок. Сердце его сжалось от боли. Это была деревянная шкатулка из красного сандала —   тот самый подарок, который когда-то предназначался ему Ли Хунцзи. Он протянул руку и бережно взял шкатулку. Подул ветер. Человек в изумрудных одеждах глубоко вздохнул, но всё же сохранил улыбку. Цветущее дерево судьбы не раз расцветало и увядало — и все они были обречены жить под его тенью. Он слегка покачал шкатулку в руках. Всё оставалось таким же простым, как в тот день, когда его сердце ещё было свободно от скрытых намерений. «Те самые чувства, которые и ты когда-то знал».  Ли Цунцзя чуть пошевелил пальцами и осторожно приоткрыл крышку. Солнце светило под таким углом, что лучи, проникая сквозь ажурные узоры, отбрасывали на дно причудливые тени. Его взгляд потемнел. Пальцы задрожали так сильно, что он едва не уронил шкатулку. *** Отзвук императорского сердца. Песнь о пустом ларце Подул ветер — дерево судьбы   Снова шепчет в хрупкой листве.   Тень прошла — не вернулась вновь,   Как ушедшая в вечность любовь. Он взял шкатулку в свои руки,   В ней — лишь свет сквозь узор резной.   И пальцы дрогнули от тоски,   Хоть лицо оставалось каменной горы. Где тот день? Где простое «мы?» Цветы тогда цвели без тревог.   Ныне только тени в глубине,   Да имя, что никто не берёт. Он открыл её — как будто снова   Увидать надежду, которой нет.   Но в лучах весеннего покрова   Не нашёл он ни одного ответа. Солнце светит, как прежде было,   Только сердце уже не живёт.   Всё, что связано с тем, кто любил,   Стало прахом, что ветер берёт. *** 帝心辞·空匣吟   风起木摇梦未回，   旧影随光落尘埃。   手中物冷如初启，   心上人归不复来。 忆昔花间同倚醉，   笑语春风共月台。   谁知今夕空对影，   独对斜阳掩苍苔。 开匣犹存余温在，   却无一字慰情怀。   但见纹中藏幽意，   照地残辉映青苔。 名姓深藏春水底，   往事如烟锁楼台。   君恩已断魂难寄，   唯余寂寞伴酒杯。 Narinamc