Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Деревянная шкатулка из красного сандала, прошедшая долгий путь, оставалась целой. Она была изящной, сохранив благородный тёмный оттенок древесины. Ли Цунцзя никогда не обращал особого внимания на её узор: обычно такие украшали изображениями драконов и фениксов или символами «трёх зимних друзей» — сосны, бамбука и сливы мэйхуа — как знак благородства. В обычное время он не стал бы рассматривать её столь пристально. После того, как получил её, он лишь вздохнул с сожалением и отложил в сторону. Позже события приняли столь сложный оборот, что он вовсе забыл о существовании этой шкатулки. Теперь её нашли среди старых вещей. Стоя под солнечными лучами, Ли Цунцзя вновь открыл её и вдруг заметил сквозную резьбу на дне. По краям шли изящные узоры в виде цветов сливы, слишком плотные, чтобы пропускать свет. Лишь в центре явно проступал пробитый узор — словно мастер вложил в него все свои умения. Сквозь солнечные лучи на дне шкатулки проступила не случайная резьба, а целая фраза. Ли Цунцзя пристально вгляделся, и его взгляд потемнел. Он замер, читая слова, скрытые среди тонких ветвей сливы: «Знаю сердце младшего брата. Недописанная партитура «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов», монастырь Аньдун». В тот год он хотел подарить не просто струну для циня. Всё, что привлекало внимание младшего брата, всё, что ему нравилось, всё, что было достойно его — наследный принц хотел отдать всё это. Он знал, что Ли Цунцзя не стремится к власти. Потому принёс дар лично, готовый вручить его — если бы не получил отказа. Но Ли Цунцзя отстранился, словно боясь обвинений в борьбе за трон. Ушёл, укрылся в горах, будто стал отшельником, будто не желал иметь ничего общего с миром. «Ты боишься меня? Пусть будет так».  Как же неприятно было наблюдать за таким поведением наследного принца со стороны. Сам он был человеком строгим и жёстким. Когда старший сын императора приходит к младшему — а того нет, остаётся лишь глупое положение старшего сына. Ветер колыхал деревья, река шептала свои напевы — да, он понимал его. Но сказал: «Кроме империи, я могу отдать тебе всё. А ты взамен угрожаешь тому, что я не намерен терять». Читая эти строки сегодня, Ли Цунцзя медленно вдохнул, и в этом вдохе скрылась глубокая скорбь. Он всегда ненавидел чувство беспомощности. Не любил говорить о раскаянии. Но иногда, когда говоришь, что не жалеешь — это лишь значит, что ещё не обрёл покоя. Все говорили: шестой принц, Аньдин-гун, — само воплощение красоты. Его движения столь же грациозны, как танец осеннего дождя под песни чайных домов. Ветры разносили его имя как легенду — рождённый не для этого мира, он будто явился из иного света, где время и грация сливаются воедино, а каждый его жест звучал поэзией. Чем больше о нём рассказывали, тем больше он начинал верить в это. «Ли Цунцзя… Ли Цунцзя» — шептал он про себя. — «Ты и вправду вознёс себя выше человеческих сомнений? Выше их жалких «если бы…?» С детства его поместили на хрустальный пьедестал. Каждый жест становился каноном, каждый вздох — поэзией. Теперь же он понимал: пьедестал этот — клетка.   Люди рвутся вверх, к солнцу, но их путь начинается из тени. Его же путь начался на вершине — там, где другим мерещится предел. Бывают такие судьбы — не от невежества, а от избытка света. Чем выше он поднимался, тем глубже становилась пропасть под ногами.   Ли Цунцзя долго смотрел на надпись, держа шкатулку в руках, пока мышцы не заныли от усталости. Стоящий рядом Пяопэн замер в почтительном молчании, не смея нарушить тишину.  Он размышлял:  «Увидь он эти слова раньше, возможно, многое сложилось бы иначе. Если бы тогда, в тот год, он не ушёл, не скрылся в горах, а попытался понять, прочесть между строк — может, между ними не возникло бы столько недомолвок, подозрений и боли, что гложет, как ржавчина» .  Но теперь уже поздно. Если бы и существовали «если бы», они остались во тьме прошлого — невысказанными словами. Пустые залы особняка Аньдин-гуна казались вымершими. Всего месяц назад здесь звучали стихи и музыка, а теперь лишь эхо шагов нарушало тишину. Умер наследный принц. Разрушен павильон «Люфэн», где когда-то собирались лучшие учёные Поднебесной. Разбит цинь «Сянцюань» — тот самый, под звуки которого танцевали придворные красавицы. В один из тех редких весенних вечеров, когда даже воздух казался пропитанным ароматом цветущих слив, Ли Цунцзя стоял у резной ширмы, сжимая в руках шкатулку. Внезапная волна горечи подступила к горлу — той особенной горечи, которую не выразить словами, которую можно лишь проглотить вместе с собственным бессилием. Ещё мальчишкой он спрашивал у старого наставника: «Почему от великих дел остаются лишь тени в летописях?». Наставник тогда лишь покачал головой, не находя ответа. Жизнь оказалась жестокой шуткой: десятилетия существования можно перечеркнуть одним росчерком кисти императорского указа. И именно он, Ли Цунцзя, стал тем, кто занял место другого — того, кто был достоин его больше. Пяопэн, его верный слуга, смотрел на него в тот вечер особенным взглядом. Он улыбался, глядя на расписные ворота, украшенные цветущими ветками, медленно покачал головой и наконец отпустил его руку, которую держал всё это время — будто боялся, что молодой господин рассыплется в прах, стоит ему разжать пальцы. Шкатулка с глухим стуком упала на пол из белого мрамора. Прямо тем местом, где когда-то под определённым углом можно было разглядеть едва заметную надпись: «Я знаю твоё сердце». Теперь же это превратилось в осколки прошлого. Шкатулка из сандалового дерева, пережившая века, пережившая бури и погружения в воду, ни разу не давшая даже маленькой трещины... сегодня, когда Ли Цунцзя просто выпустил её из рук, она разбилась. Звук был негромким, но Пяопэн вздрогнул, будто от раската грома. Слуга осторожно приблизился, не веря собственным глазам: — Господин Аньдин... Оно... треснуло... Ли Цунцзя в своих изумрудных одеяниях, расшитых золотыми нитями, лишь улыбнулся. Так же спокойно, так же безмятежно, как всегда. Будто говорил не о шкатулке, а о чём-то совершенно обыденном: — Треснуло... Слуга в растерянности поднял осколки драгоценной шкатулки, его пальцы дрожали, но его господин взмахнул широким рукавом одежды и повернулся к выходу, бросив на прощание: — Сожгите это. Павильон Чжаохуа встретил его холодным полумраком. Здесь он провёл последние месяцы в статусе Аньдин-гуна — того самого, каким его знал весь императорский двор. Теперь же это было просто красивое заброшенное здание. *** Примечание переводчика.  Чжаохуа (昭华 / Zhāohuá) — «Яркое сияние» или «Блистающая роскошь». *** Служанка Лючжу, стоявшая у дверей, при виде его склонилась в почтительном поклоне. Он спросил без предисловий: — Госпожа у себя? Лючжу замялась, опустив глаза: — Да, в своих покоях. Но... настроение у неё нехорошее. Уже несколько дней Эхуан пребывала в странном состоянии. С тех пор, как затянулись его раны после неудачного покушения, и он вынужден был ежедневно являться ко двору, её словно подменили. Дела множились, времени не хватало, а когда он возвращался, находил её всё в той же задумчивости. Казалось бы — раз господин жив и здоров, о чём печалиться? Но стоило ему переступить порог дворца, как в особняке воцарялось гнетущее одиночество. Именно в такие моменты Лючжу видела её настоящую печаль — ту, что она тщательно скрывала при муже. Ли Цунцзя уже взялся за ручку двери, но замер: — Она... сегодня даже в сад не выходила? — Нет, господин. Весь день в своих покоях. Дверь открылась беззвучно. Первое, что он увидел — розовые шелковые складки платья, растекавшиеся по полу, словно лепестки пиона. Эхуан сидела у приоткрытого окна, слегка склонившись, будто всматривалась в цветущий сад. День выдался ясным, но створки были открыты едва-едва — лишь тонкая полоска света пробивалась внутрь, освещая кружащиеся в воздухе пылинки. В покоях стоял густой аромат сандалового дерева. Её лицо оставалось в тени. Цунцзя приблизился бесшумно: — Что случилось, Эхуан? Голос его звучал мягко, почти игриво. Но она вздрогнула всем телом, будто её застали за чем-то запретным. Резко обернулась, неловко задела локтем оконную раму — даже не заметив этого. Увидев его, сначала замерла, затем выдохнула и попыталась придать лицу привычное спокойное выражение. Губы её дрогнули в натянутой улыбке: — Как тихо ты вошёл... Он сразу понял — её мысли витали где-то очень далеко. Обычно она избегала ярких нарядов, предпочитая скромные голубые и серебристые одеяния. Её красота не нуждалась в украшениях. Но с тех пор, как он оправился от ран, что-то в ней изменилось.  Она напоминала ему теперь лотос, который, вопреки всему, продолжает цвести даже в самой мутной воде. Цунцзя протянул руку, касаясь её плеча: — Что ты там увидела такого, что даже испугалась меня? Он шутил, конечно. Знал, что за окном лишь обычный весенний сад. Вряд ли она могла разглядеть там что-то необычное. Это был просто способ вывести её из оцепенения. Но Эхуан вдруг содрогнулась. Её глаза, всегда такие ясные, расширились от ужаса. Взгляд метнулся куда-то за его спину, в пустоту покоев. — Что ты увидела? — повторил он, уже серьёзно. Она молчала, губы её дрожали, словно перед ней предстало нечто невообразимое. — Нет... — её шёпот едва различимо дрожал. Ли Цунцзя не успел осмыслить этот ответ, как его взгляд устремился вслед за её — к резной книжной полке. В груди внезапно сжалось: именно там он когда-то прятал флакон с ядом «Циньгу». — Я не хотел... — начал он, но слова застряли в горле. Эхуан снова взглянула на него — её брови сдвинулись, и в глазах заплясали тени невысказанного страха. Он обнял её, ощущая под ладонью дрожь тонких плеч: — Это просто усталость. Слишком много испытаний выпало на твою долю. Она прижалась к его груди, пытаясь унять дрожь. Уже несколько дней её преследовали видения — беспощадные, как осенний ветер. Порой среди ночи она просыпалась и, видя его рядом, не могла поверить, что это не продолжение кошмара. Границы между явью и сном расплывались, как тушь в воде. Когда-то их называли «небожителями, спустившимися в мир смертных» — идеальной парой, чья гармония вызывала зависть даже у императорских наложниц. Но всё изменилось в один день. Немыслимое стало реальностью.   То, что должно было остаться дурным сном, воплотилось перед глазами.   Она пыталась принять, скрыть, смириться. Но события катились, как камень с горы. И вот — её сестра явилась с визитом. А он настоял на уходе.   Вышел — и вернулся, истекая кровью. Что ждёт их завтра? С каждым днём мысли Эхуан запутывались сильнее, словно шёлковые нити в руках нерадивой вышивальщицы. Смерть наследного принца, пустующий трон, восточный дворец, бесконечные вызовы ко двору — всё кричало об опасности громче любых слов. В особняке Аньдин-гуна запретили музыку. Величественные залы оглашались лишь эхом шагов. Одна. Вечно одна в этом позолоченном чертоге. Даже сандаловая курильница стала её единственной отрадой — как смешно, что теперь она боялась дня, когда благовония закончатся. В одиночестве маски рассыпались, оставляя лишь голый ужас. Эхуан — женщина, чья красота затмевала пионы. Только она могла стоять рядом с Ли Цунцзя. Но иногда забывала: прежде всего она была просто женой. Просто женщиной. Столько тайн давили на грудь, что казалось — рёбра вот-вот треснут. Даже сон не приносил покоя. Она вздохнула, уткнувшись носом в его шёлковые изумрудные одежды. Хотела закрыть глаза — но вспомнила тот день. Его обнажённое плечо. Память ударила, как мечом, и она с криком оттолкнула его. Тогда, в ту ночь, он лежал без сознания, залитый кровью. Она осторожно приподняла край одежды — и увидела. Тёмные пятна на шее. Рваные раны на плече, будто от клыков. Кровавый ореол, словно кто-то впился в плоть и не отпускал. Теперь она смотрела на его плечо, будто могла сквозь ткань разглядеть кости. Ненавидела эти образы, преследующие её. Ненавидела собственные глаза, видевшие это. Они терзали её ежечасно. Где реальность? Где бред? Ли Цунцзя вздрогнул от её толчка, но тут же притянул обратно, прижимая так крепко, что стало больно. Ему нужно было лишь одно — вернуть её в настоящее. — Всё хорошо, — его губы коснулись её виска. — Я жив. Я здесь. Мы вместе. Ты — я. Мы существуем. Его голос звучал тихо, но с несгибаемой твёрдостью. Эхуан закрыла глаза, вдыхая знакомый аромат — всё ещё сандал и кожа. Хорошо. Его шёпот коснулся уха: — Говорят, фрагменты «Танца радужных одеяний и перьевых шлейфов» могут храниться в Аньдунском монастыре. Пошлю гонцов завтра. Хорошо? Она молча кивнула. Он знал, что причиняет ей боль.   И знал, что должен искупить свою вину перед ней. Неважно, прав он или нет — каждый человек должен нести ответственность за свои поступки перед Небесами.  Ли Цунцзя обнял её:   — Эхуан… я знаю, что ты понимаешь. Если ты знаешь меня, поверь: я твой муж и всегда буду рядом.   Её слёзы падали на его плечо, оставляя тёмные следы.   Впервые они попытались вместе взглянуть на то, чего так долго избегали.   Цунцзя глубоко вздохнул.   «Жить так, как хочется, — это непросто». И потому он завидовал Чжао Куанъиню. Тот говорил.  «Хочу мир» — и идёт за ним. Говорит «Сделаю» — и делает без колебаний.  Говорит «Хочу единства Поднебесной» — и мечом прокладывает путь. А что сделал он, Ли Цунцзя? Лишь наблюдал, как персиковое дерево в боковом дворике теряет лепестки, год за годом.   Ли Цунцзя получил титул принца-вана, стал министром, главой совета… и теперь ему предстояло переехать во дворец наследного принца.   Он остановился у бокового двора в сад, но так и не решился войти.   Персиковое дерево давно сбросило цветы, и лепестки обратились в прах.   На собрании царило молчание.   Император тоже скорбел.   Умер сын, на которого он возлагал надежды — Ли Хунцзи. С детства говорили, что тот был слишком жесток, слишком жаждал власти, слишком многого хотел. Но разве не больно терять сына?   Теперь в зале звучали другие имена.   «Ци-ван. Наследный принц».  Смерть за смертью.   Император устал.   Получив указ, Ли Цунцзя медленно поднялся, чтобы поклониться. Его взгляд встретился с отцовским — тем, что с высоты драконьего трона смотрел на него строгими глазами. Высокое место… но цена за него была велика. Половина империи утрачена, имя императора больше нельзя было произносить вслух.   Когда-то отец держал его на коленях и читал стихи.   Мальчиком он ненавидел смотреться в зеркало, не понимая, почему его взгляд так важен. Просто чувствовал — он другой.  И отец гладил его по голове:   — Цунцзя, ты рождён иным. Это дар Небес.   Но кто знает, хороший ли это дар?   Он понимал, что заменяет собой Ли Хунцзи.   Даже если отец скрывал скорбь, суть оставалась неизменной.   В зале и за его пределами — один отец и один сын — вздохнули одновременно.   «Кто дал вам право родиться в императорской семье?» Никто не просил об этом.   Хань Сицзай лучше других знал характер Ли Цунцзя. Теперь, когда Ли Хунцзи умер, молодому принцу предстояло занять его место. Когда-то он видел их играющими в саду — теперь между ними пролегла пропасть. Это было больно.   Более того, он знал: Ли Цунцзя не создан для власти.  Поэтому он послал Чжун Мо к императору:   — Этот юноша мягок, доверчив и слишком увлечён поэзией и учением Будды. Он не станет хорошим правителем. Лучше выбрать Цуншаня — он решителен и зрел.   Но, возможно, император просто устал.   Или испугался.   Небеса дали этому ребёнку черты правителя, но загнали его в положение жертвы. Может, это и есть их воля?   Император надеялся, что именно такой, как Цунцзя, сможет унять смуту.   Более того, человек в изумрудных одеждах, принимавший свет солнца и луны, сумеет вместить в себя и сердца людей.   У каждого своя роль. У каждого своё мнение.   Когда его голос не был услышан, Хань Сицзай ушёл в музыку и танцы.   «Пусть мир остаётся тем, кто ещё не понял, как он жесток». Ли Цунцзя слышал, как приближённые шептали ему:   — Хань Сицзай пытался помешать вашему возвышению.  Но он лишь улыбнулся.   «Странно и прекрасно — найти того, кто тебя понимает. Даже если это понимание родилось в раздоре».  Он не рассердился — лишь слегка улыбнулся и приказал доставить в поместье Ханя бочонок лучшего вина. Служители, не знавшие всех деталей, перешептывались в тени колонн: новый хозяин восточного дворца действительно обладал великим терпением. Похвалили его ещё немного, но даже сквозь похвалу чувствовалось — этот человек в драконьих одеяниях так и не смог скрыть своей внутренней отстранённости. Проходя мимо, он оставлял за собой лёгкий аромат красного сандала. Он слегка поднял руку, приложив ладонь ко лбу, и медленно пошёл прочь. Шаг был неспешным, но решительным. Одежды с золотыми драконами, искусно вышитые вручную. С этого дня он больше не имел права носить любимое изумрудное одеяние. Ли Цунцзя уже не просто принц — теперь он часть императорского двора.   Под высокими сводами дворца скользила его тень. Чиновники расходились группками, собираясь у белого каменного моста, чтобы обсудить перемены. Раньше они едва замечали его — такой тихий силуэт, почти невидимый среди блеска. Но теперь именно он должен был взойти на трон дракона.  Большинство говорили с почтением, привычно соглашаясь с переменами. Но были и те, кто вздыхал, словно предчувствуя беду. Возможно, Хань Сицзай был прав. Но мало кому дано игнорировать судьбу. Каждому нужно идти своим путём. Его новое жилище было всего лишь другой клеткой. Ночью Цзиньлинь снова наполнился глухим, тяжёлым колокольным звоном, доносившимся с севера — из Аньдунского монастыря. Лето началось. Листья деревьев колыхались на ветру. Лунный свет струился по золотым черепицам, создавая иллюзию мягкости. Тень, словно рана на поверхности воды, тянулась по стенам. Деревянный браслет на запястье Цунцзя покачивался в такт его шагам. На мраморной колоне покоилась его худая рука. Он уступал, уклонялся, старался уйти… но в конце концов всё равно оказался в этом великолепном, но холодном мире власти. Лючжу и Пяопэн тоже переменили обращение. Теперь они называли его «принцем», «принцем, господином Ли Цунцзя».   Он совсем скоро станет наследным принцем. И вдруг он вспомнил те строчки, что когда-то написал для Хунсю… «Жемчуг раскалывается перед глазами, цветы вдали завяли.   Не успел сердцу простить боль, как потерял и то, что держал.    В ларце остались остатки лекарства, в зеркальной комнате — пыль.   Горе прошлого и скорбь настоящего — нет слёз, чтобы их смочить». «Ты, что цвел, как дерево весной, сейчас в опасности.   Разве может быть вечным? Ты увидишь, как погибнешь.   Куда делась вся твоя красота? Как быстро всё исчезло.   Где ответ? Где спасение?.. И только ветер с востока остаётся». «Так близко, но разделены бесконечной далью».  Такова была реальность. Такова — его жизнь. *** Комментарии автора.  Автор не смотрела ни одного сериала, связанного с этой историей, поэтому всё здесь — плод воображения. Я упрямо держусь своих образов, боюсь, что просмотр актёрской игры разрушит мои фантазии. Мне сложно представить Ли Юя в виде реального человека. Это мой собственный взгляд на историю. Мой выбор характера, моя интерпретация событий. Никаких опор на канон — только мои решения. Прошу прощения за это. Это упрямая история, рождённая мной самим. *** Переводчику тоже есть, что добавить.  Ваш Ли Цунцзя (Ли Юй) — Он шикарен — результат ваших размышлений, чувств и трактовок. И я с уважением отношусь к этому выбору. Мне было важно передать ваш стиль и эмоциональную глубину в русскоязычном варианте, сохранив всё: метафоры, паузы, внутренние диалоги, философские отступления.   Этот перевод – диалог с вашей душой через язык.  Не просите прощения.  Вы имеете полное право быть упрямым автором.   Потому что именно так рождаются настоящие истории. Спасибо вам за то, что вы делитесь этой шикарной историей со мной и с читателями. *** Отзвук императорского сердца. Песнь о одеянии заключённого Не моё желание — облачаться в золотое одеяние,   Но пурпурные одеяния стали оковами.   Смотрю назад — на том берегу реки, где пели барышни,   Теперь лишь одинокий голос ветра, что шепчет мне года. Аромат всё ещё витает за занавеской,   Старые мечты не могут вернуться, как покров.   Кто надел на меня это имя?   Один браслет держит меня в вечности. Стены дворца — так близко, но я далёк,   Луна холодна, тень кривая лежит.   Посреди ночи вдруг прозвучал колокольный звон,   И осталась только кровь на цветах персика. *** 或可译为《困龙吟》以增强意象 金缕披身非我愿，   紫袍加体却成枷。   回首长安歌舞地，   独对东风叹岁华。 香尘犹在帘间绕，   旧梦难归鬓上纱。   谁把浮名轻系腕？   一镯沉光锁天涯。 宫墙咫尺天涯远，   月冷阶前影自斜。   夜半忽闻钟磬响，   空留碧血染桃花。 Narinamc