Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Император Чжоу Шицзун «Чай Жун» во главе армии — десятки тысяч пеших воинов и конных отрядов — летом того года выступил из Цанчжоу в поход против Данского племени. В день отъезда Чжао Куанъинь долго оставался в одиночестве в своих покоях, не выходя. Когда же пришло время отправляться, все увидели, как за его доспехами был спрятан длинный меч, обёрнутый тканью. Его чёрные доспехи казались жёсткими, как сталь, а свисающий с плеча клинок излучал ауру величественной решимости. У ворот резиденции остановился паланкин. Он вместе с Гуанъи вышел и сразу заметил его. Вздохнув, он медленно подошёл ближе, даже не заглядывая внутрь — знал, кто там. Линъэр, стоявшая чуть поодаль, тоже взглянула на паланкин, потом — на хозяев. — Юньцзе, сегодня Его Величество лично отправляется в поход. Нельзя терять ни минуты — тебе лучше скорее вернуться. Голос внутри паланкина звучал всё так же мягко: — Я просто хотела проводить тебя, как обычно. Это ничего не задержит. Ты лучше садись на коня и отправляйся. Так было всегда. Ещё с тех пор, как правил прежний император, а Чжао Куанъинь был молод, полон дерзаний и только начинал свой путь. Тогда ему часто приходилось являться к командующему, встречаться с отцом Юньцзе, чтобы обсуждать дела государственной важности. Их случайные встречи оставили в сердце барышни глубокий след. Чжао Куанъинь прекрасно понимал её чувства, но годы войны, бесконечные походы на юг и север не оставляли времени для размышлений о личном. Со временем он стал знаменитым полководцем, получил собственный дом, свою власть — а Юньцзе всё так же каждое утро выходила провожать его, невзирая на запреты. Она никогда не говорила много — лишь короткое: «Будь осторожен». Но каждый раз ждала, пока он вскочит в седло и уедет, прежде чем сама вернётся домой. Увидев её снова, Чжао Куанъинь вздохнул: — Не волнуйся. Сказав это, он уже хотел уйти — ведь терять время было нельзя. — А… этот платок… — вдруг раздался голос из паланкина, колеблющийся, почти шёпот. Чжао Куанъинь сделал пару шагов, затем обернулся: — Платок? Линъэр, которая до этого хранила молчание, не выдержала: — Госпожа достала из своих покоев свой личный платок — а он забыл! — Линъэр! — быстро перебила её Юньцзе. Она знала, что вчерашняя история с копированием «Туйбэйту» ни в коем случае не должна быть раскрыта. Эта глупышка всегда болтала без умолку, даже вне дома. Линъэр опустила голову, напуганная. Юньцзе всё ещё колебалась: — Да, этот платок… не так важен. Просто… посмотри, что на нём написано. Голос её понизился, становясь почти просительным. Ей было стыдно — она надеялась, что он разглядит узор. Ведь тот платок, с вышитыми серебряной нитью утками, она вышивала сама, втайне, в те дни, когда он уходил на юг. Вышивка не была идеально аккуратной, но в каждом стежке была её любовь. Вчера, в панике, она схватила его, чтобы записать предсказание, и передала Чжао Куанъиню раньше, чем планировала. А теперь… А теперь он говорит так, будто это ничего не значит. В паланкине стало тихо. Только пальцы женщины судорожно сжимали край рукава. А снаружи Чжао Куанъинь широким шагом уходил прочь, лишь махнув рукой Линъэр, которая сдерживала гнев и хотела защитить госпожу, но не решалась заговорить. — Госпожа, давайте вернёмся домой, — тихо произнесла служанка Линъэр, провожая взглядом уходящего Чжао Куанъиня. Теперь уже невозможно было разглядеть ту пару уток, что были вышиты на платке — они будто исчезли в дыму, оставив лишь пепел воспоминаний. — Госпожа? Не горюйте так… Он ведь человек военный. Как он может понять такие вещи? Посмотрите-ка, какой у него вид, когда он садится на коня! Разве такой человек способен замечать женские чувства? Убедившись, что «злобный дух» скрылся из виду, Линъэр глубоко вздохнула, немного приподняла занавеси и заглянула внутрь, чтобы взглянуть на Юньцзе. Затем снова высунулась, следя за тем, как отряд направляется к месту сбора перед выходом из города. Линъэр была ещё молода, её возмущение было детским — сказала и забыла. Она не могла понять глубины скорби госпожи. Увидев, как войско уходит всё дальше, она скучающе обернулась — и вдруг испуганно отпрянула: — Госпожа! Что с вами? Почему вы вдруг заплакали? Юньцзе медленно втянула воздух, протянула руку и смахнула слёзы: — Ничего. Поедем домой. Не стоит стоять здесь и отвлекать его. — Она сама же тихо рассмеялась над собой: — Да он и так больше ни на что не отвлечётся. Это я сама напросилась сюда проводить его. Поехали. Линъэр совсем не понимала: — Госпожа, не расстраивайтесь. Сегодня день отправления в поход — нельзя просто так лить слёзы, это плохая примета. — С этими словами она снова высунулась наружу, пытаясь разглядеть, что происходит. Эти слова вдруг напомнили Юньцзе: сегодня она уже проводила отца, теперь вот снова прощается с ним... В такой день действительно нельзя плакать. Она собралась с силами, вытерла последние слёзы и подтолкнула Линъэр: — Ну перестань глазеть по сторонам, ленивая девчонка. Скажи, чтобы поднимали паланкин — домой пора. А тем временем Чжао Куанъинь легко вскочил в седло, дал сигнал в трубу — и отряд тронулся в путь. За спиной у него был приторочен длинный предмет, завёрнутый в ткань, похожий на меч. Только Чжао Гуанъи это показалось странным. Если бы это был обычный меч, зачем его заворачивать? Его старший брат никогда раньше не заботился о подобных вещах. А уж в дороге такое неудобство только помешает. Но времени разбираться не было — император лично возглавил поход. За пределами города войска Ван Жао и Чжао Куанъиня соединились, и император повёл их на север, к местам, где частыми были набеги данцев — к Юньчжоу и другим важным городам. У Ваньцяогуаня, первой и важнейшей из крепостей, контролируемых данцами, армия империи Чжоу разбила лагерь. Глубокой ночью в лагере горели тысячи фонарей. Чжао Куанъинь вошёл в императорскую палатку, где предстояло обсуждение важных дел, и долго не возвращался. Один лишь Чжао Гуанъи оставался в центральной палатке левого крыла, просматривая карту. Пламя свечей колебалось, снаружи доносилось мерное шуршание шагов патрульных. Много лет спокойной жизни сделали Чжао Гуанъи чрезвычайно внимательным к малейшим звукам. Даже в шуме он мог услышать нечто необычное. Вначале он не придал значения происходящему, сосредоточенно рассматривая карту при свете факела. Но внезапно услышал, как после ровного марша патруля кто-то осторожно приближается к его палатке. Колыхались травы, дул ветер. Чжао Гуанъи потушил факел, закрыл глаза и стал прислушиваться. Шорох становился всё ближе, словно двигался сзади, прямо от самой палатки. Он резко обернулся — между ним и невидимым посетителем не было ничего, кроме тонкой ткани. «Что за тайная встреча? Кто бы это мог быть?» В глазах Чжао Гуанъи мелькнул холодный свет, и в этот момент он заметил, как через щель под пологом палатки в помещение просунули что-то. При свете факела он разглядел — это был свёрнутый лист бумаги. Он остался неподвижен. Снаружи послышались удаляющиеся шаги. Наконец Чжао Гуанъи наклонился, поднял письмо и сразу же развернул его. В палатке не было никого, кроме него. Всего лишь короткая записка:    «Сегодня в час Крысы — в лесу позади. Нужно поговорить». Подпись — один иероглиф: 王 «ван».  *** Примечание переводчика. Час Крысы (子时, zǐ shí) — с 23:00 до 01:00 ночи. Начало нового дня, пик энергии Инь, рождение энергии Ян. Потенциал, плодовитость, ум, начало. Влияет на поздние годы жизни, детей и внутренний мир. В это время нужно уже отдыхать, чтобы набраться сил на грядущий день. *** Чжао Гуанъи сразу понял: это, должно быть, от Ван Жао. После неудачного покушения с ядом многое требовало объяснений. Хотя Ван Жао и не встречался с ним лично, но если Чжао Куанъинь всё ещё жив, он не отступится. А если Чжао Куанъинъ одержит победу в этом походе и вернётся с почестями, контроль над ситуацией для Ван Жао будет окончательно утрачен. Такие люди, как Ван Жао, не желают мириться с потерей власти. Ему недостаточно того, что годы берут своё — он не готов уйти в тень. И вот, в тишине ночной палатки, Чжао Гуанъи держал в руках тайное послание и размышлял. Идти или не идти? Он размышлял, погружённый в свои мысли, но вдруг понял: так и не смог стать тем самым ребёнком. Сколько бы он ни старался научиться опираться на других, доверять — он всё равно оставался не тем, кем был тот мальчик. Цзян Чжэн не был настоящим Чжао Гуанъи. Если бы это был тот самый ребёнок, сегодняшние события сложились бы иначе. Он не колебался бы ни секунды — без тени сомнения рассказал бы своему старшему брату всё, абсолютно всё. Ведь он всегда полагался на Чжао Куанъиня. Факел он отложил в сторону — пламя капало воском, словно кровавые слёзы, стекающие из вечного огня. Как будто тот свет, что горит лишь потому, что люди возлагают на него слишком много надежд. Они приносили масло день за днём, не зная, действительно ли кто-то получает защиту свыше, или просто хотели увидеть хоть какой-то свет во тьме. Возможно, даже тот ребёнок в конце концов желал себе немного надежды. Но ведь сама надежда порой таит в себе столько разочарования. Апрельская погода не холодна, но сквозь ткань палатки доносится лёгкий, почти невидимый ветер. Ночью он усилился. Чжао Гуанъи внезапно протянул руку к огню. На самом деле он не был горячим — внешнее пламя ещё долго не обжигает кожу. В детстве они часто добавляли масло в лампады, когда было совсем скучно, и играли в смелость: кто дольше выдержит руку в огне, кто решится подставить ладонь ближе. Теперь же, протянув руку, он не чувствовал даже намёка на тепло. Когда он наконец спрятал письмо во внутренний карман, он сидел как в оцепенении, уставившись в одну точку. Мысль, страшная и глубоко запрятанная, неслышно проросла внутри, лишая его всякой возможности передумать, лишая времени на колебания. Он вдруг начал вспоминать ночи в храме Аньгун. Как страшно. Чжао Куанъинь, положив голову на стол, слегка прикрыл глаза. Ему нужно было ждать до часа Крысы. За пределами главной палатки факелы трепетали на ветру. Ночь была тихой. Группа солдат прошла проверкой в строгом порядке. Последний в ряду неожиданно замедлил шаг, и постепенно отстал от товарищей. Пройдя мимо центральной палатки левого крыла, он внезапно юркнул в тень рядом с барабанной стойкой. Высокий барабан отбрасывал чёрные длинные тени на землю, и солдат идеально слился с ними. Убедившись, что никто не заметил исчезновения одного из них, он осторожно приблизился к задней части палатки, присел и потянулся, чтобы положить письмо — секретное послание от командующего, которое ему велели доставить тайно. Но в этот самый момент из тени выскользнула фигура — стремительная и бесшумная. Одной рукой она зажала ему рот, другой — схватила за руку с письмом. Солдат расширил глаза от ужаса, хотел закричать, но не мог — голос был заглушён. И не имело смысла привлекать внимание, ведь дело было явно нечистым. Он застыл на месте, не в силах разглядеть лицо нападавшего. Почти казалось, что всё раскрыто… но вместо того, чтобы забрать письмо, человек за его спиной не шевелился. Он просто держал его в том же положении, не произнося ни слова, позволяя солдату продолжить свою задачу. Даже через доспех он протянул руку, сжал пальцы солдата и буквально помог ему сунуть письмо в нужное место. Внутри не было слышно никаких звуков. Когда солдат, дрожа всем телом, позже, в укрытии леса, бормотал: «Это не моё дело», страх чуть не лишил его рассудка. Никогда бы он не подумал, что встретит Чжао Куанъиня, но, возможно, должен был догадаться: только он мог действовать так быстро и точно. Под лунным светом мужчина с чёткими чертами лица выглядел совершенно спокойно. Он бросил солдата на землю, будто мешок с тряпьём, затем вытащил меч. Одним движением он мог бы лишить того жизни. Молодой солдат сразу же упал на колени, ноги подкосились. В глазах Чжао Куанъиня проскользнуло презрение: — Он действительно сошёл с ума, раз отправил такого, как ты, доставлять письма. — Я... я... я... После долгой паузы солдат не мог вымолвить ни единого связного слова, особенно под холодным блеском клинка. Чжао Куанъинь внезапно продвинул остриё вперёд на один цунь — солдат испуганно зажмурился, вдохнул резко, думая, что сейчас увидит бога смерти. Но следующим движением Чжао Куанъинь резко развернул клинок в сторону камня рядом и неспешно сел на него: — Ладно. Открой глаза. Я тебя не убью. Солдат судорожно закивал, снова и снова кланяясь. От таких людей даже меч может запачкаться. Ни капли духа, ни капли веры в себя. Чжао Куанъинь вздохнул с лёгкой досадой и продолжил допрос: — Расскажи всё, что ты знаешь, — произнёс Чжао Куанъинь. Голос его был тих, но в нём чувствовалась скрытая угроза. Солдат судорожно сглотнул: — Я… я ничего не слышал… — Это правда? Или ты просто рад, что остался жив? Остриё меча снова приблизилось к его горлу, холодом касаясь кожи. — Нет! Не надо! — он внезапно рухнул на землю, дрожа всем телом. — Я только услышал слово «в час Крысы», больше ничего не знаю! Клянусь, даже если меня убьют — больше я ничего не слышал! Чжао Куанъинь немного помолчал. Действительно, даже такой глупец, как Ван Жао, не стал бы раскрывать свои секреты перед простым солдатом. Он вздохнул, отвёл меч и протянул руку, чтобы поднять того. Солдат инстинктивно отшатнулся, делая шаг назад, готовый снова пасть на колени. — Я сказал — встань. — Да! Господин генерал! — тот выпрямился, будто застыл в строю. — Слушай внимательно: как ты вышел — так и вернись. Никому ни слова. Скажи, что доставил послание, и дорога была спокойной. Ни единого намёка на происшествие. Понял? — Понял! — зубы у него стучали, как будто он замерзал. — Хорошо. Ведь человек жив лишь до тех пор, пока не перестаёт понимать опасность. Некоторые знают слишком много — и гибнут. Другие знают слишком мало — и тоже. Оба пути коротки. С этими словами он медленно развернулся, пряча меч в ножны, не оборачиваясь. В темноте никто не видел, как он усмехнулся. Под лунным светом ряды палаток стояли плотно друг к другу. Завтра начнётся война — тысячи ли пламени и дыма. Но всего несколько дней назад он ещё мог ощутить запах изумрудного персика — едва уловимый, нежный аромат. Теперь же на нём остались только терпкий дух красного дерева и запах пота и стали. «Ты знал слишком много». «А я? Что же я знаю?» У самой центральной палатки своего отряда Чжао Куанъинь внезапно повторил движения того самого солдата — бесшумно скользнул в тень барабана. В темноте его лицо было не разобрать. Он ждал, терпеливо, как охотник, до часа Крысы. Хотя и не знал, что именно там произойдёт. Всего в одном шаге от него, за пологом палатки, внутри отдыхал Чжао Гуанъи — тоже ждал. Каждый из них преследовал свой страх, свою одержимость. Северный ветер усилился с наступлением ночи. Ожидание тянулось долго, мысли невольно уводили в сторону. Одетый в доспехи человек облокотился на барабанную стойку, медленно протянул руку за спину — к своему мечу. Там лежал предмет, завёрнутый в ткань — длинный, но не очень прочный. Он боялся, что в дороге он может потеряться, сломаться, исчезнуть. Хотелось оставить его дома, пусть ждёт его возвращения. Почти уже выйдя за ворота, он вернулся, чтобы взять его. Это не в характере Чжао Куанъиня — но это было по-человечески. Раньше он смеялся над тем, как кто-то может быть таким слабым, чтобы привязываться к вещам. Теперь же сам стал таким. Иногда ему хотелось бы иметь хоть какую-то связь, какой-то повод, чтобы не быть свободным. Потому что свобода без привязанностей — это и есть настоящее одиночество. Если нет ничего, что тебя удерживает, то ты можешь пойти куда угодно, сделать что угодно. Но это не благословение. Когда он думал, что потерял Чжао Гуанъи, он считал, что, найдя его, получит опору. Что сможет сказать себе: нельзя умирать, ведь брат ждёт меня. А теперь, когда нашёл, понял, что кое-что уже не вернуть — например, тот взгляд ребёнка, который верил в него безоговорочно. Да и сегодня, ради поисков брата, он навлёк на себя столько опасности. Теперь он не доверяет ему. Он стоит здесь, в тени, наблюдая за собственным родным братом, желая понять, на что тот способен. Не больно, не страшно — просто немного жаль. «Ты — моя плоть и кровь, но и ты не можешь меня остановить». «Тогда что остаётся?» Только хранить последние следы, которые ещё можно перепроверить. Только дышать ароматом красного дерева, пока он ещё рядом. Только беречь эту шкатулку, как последний кусочек чего-то настоящего. Поэтому он положил её рядом со своим мечом. «Если я погибну — пусть и твой дух разобьётся вместе со мной». Человек внутри палатки слегка прищурился, протянул руку и взял браслет — тот заколыхался в свете свечи, как будто танцевал. — Такая важная вещь… и он всё же отдал её кому-то другому. Даже когда я спрашивал его об этом, он ни капли не сожалел. Чжао Гуанъи, Чжао Гуанъи… посмотри, возможно, ты для него и не был так важен, как ты думал. — Если бы я рассказал тебе всё это, ты бы снова заплакал? Он сидел на стуле и вспоминал, как тот ребёнок плакал в те времена — с теплотой и беспокойством. — Дурак ты… совсем не весёлый. Но я перед тобой в долгу. — С того самого дня, когда ты в первый раз ударил в муюй, я стал должен тебе целую жизнь. Этот долг слишком глубок, слишком искренен — потому мы до сих пор остались запертыми в храме Аньдун. — Будет ли сегодня ночью кто-то добавлять масло в вечный огонь? Наступил час Крысы. Ветер завывал в темноте. Чжао Гуанъи оставался внешне спокоен. Он встал и вышел из палатки. Двое стражников, увидев его, ничуть не удивились. — Если старший брат вернётся, скажите ему, что я долго ждал, — произнёс он. — Полагаю, у него много дел с Его Величеством, поэтому я отправился в свою палатку. Голос его был невысок, но достаточно громок, чтобы человек за барабаном услышал каждое слово. Чжао Куанъинь видел, как Чжао Гуанъи действительно вышел из палатки ровно в час Крысы, и сердце его наполнилось тревожной пустотой. Он последовал за ним. Чжао Гуанъи направился в лес, где раньше он допрашивал посланника.   И Чжао Куанъинь пошёл следом. «Он шёл недалеко, но чувствовал себя напряжённее, чем в день битвы. Наблюдая, как силуэт брата исчезает в темноте, Чжао Куанъинь внезапно почувствовал, как его уверенность начинает колебаться».  «Даже если я узнаю всё… что тогда?». Именно в этот момент Чжао Куанъинь вдруг осознал: смелость Ли Хунцзи тоже достойна уважения. Пусть даже его «убей» был написан неуверенно — он всё равно закончил предложение.  *** Снова разрушен покой родины  Ночь без звёзд — лишь ветер в шторах,   Тихий шаг — и след ушёл.   Платок мой ал, но не от вина,   А от сердца, что болит одиноко. Он ушёл, не взглянув назад,   Тень его — как дым в ночи.   Я всё ещё жду за ставнем свет,   Но любовь не возвратит тех дней. Что сильнее — меч или платок?   Он смеётся, не глядя в глаза.   Зачем тогда я шила уток,   Что теперь одна плывёт в воде? Душа трепещет — как свеча на ветру,   Любовь — как луна: то есть, то нет.   Он сказал одно — думает другое,   И сердце моё — в пепле надежд. *** 夜静无星月，   风摇帐影斜。   帕轻藏旧泪，   血冷绣鸳鸯。 人去空回首，   尘深掩玉骢。   灯残香未歇，   独倚望归鸿。 剑寒心亦冷，   语薄意难通。   谁解凭栏处，   情如断雁风？ 魂梦犹相系，   愁肠百转中。   此身非我有，   心付碧云东。 Narinamc