Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Тысячи лет минули с тех пор — кто-то окропил пески кровью сражений. А платформа Фэнхуан всё так же стоит, пережив весеннее цветение абрикосов. Даже монастырь Аньдун, выдержавший шторм, по-прежнему тихо возвышается на севере столицы Цзиньлинь. Где-то глухо прозвучал колокол. По дороге к монастырю медленно приближалась повозка. Узоры драконов на занавесе — знак высокого происхождения. Но никакой помпы, никакого величественного шествия. Маленький извозчик спрыгнул с подножки и осторожно откинул занавес, чтобы помочь выйти тому, кто был внутри. Тот, ступая мягко, шаг за шагом направился к храму. Он был одет просто — в одеждах нежно-изумрудного цвета. Следом шёл Пяопэн — его слуга. — Ваше Высочество, зачем идти сюда лично? Достаточно было бы послать кого-нибудь, чтобы разузнать. Ли Цзунцзя покачал головой. Целый день он не мог вырваться из стен императорского двора, и только с наступлением сумерек нашёл время. Последний узор внутри деревянной шкатулки — вот что привело его сюда. «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов» — вершина великолепия той эпохи. Что ж, если он скрывается в монастыре, это, наверное, знак небес. Даже самый жаркий огонь в конце концов превращается в холодную золу. Даже самая прекрасная женщина не спасёт страну. Лучше бы не встречать красоты, что ведёт к гибели. В юности Ли Цзунцзя искренне стремился к буддизму, но как можно уйти от мира, если ты рождён среди роскоши и власти? Желания, противоречащие судьбе, не сбываются. Иногда тебе не дают даже права выбора. Его глаза всё так же безмятежны, в них нет тревоги. Он скромно постучал в дверь. Молодой послушник открыл её не сразу — он явно был раздражён, ведь уже прозвучал колокол, и никто не должен беспокоить монастырь в это время. Мальчик высунул голову и махнул рукой: — Приходите завтра. Разве вы не слышали, как прозвучал колокол? Ли Цзунцзя улыбнулся: — Простите, у меня дело к настоятелю. Не могли бы вы сообщить ему? Пяопэн нахмурился и подошёл ближе: — Посмотри хорошенько, кто к вам пожаловал! Быстро иди зови настоятеля. Послушник наконец разглядел гостя. Перед ним стоял человек в изумрудных одеждах, волосы его были аккуратно стянуты золотым шнуром. Взгляд был не таким, как у других. — Амида Будда… — только тогда мальчик понял, что перед ним — шестой принц, недавно получивший титул принца У. Будущий наследный принц.  Он поспешно скрылся в монастыре, чтобы сообщить новость. Монастырь Аньдун — главный в Цзиньлине и всегда поддерживал тесные связи с императорским двором. Монахи здесь участвовали в ритуалах, благословляли императора и сопровождали его в различных церемониях. Обычно визиты из императорского двора сопровождались пышным шествием, и простому народу вход был запрещён. Но сегодня — необычное время, и появление принца У застало настоятеля врасплох. Ли Цзунцзя не спешил объяснять свою цель. Он почтительно поклонился, сложив ладони, и направился к залу, где стоял буддийский алтарь. Там он аккуратно поставил палочку благовония. Когда огонь ожил, поднялась тонкая струйка дыма. *** «Река течёт, воды её бурлят. Как далеко от юга до севера?» Тем временем в походном шатре... Кровь. Её было слишком много. Сознание плыло, как осенний лист на воде, но он цеплялся за жизнь судорожно, будто раненый зверь. Лекари дрожащими руками рассекали пропитанную кровью ткань — их пальцы скользили по окровавленному металлу доспехов.  Удар Ван Жао. Страшный. Точно рассчитанный. Смертельный... если бы не доспехи, принявшие на себя ярость клинка. Они согнулись, треснули, но выстояли — как и их хозяин. Без этой защиты клинок прошел бы сквозь плоть и кости, как горячий нож через снег. Судьба оказалась благосклонна. Рана была тяжелой, но не смертельной. В жилах еще текла сила, а в сердце — ярость. Император неоднократно приходил навещать его, обеспокоенный его состоянием. Чжао Куанъинь лежал на лежанке, на лице его была усталость. — Ничего страшного, просто получил удар мечом, — сказал он, когда лекари, наконец, ушли. Рядом с ним остался Чжао Гуанъи. Он только что положил окровавленную тряпку в сторону, когда услышал эти слова. — Старший брат, отдыхай. Я уже доложил обо всём Его Высочеству. Ван Жао будет наказан. Чжао Куанъинь получил рану в левую часть груди. К счастью, удар был неточным, и сердце осталось невредимым. Его перевязали, и движения были немного скованы. Он нахмурился, дотронувшись до узла на перевязи: — Слишком туго завязали — завтра и меч не вытащить. — Скажу по-простому — сегодня ты едва не умер, а всё ещё шутишь? — Чжао Гуанъи поспешил остановить его руку. — О моём ранении ни в коем случае нельзя никому рассказывать, иначе это сильно подорвёт боевой дух войска.   — Слушаюсь, старший брат. Чжао Гуанъи следил за тем, как Чжао Куанъинь наконец-то лёг и перестал думать о том, чтобы разорвать повязку. Только тогда он смог перевести дыхание и сел рядом. Этот день действительно напугал его. Почему — он и сам не мог объяснить. Но ношение этого браслета словно означало, что он не может просто отпустить всё.А если в один день Чжао Куанъинь действительно уйдёт, то, без опоры, какой смысл будет у существования Чжао Гуанъи? Когда Чжао Гуанъи увидел, как меч вонзается в грудь старшего брата, он искренне не хотел, чтобы тот пострадал. Он думал, что всё это связано лишь с тем, что Чжао Куанъинь помог ему выйти из монастыря Аньдун, а в будущем, возможно, если Чжао Куанъинь и вправду достигнет великих высот, Чжао Гуанъи тоже сможет рассчитывать на своё место. Но в критический момент сердце человека понять невозможно. По крайней мере, сейчас Чжао Куанъинь не может просто вот так пасть. Чжао Гуанъи зажёг свечу — именно той рукой, на которой был браслет.   — Старший брат, почему ты вдруг обернулся? Сейчас нет никого, можешь сказать прямо. Чжао Куанъинь медленно закрыл глаза:   — С Ван Жао всё произошло неожиданно. Я просто не успел подумать и инстинктивно обернулся. Чжао Гуанъи немного помолчал, затем снова заговорил:   — Я знаю, что у старшего брата были свои причины. Твоя выучка не настолько плоха, чтобы ты не смог разобраться в ситуации. Если бы ты не двигался, сердце бы точно не задели. Мужчина, облачённый лишь в нижние одежды, лёг на циновку и чуть покачал головой. Кровь всё ещё просачивалась сквозь повязку на груди.   — Просто было кое-что, что хотелось защитить. — Это то, что ты всегда носишь с собой? — спросил Чжао Гуанъи. Чжао Куанъинь кивнул, но больше не стал ничего объяснять. Чжао Гуанъи бросил взгляд на предмет, висевший на стене шатра. Он был аккуратно завёрнут в ткань, будто был важнее даже меча. В этот момент у Чжао Гуанъи вдруг мелькнула мысль, и он сказал:   — Оказывается, то, что старший брат держит в сердце — важнее этого браслета. Эти слова заставили Чжао Куанъиня раскрыть глаза. Он подарил один из деревянных браслетов Ли Цунцзя в тот день, когда его сердце было полно скорби и отчаяния. Это был своего рода обет, данное друг другу обещание. Увидев нынешнее состояние Чжао Гуанъи, он почувствовал и боль утраты, и тяжесть вины. — Старший брат действительно виноват перед тобой. — Нет, старший брат никогда не предавал Чжао Гуанъи. Так было много лет назад, так остаётся и сейчас. Но ты сам говорил, что настоящий мужчина должен помнить о своих целях и не поддаваться посторонним влияниям. С этими словами он встал и направился к тому месту, где висела завёрнутая вещь. Чжао Куанъинь не знал, что тот задумал, и молча смотрел на его действия. Когда он хотел было что-то сказать, Чжао Гуанъи внезапно резким движением сорвал предмет с крепления. Чжао Куанъинь не выдержал: — Гуанъи! Чжао Гуанъи держал в руках узкий предмет. Подкинув его в руках, он уже почти всё понял.   — Старший брат, не сердись на меня за дерзость, просто я слишком любопытен. Хотелось узнать, что же это за вещь такая, которая так отвлекает тебя, что ты даже готов… Его пальцы дрогнули, и ткань, покрывавшая предмет, упала. — …отдать за неё жизнь. Это был свиток. Чжао Куанъинь пристально посмотрел на него. В итоге оба вздохнули. *** В монастыре Аньдун пламя в руках Ли Цунцзя вдруг погасло. Он зажёг его снова и поклонился Будде. В конце концов, человек желает лишь одного — спокойствия в этой жизни. Думать о высшем освобождении или бессмертии — не для простых смертных. Его желание было простым — не такое уж большое, чтобы принести благо всей стране, и недостаточно высокое, чтобы просить у небес покровительства. В этой жизни он всего лишь просил, чтобы юг и север остались в разлуке, но сердца оставались в покое. Пусть юг цветёт, пусть север стелется снегом, — в этом мире слишком много чувств, чтобы их можно было удержать.   Не видеть — значит не вспоминать. — Уважаемый настоятель, вы слышали о «Танце радужных одеяний и перьевых шлейфов», дошедшем до нас с прошлых времён? Мастер Цзиньхуэй стоял рядом с буддийской статуей. Золотой свет мягко падал на него. Он давно устал от всех этих внутренних и внешних связей императорской семьи, которые всё глубже затягивали монастырь в водоворот мирских дел. Он не испытывал желания ни к чему, не хотел говорить больше, чем нужно. — Храм Будды — место чистое и спокойное. Не для мирских дел.  — Конечно, это было не совсем правильно, но я получил сведения, что этот обрывок нот, возможно, был найден в храме во время войны. Именно поэтому я и пришёл просить о помощи. — Этот обрывок я действительно видел собственными глазами, — кивнул настоятель Цзиньхуэй. — Однако он достался нам много лет назад — случайно, от ребёнка, который тогда жил в монастыре. Такие вещи не подходили для хранилища сутр, поэтому мы не придали ему особого значения. — Получается, он всё ещё может находиться у кого-то из монахов? — спросил Ли Цунцзя. — Похоже, да. Но, к сожалению, тот юноша недавно ушёл из монастыря, и его нынешнее местонахождение неизвестно. — Так… — Ли Цунцзя постарался скрыть разочарование. — Можно ли узнать его имя? — Он не принимал обета, но вырос в нашем монастыре. До сих пор носит мирское имя, — настоятель сложил ладони. — Его имя — Цзян Чжэн. Так вот… снова опоздал. Если бы он раньше разглядел надпись на той шкатулке, возможно, уже нашёл бы тот самый свиток. И смог бы хоть немного облегчить тревогу Эхуан. Делать нечего — Ли Цунцзя покинул монастырь. Сев в повозку, он молчал. Пяопэн, не скрывая раздражения, пробурчал: — Какой смысл прятаться в монастыре, если ты всё равно уйдёшь? Даже если он в пути — найти его не так уж сложно. Ли Цунцзя не стал переспрашивать, лишь повторил про себя: — Цзян Чжэн? Обычное имя. — Обычное — не беда. Всё можно устроить. Разослать людей по округе — дело нехитрое. Видно, парень давно мечтал сбежать из монастыря. Неудивительно, что он воспользовался этим свитком как способом начать новую жизнь. Ли Цунцзя задумался. Слова Пяопэна имели смысл. Если этот свиток действительно стоит целое состояние, то вполне возможно, что юноша нашёл способ его использовать. — Пяопэн, по возвращении распорядись: пусть ищут молодого человека по имени Цзян Чжэн. Если кто-либо увидит его с какой-либо ценной находкой — привести его ко мне. — Слушаюсь. Некоторое время в повозке царила тишина. За окном сгущались сумерки, колёса катились по улицам Цзиньлина — оживлённым торговым кварталам, где в весеннем воздухе смешались запахи цветов и благовоний. В окнах певческих домов мелькали огни, звучали песни, девушки в ярких одеждах, смеясь, переходили с улицы на улицу, бросая взгляды на проезжающую роскошную повозку. Сквозь занавеси не было видно, кто внутри — лишь тень, неподвижная и задумчивая. — А, да… — вдруг нарушил молчание Ли Цунцзя. — Сегодня утром отец велел мне срочно прийти во дворец. Я так и не успел заглянуть домой. Как там моя жена? — Госпожа… — Пяопэн замялся. — Её простуда прошла, но, по словам Лючжу, она всё ещё беспокойна. Лекарь прописал успокаивающий отвар, но она не пьёт его. Лючжу наливает, а она не прикасается. — Слуги уже привыкли к тому, что за дворцом следят со всех сторон. Но мне всё равно, — мне важнее её здоровье. — Скажу честно, в тот день, когда вы ушли, Лючжу сказала, что с ней что-то не так. Вы же её оставили одну, даже не проверили, как она. Пяопэн чуть сжал кулаки, оправдываясь: — Лекарь говорит — простуда. Но погода в апреле не такая уж холодная. И Лючжу тоже сказала, что ничего особенного не было. Ли Цунцзя, немного уставший, прикрыл глаза, опираясь на стенку повозки. Но, услышав, как голос слуги становится всё тише, встрепенулся: — Говори всё, как было. — Хорошо, — Пяопэн глубоко вздохнул. — Я тоже думал, что было странно заболеть в такую погоду. Потому и расспросил Лючжу. Она сказала, что в тот вечер у вас был пир, и вы ночевали не дома. Она с другой служанкой дежурила у дверей. Потом, увидев, что служанки уснули, отослала их всех. Сидела одна, дремала… и вдруг услышала, как госпожа внутри что-то сказала. Она не разобрала слов, вошла — оказалось, что госпожа не спала. Было уже за полночь. Ли Цунцзя нахмурился. Внутри что-то сжалось. Он знал этот взгляд — взгляд человека, потерянного между реальностью и воспоминаниями. — Говори дальше. — Лючжу удивилась, попыталась уложить её спать, но госпожа смотрела на курительницу и сказала, что дым иссяк. Лючжу пошла за новым, решила, что это просто суета. А когда вернулась с палочкой сандала, госпожи в покоях уже не было. — Почему никто мне не сказал? — голос Ли Цунцзя стал глубже, холоднее. — Потом Лючжу не посмела говорить, побежала искать. Нашла её в саду. Вид у неё был странный. Лючжу умоляла вернуться, и госпожа согласилась. Утром же она приказала никому не рассказывать. Сказала, что просто вышла на свежий воздух и простудилась. За окном — ярмарка, улицы полны жизни, в воздухе — весна и цветы. А внутри — тень, глубокая и непроницаемая, молчаливый взгляд вникуда. Он вдруг протянул руку и сжал бусину с узором дракона, висящую у него на шее.   Сердце его дрогнуло. — Эхуан… — тихо произнёс он это имя, ощущая, как тяжело ей носить свою ношу. Он знал, что не в силах облегчить её боль. И давным-давно утратил право быть тем, кто может её утешить. — Поезжай обратно и приведи Лючжу, — сказал Ли Цунцзя. Пяопэн кивнул и ушёл, оставив за собой тишину. *** Северный военный шатёр. Всё в нём — строгость полотна, величие доспехов, тени огня и аромат сандала. Чжао Гуанъи внимательно смотрел на портрет. Тот, кто на нём был изображён, не поддавался обычному описанию — ни словами, ни взглядом. Он вспомнил силуэт у подножия платформы Фэнхуан — движения, полные грации, от которых невозможно было отвести взгляд. Эта картина была поистине великолепна, но в ней не хватало одного — взгляда. — Старший брат, это всего лишь портрет. Чжао Куанъинь усмехнулся. Лёжа с раной, он смотрел в огонь, словно там, в пламени, пряталась правда, которую он не мог произнести вслух. На его груди всё ещё виднелась тёмная полоса повязки, а в свете свечей ярко выделялась изумрудная ткань одежды на картине. Весь шатёр, окрашенный в серые тона, вдруг стал глубже, тише — словно в нём проснулась душа. Запах сандала стал ощутимее. — Всего лишь портрет… но мне не хочется его уничтожать. Дай сюда, хочу рассмотреть. Мужчина, стоявший у края, вдруг шевельнул пальцами — и картина оказалась свёрнута. — Не хочешь её уничтожать? Тогда что насчёт этого браслета? — Гуанъи, зачем?.. Ты же знаешь, старший брат не имел в виду ничего дурного. — Не имел? — Чжао Гуанъи взял портрет в руки, но не отдал брату, а сел на стул и, задумчиво покачивая свитком, продолжил: — Этот браслет — наш знак, наша связь. И ты знаешь, что он не обычный. Как ты мог отдать его просто так? Он покачал свитком: — Такая важная персона? Чжао Куанъинь молчал, и в этом молчании была целая вселенная — боль, память, любовь и усталость. — Ты ведёшь войско, а сердце всё равно занято портретом. Тогда позволь мне… Он поднял картину над огнём. Пламя слабо колыхнулось. Чжао Куанъинь, лёжа, не проявил ярости. Его глаза были полны усталости и сожаления. Он вспомнил платформу Фэнхуан. Возможно, самое горькое воспоминание в его жизни — ночь на платформе Фэнхуан. Иногда он спрашивал себя: зачем? Ответа не было. Когда Ван Жао вонзил меч ему в грудь, Чжао Куанъинь не почувствовал ничего, кроме уважения к Ли Цунцзя. Он просто инстинктивно обернулся — чтобы портрет не пострадал. Ли Цунцзя… человек, чей образ — словно тень, лёгкая улыбка, прыжок с высокой башни, один кубок вина, один рыболовный крючок, запах сандала под деревом той ночью… всё это — вещи, которые невозможно удержать, но которые, как огонь, разгораются в сердце. Картина приближалась к пламени. Чжао Куанъинь был всё так же спокоен, но вдруг произнёс: — Гуанъи, не веди себя как мальчишка. Отдай портрет. Рука Чжао Гуанъи замерла, но он всё же покачал головой. — Всего лишь портрет. Он ничего не значит. Сожги его — и ничего не изменится. Чжао Куанъинь медленно приподнялся, опираясь на край циновки. Чжао Гуанъи не остановился. Пламя коснулось угла свитка. И вдруг — свеча погасла. Что-то ударилось о полотно. Чжао Куанъинь лишь чуть шевельнул пальцем — и огонь угас. — Гуанъи, я знаю, что ты заботишься обо мне. Но это не просто портрет. Чжао Гуанъи опустил картину, поднял то, что погасило пламя. Это была сломанная бусина от чёток. Его взгляд потемнел. Он сжал её в кулаке. На циновке Чжао Куанъинь пошевелился — рана заныла, но он лишь дважды стукнул себя по груди, будто прогоняя боль. — Ван Жао действительно решил пожертвовать собой. Он заметил, как брат замялся, увидев чётки, и усмехнулся: — Гуанъи, я знаю, что ты беспокоишься. Но ты — мой родной брат. Все эти годы я искал тебя. Теперь мы наконец вместе. Я дал слово — и сдержу его. В будущем мы не будем стоять ниже других. — Но ты будешь связан этой картиной. Чжао Куанъинь снова откинулся на подушку. Закрыл глаза, но через мгновение открыл их и посмотрел на брата. — Это чётки с того дома в Лучжоу. Помнишь? Та кухня, где мы жили. Чжао Гуанъи только и мог, что кивнуть.  — Я…   На бусине отчётливо выделялась выгравированная половина лотоса — символ столь мрачных замыслов.   — В смутные времена сердца людей нестабильны, — тихо произнёс Чжао Куанъинь. — Нельзя ни на кого взваливать вину. Мы оба делали то, что отдаляло нас друг от друга.   Он немного помолчал, давая словам осесть:   — Я отдал браслет. А ты когда-то колебался — следовать ли за заговором Ван Жао или остаться верным крови. Таким образом, мы квиты. Но с сегодняшнего дня подобное больше не повторится.   В его голосе, особенно к концу фразы, звучала почти клятва.   Чжао Гуанъи взял свиток, ощутил его вес в ладони — и горько усмехнулся:   — Старший брат, я просто хотел понять… насколько важен этот портрет.   Чжао Куанъинь взвесил его в руке, усмехнулся, но в этой усмешке не было радости:   — Не тяжелее одной бусины.   — Эту картину нарисовал для Ли Цунцзя его брат, Ли Хунцзи. Но сердце Ли Хунцзи никогда не сравнится с тем, что связывает нас.   Чжао Гуанъи отвернулся, чтобы налить вина.   — А как же тот, что на портрете?   Он стоял к циновке спиной, разливал вино и не увидел, как в глазах Чжао Куанъиня на мгновение мелькнула тень — глубокая, мрачная, мимолётная, как дуновение ветра.   — Разве она может быть сравнима с судьбой страны? *** 静夜沉香绕绣帘 伊人独倚望归帆 心如烛影摇还灭 一缕深愁入梦函 疏影横斜留旧忆 风过回廊响玉簪 君似远山轻雾去 空留香气满衣衫 池寒月落人无语 旧誓如烟散晓岚 欲唤芳名声渐远 唯闻风外响金簪 情似孤鸾栖未定 羽翼犹残梦江南 君行万里烽烟路 春色遥遥不可谙 *** Тихий вечер, сандал стелется сквозь занавес Она одна ждёт, глядя вдаль, где парусов след Сердце — как пламя свечи, что дрожит и мерцает Одна глубокая скорбь таится в мечтах Редкие тени косо ложатся — как воспоминания Ветер в коридоре звенит, как нефритовая заколка Ты ушёл, словно лёгкий туман за горы Оставил лишь аромат на одежде моей В пруду холодно, луна ушла — молчит человек Клятвы наши рассеялись, как дым в утреннем тумане Хочу окликнуть имя — но голос удаляется Слышен лишь звон золотой заколки в ветру Любовь — как одиночный феникс, ещё не обретший гнезда Крылья его ещё слабы, он мечтает о Цзиньлине Ты идёшь сквозь войны, за тысячи ли А весна — лишь далёкая, недосягаемая мечта Narinamc